Времена Хокусая

Более серьезным было положение в судебных органах и нотариальных конторах. Уже возникли споры о самых различных документах на недвижимость. Сразу нашлись сотни ловкачей, заявивших права на чужую собственность. Наиболее наглые и предприимчивые вторгались в чужие особняки, пытались вышвырнуть на улицу законных владельцев и грозили им судом. Но что сейчас мог сделать суд? Тюрьмы бушевали. Закоренелые преступники, приговоренные к многолетнему заключению, прикидывались невинными овечками и требовали пересмотра дела.

Таким же безотрадным было положение на всех предприятиях, где незадолго до этого происшествия начались забастовки. Лишившись протоколов собраний, зафиксированных на бумаге требований и деклараций, а также анонимок и доносов, люди уже не могли разобраться, что к чему.

Но самый тяжкий, самый сокрушительный удар обрушился на учебные заведения, научно-исследовательские институты и издательства.

О фирмах, производивших бумагу, не стоит и говорить. Они агонизировали. Правда, среди их руководства находились такие идиоты, которые радовались, что цены на бумагу подскочат. Потом выяснились истинные размеры бедствия: процесс производства бумаги, начиная с первичной обработки сырья, стал химерой. Тутто уж они окончательно скисли — вешайся, да и только!

А издательское дело! Ведь на прилавках и полках книжных магазинов не осталось ничего, абсолютно ничего! Ни одной книги, ни одного журнала, ни одной самой завалящей брошюрки! Я вспомнил пестрые разноцветные обложки, пахнущие свежей типографской краской страницы, и мне стало дурно… Впрочем, мы, газетчики, тоже умерли. Кое-как еще держались лишь редакции, оборудованные коротковолновыми приемниками.

И тут я подумал: что же будет с человечеством? Ведь вся наука, вся культура безвозвратно исчезли. Не только в Японии, но и во всем мире опустели библиотеки. Превратились в прах все многотомные издания, все письменные документы, астрономическое число словарей, справочников, научных работ, исследований…

Нет, я не могу этого вынести! Фу-ты, как кружится голова! К горлу подступила тошнота, я закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья.

Бумага!

Подумать только, на каком хрупком материале базировалась человеческая культура! Более четырех тысяч лет, с тех пор как изобрели папирус, люди доверяют свои знания, свои духовные достижения этим ничтожным листочкам, с поразительной легкостью поддающимся разрушению. На них запечатлевались самые дерзкие вспышки мысли, тончайшие движения души… И вот бумага исчезла. И человечеству не на что опереться, человеку нечем подтвердить, что он человек. Он снова голый и примитивный, пещерный житель, беспомощный перед устрашающими силами природы. Только сейчас я начал понимать, как велико значение крошечной газетной заметки и клочка простой оберточной бумаги…

…А немой телевизор продолжал работать, На экране популярный обозреватель тыкал указкой в черную доску, исписанную неровными, неуклюжими буквами.

«Дорогие зрители, просим вас сохранять спокойствие! Причины этого необычного явления еще не установлены. Однако правительство срочно принимает все необходимые меры. Бумажные денежные знаки пропали, но работники министерства финансов, основываясь на памяти друг друга, подготавливают проект выпуска новых денег в звонкой монете… Вклады сохраняются и обеспечиваются в тех случаях, когда расхождения в сумме, указанной вкладчиками и названной банками, не превышают пяти процентов. Правительство полностью берет на себя обеспечение вкладов. Дорогие телезрители, помните, что на этот раз вам не остается ничего другого, как только поверить обещанию правительства…

…Дорогие зрители! Мы обращаемся к вам! Речь идет о восстановлении утраченной культуры. Напрягите вашу память. Она единственный источник знаний. Все, что вспомните, запишите на чем угодно — на стене, столе, на вашей рубашке, на спине соседа…»

В институте микроорганизмов меня уже поджидал ученый, приятель моего шефа. Я удивился, увидев, что он ни капельки не подавлен, наоборот, весело улыбается и потирает руки. Радуется, дурак, что установил причину явления. Да что с них взять-то, с ученых! Они же все чокнутые.

— Мне ясно! — сказал он, идиотски хихикая. — Это шалости одного вида бактерий.

Ничего себе шалости! Ишь, ты, скалится, синий чулок! Так бы и дал по очкам!

А он уже тараторил дальше и тянул меня за рукав к микроскопу.

— Крайне интересная и крайне редкая бактерия. Она гостья у нас на Земле. Ее привезли с Марса, очевидно после полета первой ракеты. Да, молодой человек, преинтереснейший вид, преинтереснейший — Bacilla Cilcis Majoris.

— Но… если эта самая бацилла такая опасная, почему же сразу не приняли надлежащих мер?

— Да что вы! Она совершенно безвредная. На человеческий организм совсем не действует. На Земле тысячи подобных ей бактерий паразитируют на волокнах хлопчатобумажных тканей… Я думаю, она хорошо акклиматизировалась в наших условиях и смешалась с земными видами.

— Но как же такая невинная крошка вызвала этот чудовищный скандал?

— А-а, моя бацилла здесь ни при чем! Это виноват искусственно выведенный вид.

— Что-о?! Искусственный?! — я поперхнулся. — То есть вы хотите сказать, что кто-то нарочно… вывел?..

— Вот именно. В наших условиях такой страшный вид не мог появиться сам по себе. Разумеется, это искусственно улучшенный образец. Так сказать, элита. Во-первых, такая бацилла размножается в двести раз быстрее, чем основной вид, — за одну десятую долю секунды. Во-вторых, такое деление происходит еще на стадии споры. Для этого бацилла избирает поверхность бумаги и, как только делится, тут же поедает бумагу. Очевидно, незадолго до сегодняшнего происшествия вся бумага земного шара уже была заражена спорами этой бациллы.

— И сегодня утром все споры превратились в бациллы и… и… — голос у меня дрожал. — Но кто же… Кому понадобилось выводить такой ужасный вид?

— Не знаю. Это уж ваше дело — установить мотивы. — И ученый опять припал к своему микроскопу. — Споры бациллы Cilcis Majoris хранятся в институте космической биологии. Все ученые, работающие над ее изучением, получают споры в этом институте. Так что можете проверить по картотеке, кому их выдавали.

Но, разумеется, никакой картотеки не было. Да что там картотека! Со стеклянных пробирок и ампул с культурами различных космических бактерий исчезли наклейки. Ученые были в ужасе. Невозможно предвидеть, что еще произойдет… Обливаясь слезами, они сжигали ценнейшие космические микроорганизмы.

Я хватал за полы белых халатов всех подряд и спрашивал про Cilcis Majoris, Проводились ли у вас опыты с этой бациллой? Ответ гласил: нет, не проводились. А получал ли кто-нибудь посторонний споры Cilcis? Да, получали. Но кто — не знаем, не помним, и вообще, не мешайте, не путайтесь под ногами, не лезьте со своими дурацкими вопросами, не то выльем на голову грибок венерианской сыпи. А уж он распространится по всему телу…

Но молоденькая секретарша из канцелярии оказалась более любезной. Ей удалось вспомнить, какие организации получали эти проклятые споры.

— Эта бактерия не представляет особого интереса, так что брали ее мало, — девушка немного подумала. — Ну, кто запрашивал? В основном лаборатории университетов. Я думаю, там строго соблюдались все правила…

Я быстро записал названия лабораторий на манжете сорочки.

— Ах, да! — воскликнула она, когда я уже был на пороге. Вот, еще вспомнила. Однажды брали в научно-исследовательскую лабораторию какой-то фирмы. Собственно, даже не в лабораторию, а для ученого, работавшего по соглашению с фирмой.

— Что-что? — я молниеносно обернулся, сердце у меня бешено застучало. — А фирма, фирма какая? Названия не помните?

— Какая-то большая химическая фирма. Кажется, называется КК или что-то в этом роде…

И тут словно молния пронзила мой мозг! Так и есть! Все сходится! Я бросился к телефону и прежде, всего позвонил к нам в газету, в экономическую редакцию. Вызвал того репортера, который собирался посетить фирму КК. К счастью, он уже вернулся. По его словам, там, как и везде, творилось нечто невообразимое и посторонних не принимали. Я дал ему адрес Номуры и попросил немедленно лететь туда. А сам позвонил моему приятелю. Ведь человек, который вел исследовательские работы для фирмы КК, был не кто иной, как Номура!

— Это ты? — сказал он сонным голосом. — Что ты, с ума сошел, что ли, звонить в такую рань?! Ведь еще только десять часов…

— Неважно! Покрепче запри все двери и никого к себе не впускай, пока мы не приедем. Да, позвони еще в полицию и потребуй, чтобы у твоего дома поставили охрану.

— Что ты мелешь?

— Бацилла Cilcis Majoris, вот что! Надеюсь, это тебе понятно?!. — Я услышал, как он глотает воздух. — Очень возможно, что люди, поручившие тебе эту работу, теперь попытаются заставить тебя замолчать навсегда. Они же боятся последствий. Потому что, если это выяснится…

Когда я примчался к Номуре, репортер экономической редакции уже ждал меня. Номура был очень бледен.

— А они и правда приходили, — сказал он. — Очевидно, хотели меня похитить… по поручению фирмы… Но подоспел полицейский патруль…

— Что ты наделал?! — я схватил его за грудки. — Какого черта тебе понадобилась эта мерзкая бактерия?!

— Произошел несчастный случай, — задыхаясь, пролепетал Номура. — Я совсем не собирался выводить это страшилище… Они просили вывести такую бактерию, которая бы чуть-чуть портила бумагу… И чтобы на нее не действовали обычные антибактериальные средства…

— А ты знал, зачем она им нужна?

— Н-нет… Я думал, для уничтожения бумажного мусора…

— Эх, вы, ученые! — вмешался репортер из экономической редакции. — Ничего-то вы не смыслите в жизни! Вам нет дела до практического применения ваших открытий. Хочешь, я тебе разъясню, зачем им понадобилась твоя бацилла? Все дело в пластмассовой бумаге. Компания КК совместно с одним крупным иностранным трестом разработала технологию производства этой бумаги и мечтала наводнить ею рынок. Но как они ни старались, себестоимость пластмассовой бумаги оставалась очень высокой по сравнению с обыкновенной бумагой. Следовательно, и рыночная цена была бы значительно выше средней, да и качество ее не такое уж хорошее, если не учитывать водоупорности и антибактериальное. А они затратили массу денег, и к тому же сырьем для нее служат отходы химической промышленности. И КК в расчете на будущую прибыль от этой бумаги уже сейчас снизила цены на свою основную продукцию, которая наводняет все рынки. И, если их бумага не получит широкого сбыта, им снова придется поднять цены на химические товары. А это означает, что фирма не выдержит конкуренции и лопнет. Понятно? — Репортер насмешливо посмотрел на Номуру. — Ученому что? Он получает свои денежки, корпит над всякими там проблемами, а на остальное ему наплевать. Но нельзя забывать, что большой бизнес ни перед чем не останавливается. Вот хотя бы взять случай с патентом на люминесцентные лампы. Ведь тогда крупнейшая заграничная электрокомпания положила этот патент под сукно. Она выжидала, пока окупится их недавно построенный электроламповый завод. Да и лампочки накаливания, которые сейчас в продаже, раньше горели тысячу триста часов, а в последнее время — вот к чему привел технический прогресс — горят всего тысячу часов. А почему? Да потому, что поднялся спрос на люминесцентные лампы, а эти почти не имеют сбыта…

— Понял, что ты наделал?! — я еще сильнее встряхнул Номуру. — Раскрой глаза пошире! Не то заставят работать над новым видом чумы или над ядовитыми газами… Ведь за океаном десятки тысяч ученых уже работают над новым оружием для полного истребления человечества…

— Да разве я знал? — Номура жалко хлопал глазами. — Разве я мог подумать, что получится такая стойкая, жизнеспособная бактерия? Я уже понял, в чем тут дело. Виновата лабораторная установка для очистки воздуха. Она плохо работала.

— Хочешь сказать, что ты ни при чем?

— Повторяю, я не собирался выводить такой страшный вид. Но в воздухоочистительной установке используются гамма-лучи кобальта-60, потому что это дешево.

— Ну и что?

— Да ведь на Марсе, где воздух очень разрежен, космическая радиация гораздо сильнее, чем на Земле. Следовательно, марсианские бактерии более устойчивы к облучению, чем земные. Вот этого мы и не учли. Значит, какой-то процент бактерий выжил и проник за пределы лаборатории… А может быть, облучение кобальтом-60 привело к мутации, появился новый, совершенно неизвестный вид, и… и…

— Как бы там ни было, а ты — главный виновник этой катастрофы! Это ты уничтожил культуру человечества! — крикнул я. Что ты намерен делать? Конечно, потерянного не вернешь… Но дальше-то что? Как выходить из положения?

— Существует ли какой-нибудь способ для полного уничтожения этой бактерии? — спросил репортер. — Вероятно, в дальнейшем писать будут на металлических пластинках и синтетических пленках. Но лучше всего была бы, конечно, бумага. Ведь недаром же человечество пользовалось ею в течение четырех тысяч лет и достигло таких вершин! Подумать только, какая огромная потеря для будущего, если навсегда исчезнет этот легкий, удобный и такой дешевый материал! Ох, как бы мне хотелось еще раз вдохнуть запах свежеотпечатанной газеты…

— Полное уничтожение Cilcis невозможно, — заикаясь, сказал Номура. — Даже чумные бактерии существуют в различных уголках земного шара, за пределами лабораторий. А эта бактерия чудовищно устойчива, и не так просто ее уничтожить…

— Значит, ничего нельзя сделать?

— Да нет, пожалуй, я что-нибудь придумаю. Ведь ни один ученый в мире не знает эту бактерию так хорошо, как я. Может быть, мне удастся создать бумагу, способную противостоять бацилле Cilcis. Чтобы искупить свою вину, я сейчас же примусь за работу.

— Немедленно приступай! — я подтолкнул Номуру. — Если не добьешься успеха, мы выдадим тебя толпе. Так и знай! Ох, с каким удовольствием я бы спел тебе песню «Дерево висельника»! Милая песенка, не правда ли?

— Дай мне сначала выпить, — заискивающим тоном попросил Номура.

— Еще чего! — отозвался я, окинув взглядом внушительный ряд бутылок. — Еще чего! Ты наказан. Обойдешься без «черного Джонни». Работай, детка, работай, а мы выпьем за твое здоровье.

Вдруг на пороге появилась Маяко. Ее тусклый взгляд блуждал в пространстве.

— Избавишься от одной беды, накличешь другую! — изрекла она пророческим голосом.

Мне страстно захотелось дать под зад коленкой этой паршивой, тощей девчонке.

Ну, вот… Вы прочитали до этой страницы? Пока вы читали, книга не развалилась, не рассыпалась прахом? Что ж, очень хорошо, если вы добрались до этого места! Хорошо и для меня, и для ВАС. Думаю, вы догадались, что Номура добился некоторого успеха. Он сам делал бумагу. Сначала пропитывал бумажную массу каким-то раствором, способным защитить ее от свирепого нападения Cilcis Majoris. Первое время бедная бумага выдерживала всего два часа. Потом ее жизнь увеличилась до шести часов. Ох, и потрудился же Номура! Надо отдать ему справедливость — терпение у него адское. И вот наконец он растянул этот срок до ста часов, потом до трехсот. Но еще не известно, удастся ли вернуть бумаге ее былую долговечность.

Ох, как я разволновался, когда снова взял в руки чистые белые листы! Я прямо весь дрожал. Хочу писать! Ну, еще бы, я ведь газетчик. А о чем писать — это же само собой разумеется. О самой грандиозной сенсации — обо всей этой истории!

И вот я написал. То, что вы сейчас читаете. И только кончил, как тут же меня охватило бешеное желание напечатать написанное. Вместе с моим товарищем репортером мы отпечатали эту брошюрку на старомодном, покрытом пылью линотипе в ближайшей типографии. Я вижу, вижу, как вы, мой дорогой читатель, дрожа от волнения и восторга, принюхиваетесь к краске, впитываете каждую строчку, чуть не облизываете страницы. Еще бы, ведь все мы, современные люди, отравлены печатным словом, мы жаждем его, как какой-нибудь наркоман — щепоточку опиума. Держу пари, что моя брошюрка — первая книга, которую вы держите в руках за последние три месяца. Уж если она дошла до вас, миновав все стадии от написания до доставки в книжные магазины, значит, антибактериальное средство Номуры обрело практическую ценность. Будьте спокойны! Скоро опять наступит эра бумажного потопа. А сейчас мы в газете готовим материалы для предания суду большого бизнеса.

Ну, вот. Теперь я подошел к самому главному. К тому, о чем обещал сказать в начале моего повествования. Внимание, дорогие читатели! Средство, которым пропитана бумага, видоизменило Cilcis Majoris. Эта бактерия стала безвредной для бумаги, но… передаваясь через прикосновение, поражает волосы… Волосы человека! Говоря начистоту, и я, и Номура, и Маяко абсолютно лысые. Ну, ей-то так и надо. Пусть не предсказывает всякие гадости! А вот вас мне жаль. Так что, как только прочитаете мой рассказик, немедленно продезинфицируйте руки. Хотя, если во время чтения вы почесывали голову, тогда уже поздно.

Но что значат волосы по сравнению с культурой человечества?!

Вы что предпочитаете?

Бумагу или волосы?..

Рю Мицусе

ВОЗВРАЩЕНИЕ ГЕРОЕВ

Девять мужчин покинули Землю, а вернулись только восемь. У погибшего была жена. Она никак не могла понять, почему он не вернулся.

Погода была ясной и безоблачной. А потом небо вдруг затянулось бледно-желтыми тучами. На их фоне вырисовывался космический корабль, устремивший свой заостренный нос в небо.

Вдали, на крыше главного диспетчерского пункта, высился ажурный радар, похожий на диковинную иноземную пагоду.

Сначала вокруг него, как муравьи в растревоженном муравейнике, сновали тысячи людей. Потом они разошлись и к кораблю со всех сторон устремились автокары. Они подкрадывались не спеша, словно стая голодных гиен.

Я стоял на железной бочке. Мимо нее к выходу катились последние волны толпы. Все были возбуждены. Щеки и лбы пылали. Звенели взволнованные голоса. Говорили вновь и вновь об успехе экспедиции, о тяжком труде, о муках, которыми пришлось оплатить этот успех.

— Какие молодцы!

— Потрясающе! Человечество завоевало еще одну неизведанную область Вселенной!

— А уж как им досталось!

Все говорившие так или иначе выражали эту мысль. Что ж, они правы. Я-то все знал. Знал, что никакие похвалы не вознаградят этих ребят за страдания и лишения, которые им пришлось перенести.

Наверно, уже сегодня вечером министерство космологии опубликует захватывающие дух снимки-пейзажи далекой планеты. Телевизионные волны распространят их повсюду. А потом пройдут еще дня три-четыре, и на нежно-зеленом газоне, раскинувшемся за воротами космопорта, появятся девять бронзовых статуй. Чтобы мы никогда не забыли. Чтобы все помнили о девяти членах третьей экспедиции на Плутон и ее главе — Хино. Иначе как же вознаградить героев?

С высокой бочки я еще раз оглядел громаду космического корабля. Вероятно, в этот момент я сам походил на статую, водруженную на пьедестал. Особенно если вот так поднять руку…

— Эй, кто там взобрался на бочку! Немедленно сойдите!

Пришлось слезть. Я поплелся к выходу. И только тут ко мне снова вернулась саднящая боль. Словно от ожога. Перед моими глазами стоял Машу, который не вернулся.

Полтора года назад, когда они вылетели с этого космодрома, их было девять. А сегодня вернулись только восемь. Машу не вернулся. О его гибели мы узнали шесть месяцев назад. Но я не верил. Не мог поверить, пока собственными глазами не увидел, что из люка корабля вышли только восемь человек.

Так уж всегда бывает. Тех, кто дерзнул проникнуть в космос, кто бросил вызов неизвестному небесному телу, на каждом шагу подстерегает смерть. Она таится где-то в пустоте бесконечности, а потом хватает смельчака. И тогда — все. Не знаю, как она выглядит. Наверно, не так, как на нашей планете. Но не все ли равно. Как правило, останки погибшего не привозят на Землю.

Я хотел бы встретить хоть душу Машу. Но его душа не вышла из люка. И ничего от него не осталось, только сверток с вещами в руках одного из членов экспедиции. Машу не вернулся, вернулись только восемь. Вон они стоят на летном поле, покрытом мелкими осколками сухого льда. На электробанденионе исполняют торжественный гимн «Возвращение героев», специально написанный знаменитым композитором. Под высоким-высоким небом медленно шествуют восемь мужчин. У одного в руках сверток с вещами Машу. Восемь далеких фигурок на ослепительно сияющем летном поле…

Они прошли через толпу, через музыку, через восторженные крики и скрылись в здании космопорта.

Я не последовал за ними. Ведь Машу среди них не было. А его вещи… какое мне до них дело.

…Мы с Машу учились на одном курсе в Инженерно-технологическом институте космических кораблей. Четыре года подряд сидели рядом на лекциях. Я с ним отлично ладил, с этим огромным шоколадно-смуглым детиной. Машу приехал с другого континента. Тамошнее правительство здорово его обеспечило стипендия да к тому же талоны на карманные расходы. А кроме того, он еще получал посылки — разные вещи, которые нельзя было достать на Сахалине, где находился наш институт. Кто-кто, а уж Машу-то умел получить все, что захочет.

Мы всегда сидели на лекциях вместе, но я не мог угнаться за Машу в учебе. По окончании института его тут же зачислили в штат инженеров — специалистов по космическим кораблям при Союзном космическом министерстве. А я устроился на должность космонавигатора в местную организацию по развитию Марса. И то с грехом пополам. Куда мне было тягаться с Машу. Он учился, а я бил баклуши. В этом все дело. Потом мы встречались в космопортах Южной Родезии и Киргизии. И все так же дружили. Грубовато, по-мужски. Но за этим скрывалась настоящая теплота.

За воротами широко, как море, раскинулся зеленый газон. Справа, у автобусной остановки, еще стояли группы встречающих. К выходу поспешно шагали служащие и посетители.

— Рю!

Голос догнал меня. Коснувшись моего слуха, он улетел вперед и растворился во влажной зелени травы.

— Я ждала вас.

Только тогда я обернулся. Кажется, я понял, каково зверю, которому некуда бежать: над головой неправдоподобно широкое небо и больше ничего. Ее лицо. Думалось, я навсегда позабыл его. Но сейчас оно приближалось.

— Как давно мы не виделись, Рю! Если не ошибаюсь, последний раз это было в Самаринде…

Мое сердце не могло противиться. До него еще доносился этот голос легкий, как шелест ветра в траве.

Как она смеет! К горлу вдруг подкатил комок. Я медленно, с большим трудом, проглотил его.

…Пылеуборочные машины, на поле! Пылеуборочные машины, на поле!..

Вдали говорил репродуктор. Между зданиями промелькнули оранжевые пылеуборочные машины.