Ветры границы

— Не вовремя, ох как не вовремя вы заболели. Застава сейчас нуждается в людях и ваше отсутствие будет очень заметно. Кто-то из ваших товарищей должен взять на себя двойную нагрузку. Так ведь я говорю, Савченко?

— Так, — тихо ответил солдат.

— Ну да болезнь не спрашивает, когда на человека накинуться… это я понимаю, верно ведь? — снова спросил капитан Савченко. — И, не дождавшись ответа слегка покрасневшего Савченко, сообщил:

— В тринадцать часов «газик» идет в отряд. Поезжайте в санчасть.

— Товарищ капитан, спасибо, что верите. Вернусь, увидите, как стараться буду, — горячо вырвалось у солдата.

— Ну-ну, — похлопал его по плечу Шкред, — лечись получше да быстрее приезжай. Ждем!

Перед обедом ему захотелось съездить на участок КСП, который обрабатывали трактором Мишин и Козлов, эту поездку Шкред наметил заранее, чтобы потом не отвлекаться и сразу заняться огневой подготовкой.

Огневую он не доверял проводить даже Малову: слишком ответственное для молодого зама дело, а до инспекторской времени осталось в обрез. Малов, конечно, за все берется с удовольствием, молод, горяч, но опыта у него пока маловато.

Шкред успел привязаться к Малову, в судьбе которого было много безрадостного и тяжелого, как и у многих детей войны, и всячески старался помочь замполиту, поддержать его.

…Воспитывался Малов в детском доме. Их с младшим братом определили туда после гибели отца и смерти матери. Директор детдома, бывший фронтовик, как родной отец следил за становлением и ростом ребят. Особое внимание уделял труду. «Всякая работа закаляет человека», — любил повторять он.

Однажды Валере поручили вымыть пол в спальне. Полы мальчик никогда до этого не мыл и не знал, как за это дело приняться. Принес ведро холодной воды, тряпку, плеснул и стал тереть половицы. Одну трет-трет, смоет водой — и за новую берется. Когда пришла воспитательница и увидела, какая вокруг чистота, погладила его по голове и сказала: «Спасибо тебе, Валерий, смотри, как у нас теперь красиво стало!»

Этот случай Малов рассказал Шкреду как-то неожиданно, в порыве откровения, и в той связи, что в человеке, в солдате, нужно вовремя заметить хорошее, вовремя похвалить — тогда он горы свернет и на себя с уважением смотреть станет.

…В тот день в детдоме Валерий ходил по коридору и удивлялся: «Все такое же, как вчера: и стены, и пол, и ребята, а я будто какой-то другой. Почему этого никто не замечает?!»

Воспоминания о Малове еще раз напомнили Шкреду о том, что Мишин и Козлов вот уже восьмой час работают без перерыва, не хотят уезжать, пока не сделают все до конца, утюжат контрольно-следовую полосу, и не дурно было бы увидеть их работу, а заодно и похвалить ребят. Шкред вызвал машину и поехал к ним.

…Мишин вел трактор без остановок. «Вот последний прогон, — сказал он себе, — и порядок!» Но прихватывал еще прогон. Потом еще. И еще. Так бывает, когда человек жаден до работы. Хочет сделать все сразу, словно и не будет завтрашнего дня.

Солнце стояло высоко над головой. Ребята основательно взмокли и от жары и от работы.

— Да остановись ты, всего не переделаешь, — взмолился, наконец, Козлов. — Куда шпаришь? — Он увидел, что вдали в их сторону свернул заставский «газик». — Видишь, обед уже везут.

Вместе с обедом к ним приехал и сам начальник заставы. Раньше такого не было.

— Ну как, товарищи, дела? — спросил Шкред Мишина, как только вышел из машины.

Тот молча указал рукой на довольно внушительный отрезок КСП.

— Да-а, — вырвалось у Шкреда. — Молодцы! Благодарю за службу!

Мишин к вечеру хотел закончить весь фланг. «Хорошо, если бы успели, — подумал и Шкред, — а то смотреть тяжко на эту размытую и выветренную полосу! Да и не уснешь, все думать будешь, что здесь безнаказанный прорыв может быть».

Почему-то хотелось надеяться, что Мишин успеет до вечера справиться с заданием.

Родом парнишка из села. Говорить много не любит, но в руках — все играет, за что ни возьмется — все сделает хорошо и вовремя.

«Для такого человека, как товарищ капитан, да не постараться. Никогда голоса на солдата без причины не повысит», — думал, в свою очередь, Мишин.

Шкред постоял, посмотрел, как слаженно, четко работают солдаты, и сердце наполнилось благодарным чувством к ним.

— Ну спасибо вам, хлопцы, — еще раз как-то по-отцовски тепло поблагодарил он. — Надеюсь на вас, — сказал, прощаясь. — Смотрите, как хорошо стало там, где вы потрудились, правда ведь? Постепенно наведем такой порядок везде, — чуть заметно улыбнувшись, заключил командир.

Возвращаясь на заставу, Шкред вновь вспомнил о маловском методе, о том, как спасибо, сказанное ему воспитателем детдома, помогало потом: и в ремесленном училище, и в армии, и на границе. Везде и всегда, когда возникали трудности в отношениях с людьми, припоминалось это волшебное спасибо, и дело налаживалось.

В пограничные войска Малов попал из Советской Армии. Не успел прибыть на заставу — начальника положили в госпиталь, на следующий день начальник отряда должен был приехать. Малов встал пораньше, чтобы приготовиться к встрече, пришел на заставу, а там — тишина. Ни одного человека, кроме дежурного.

Спросил: «Люди где? Почему никого нет?» Думал, что и здесь, как и в других войсках Советской Армии: с утра — занятия, после обеда — занятия, а тут, оказывается, своя специфика: общего подъема нет. Одни ложатся спать, когда всходит солнце, другие встают, умываются, когда на небе луна.

Шкред испытывал к Малову отцовские чувства, все время незаметно уча его пограничному делу. А Малов не стеснялся учиться. И у капитана, и у сержантов, и у старшин. И даже у солдат.

Шкред много времени проводил с личным составом на занятиях по боевой подготовке, которую хорошо знал еще с войны, и без устали занимался ею с солдатами. На фронте командир говорил ему: «Солдат тогда хорошо научится стрелять, когда у вас у самого брюки на коленях изотрутся». Он не жалел коленей. Он знал, что эта застава получит по стрельбе отличную оценку. Иначе не может быть.

…Шкред не заметил, как подъехали к заставе. Быстро выйдя из машины, он направился к дому, который весело смотрел на него желтым крылечком.

Уже у порога он почувствовал: необычная тишина царит вокруг; он легко толкнул входную дверь. Никто не бросился навстречу, не повис на шее. Обошел комнаты, заглянул на кухню — никого. Где же они? Сердце обожгло неприятное предчувствие. Уже во второй раз зайдя в гостиную, он увидел на столе записку! «Степан! Не беспокойся, мы пошли к речке, хотим поглядеть, как вы будете стрелять, — оттуда хорошо видно. Ты ешь все, что найдешь на столе на кухне. Маша».

«Милый, хороший ты мой человечек, — перечитывая записку, думал Степан Федорович о Маше, — все-то ты хочешь увидеть, успеть, сделать. Его радовало, как быстро она обжилась на заставе, как организовала дом, с каким терпением и любовью относилась к нему и к детям. И с женой Малова, Ириной — женщиной яркой, порывистой, непростой в общении — сумела найти общий язык. Живут они дружно. Если у одной раньше появляется свежая картошка, варят ее на две семьи, если одна идет в село за молоком, приносит и для другой. Маша помогает Ирине и с малышом. «Если бы не Маша, пропала бы я со своей Аленой», — сказала как-то Ирина Шкреду. И ему была приятна эта искренняя похвала.

Он и сам видел, сколько теплоты, женской привязанности было в Машином отношении к детям. Даже Аленку она нянчила с удовольствием, приговаривая: «Дочка ты наша пограничная, общественная, значит, быть тебе от рождения до конца жизни в коллективе, с людьми».

Всякий раз, глядя на нее, Шкред чувствовал внутреннюю вину перед нею: взвалив на себя бремя забот, связанные с уходом за его детьми, она никогда не сказала ему о том, что хочет иметь еще одного, их общего с ним ребенка. А может, думала, что я смогу поверить в то, что тогда к Светлане, Алеше и Надюшке она будет относиться иначе, холоднее что ли… Глупышка… Во всяком случае теперь он видел: Маша по-матерински относится к детям, к своим обязанностям хозяйки большого семейства. Теперь их связывает не только большое чувство, их связывает общая судьба.

Степан подошел к кухонному столу, где под полотенцами стояли теплые кастрюли с борщом и с картофельным пюре, на котором сверху лежали две пышные котлеты; отпил компот из пол-литровой банки. «Жара, и есть-то не хочется, а она старалась… Милая моя…»

Еще несколько лет назад, после смерти Ани, он и думать не хотел ни о ком, ни с какою другою не мог ни грустить, ни смеяться. Говорят, все в жизни проходит, все повторяется. Это не совсем так. Сама жизнь — неповторима, она — одна. И нужно было перебороть, пережить несчастье. Маша вошла в его жизнь естественно, незаметно и стала так же необходима, как вода в пустыне.

И не только ему одному. Ребята за нею — как цыплята за наседкой. Ирина Малова, удрученная тем, что не успела в свое время приобрести «хорошую специальность», говорила ему однажды: «Плохо было бы мне без Маши. Она научила меня ждать мужа».

— Знаете, Степан Федорович, я прежде говорила Маше: чтоб я в глуши жила — ни за что! Я там со скуки пропаду! А вот уже три года живем, и я думаю теперь: да лучшей доли, чем быть со своим Валерием, мне и не надо!

И они ждут вместе с Машей своих мужей, ждут и днем и ночью, ждут с проверки нарядов, ждут с учений и со стрельбищ, ждут после тревожной команды «В ружье!» Впрочем, все они, жены пограничников, просыпаются вместе с мужьями, как только услышат эту команду. Сколько раз, оставаясь в пустой квартире, подойдут к окну: «Учебная или настоящая тревога?» Хорошо, что есть соседка, все-таки не одной коротать томительные часы.

Степан отлил себе в тарелку борща, нехотя стал есть, все еще продолжая думать о женщинах, действительно ставших боевыми подругами.

Опасность всегда сближает людей больше, чем общая радость, и женщины подбадривают друг друга, как могут только сестры, а когда уже не хватает сил оставаться в неведении, бегут на заставу к дежурному: «Ну, как там наши?» — спросят. И не уснут, пока не вернутся с границы мужья.

Без них и обед не обед, и сон не сон. Они ждут. Это стало их общим делом, их заботой, частью их жизни. Теперь уже и самому Шкреду кажется: вот покинь они заставу, откажись от терпеливого ожидания — и что-то от их женского обаяния убудет, уйдет безвозвратно, что-то потеряют они навсегда.

Но ведь и они, мужья, становятся сильнее, красивее, когда рядом с ними верные жены, помощницы, и они много теряют, если нет их рядом — диалектика жизни, и от этого никуда не денешься.

Он посмотрел на часы. Большая стрелка приближалась к шестнадцати, пора было выезжать на стрельбище.

…Бескрайняя, опаленная солнцем пустыня. Ни деревца, ни кустарника. Одними колючками ощетинилась сухая земля. Солнце бьет в упор, прямой наводкой, от него никуда не спрячешься.

Капитан Шкред вместе с лейтенантом Маловым сидят за деревянным неоструганным столом. Над ними — самодельный тент из простыней.

Впрочем, Шкред не сидит. Он то и дело встает, подзывает к себе солдат, отдает распоряжения. Одного послал к пульту автоматического управления мишенями, другого — на вышку, посмотреть, не видно ли чабанов со стадом, не угодил бы скот под шальную пулю; шофера — к речке, привезти Машу и детей. Пусть посмотрят… Наконец, началось.

На рубеж вышли по команде первые два пограничника. Рядом с ними лейтенант Малов. Подает команду: «Заряжай!» — и вдалеке появляются мишени. Пограничники прицеливаются. «Огонь!» — и сразу бегут ко второму рубежу подавлять пулеметы «противника».

Третий рубеж. Трещат автоматные очереди. Гаснут вспышки. Первая пара пограничников подходит к Шкреду, а Малов ставит в тетради оценки. Маша заглянула в тетрадь и увидела две жирные двойки. Шкред спрашивает лейтенанта: «Ну как?» Хотя и сам знает, что отстрелялись неважно.

Он вызывает следующих. То ли от яркого солнца, то ли от недосыпания, глаза у него красные, воспаленные, губы пересохли.

Вторая пара стреляет тоже не так, как хотелось бы. Шкред огорчается:

— Нет правильного прицеливания, спешат дернуть спусковой крючок. Будем отрабатывать упражнение по элементам. Рядовой Иванов! — вызывает он по списку. — На рубеж!

Но и Иванов «мажет». Шкред — Маша видит это лучше других — нервничает, он еле сдерживает себя.

— Плохо, очень плохо, Иванов! — говорит он.

— Никак нет, товарищ капитан, — вдруг отвечает солдат. — Автомат плохой.

— Не может этого быть, Иванов. Какой у вас номер автомата? Я сам их пристреливал. — Шкред берет оружие из рук Иванова, шагает к огневому рубежу. Вот упал в горячую пыль. Устроился поудобнее, прижался к земле. Прицелился. Первая мишень поражена, вторая, третья!

Возвращается с позиции Степан Федорович возбужденный, спина мокрая, сам весь в пыли и говорит с придыханием:

— Выходит, Иванов, не виноват автомат, — и Малову: — упражнение, лейтенант, сложное, нужна привычка. Надо тренироваться! Тренироваться без устали!

— Что ж, будем тренироваться, — согласился Малов.

Уже на заставе разбирали результаты стрельб. В конце разбора дежурный объявил: занятие по распорядку — политическая учеба, тема «Ленин и защита социалистического Отечества».

Шкред посмотрел на дежурного и как бы между прочим сказал укоризненно:

— Как же, товарищ, защищать Отечество будем, если стрелять мы с вами хорошо не научились?

Подумали, подумали и решили — завтра все свободные от службы солдаты выезжают на огневую подготовку.

Лейтенант Малов смотрел на Шкреда с внутренним восхищением. Для него, сына войны, человек в погонах всегда был воплощением самых лучших человеческих качеств: он вышел победителем в неимоверно трудном испытании, освободил от врага нашу землю, он самоотвержен и безукоризненно честен. Очевидно, эти впечатления детства и решили его судьбу — он стал офицером, избрав военную службу делом всей жизни.

Он сам не знает почему, но с войны ему больше всех помнятся капитаны. Может быть, потому, что все они были юны, красивы, стройны и по неистребимому инстинкту молодости, даже в те суровые годы — подчеркнуто щеголеваты. Капитан Шкред все время напоминал ему офицеров тех далеких, но незыбываемых военных лет; он любил его как человека, в котором слились и образ детства и идеал действительности, он боготворил его как самого близкого друга, дорожил им, как дорожат своими родителями.

— Валерий Степанович, — обратился капитан к Малову, — завтра вы поедете на стрельбы старшим.

— Есть! — ответил довольный лейтенант. Так же, как и начальник заставы, он любил доводить начатое до конца.

— И проведите, пожалуйста, боевой расчет. Мне еще нужно составить план охраны границы.

— Добро, — совсем как Шкред, сказал лейтенант и вышел во двор, где все еще стояли солдаты, шумно обсуждая результаты стрельб.

Составление плана охраны границы для начальника заставы — своеобразный ритуал. Каждый день в точно определенное время он обдумывает, как надежнее прикрыть границу. Для этого надо хорошо знать свой участок, моральные и физические возможности людей, оперативную обстановку. Надо уметь распределить солдат так, чтобы в нарядах сливались воедино и силы и опыт каждого пограничника, чтобы нынешний план охраны соответствовал нынешнему дню: шаблон на границе может дорого стоить.

Шкред не торопился с решениями. Он занес в книгу фамилию ефрейтора Лысова, коммуниста, бывалого пограничника, всегда готового оказать помощь товарищу, квалифицированно разобраться в обстановке. И, поразмыслив немного, вписал фамилию рядового Шугаева — новичка, еще не втянувшегося в службу. Рядового Челпанова — кандидата в члены КПСС, спокойного, рассудительного человека, он посылал в наряд с неуравновешенным, эмоциональным Луговским…

Слова «коммунист», «кандидат в члены КПСС», «комсомолец», он знает, имеют свой важный смысл на заставах. Солдатам, несущим в себе частицу силы партии, — особое командирское доверие, потому-то в состав каждого наряда он и включал партийного человека.

Наконец, план охраны составлен. На очереди — новые заботы.

— Дежурный, — запрашивает он. — Как обстановка?.. Т-а-а-к, понятно.

Ему доложили, что на чужой территории заметили автомашину, которая простояла несколько минут, затем в нее погрузились сорок человек, и она покатила обратно.

Шкред недоумевал: «Откуда люди? Может быть, усилили пост? Может, готовят что-нибудь неожиданное?» И он снова вызвал дежурного:

— О появлении машины с людьми проинформировать наряды. Передать посту наблюдения, чтобы не выпускали ее из поля зрения. Завтра сам выеду, посмотрю, что там происходит. — Он вышел из канцелярии, подошел к воротам, где неподалеку возвышалась металлическая наблюдательная вышка, и легко, сноровисто взобрался на нее.

— Дайте журнал с записями, — попросил он рядового Козлова. — Т-а-ак, — протянул он, скорее подытоживая свои мысли, чем рассчитывая на понимание окружающих.

Уже спускаясь с вышки, увидел свой дом, Машу, ребятишек, занятых на приусадебном участке: Маша посадила овощи и теперь вместе с детьми полола грядки, и ему захотелось хоть на минуту забежать к ним, но его уже догонял дежурный:

— Товарищ капитан, время. Пора отправлять наряд!

— Добро, — как обычно сказал он. — Иду, — и резко повернул к зданию заставы.

Толково, с учетом последней оперативной обстановки, он проинструктировал наряд, отправил его на границу, а сам медленно прошел в канцелярию.

Лейтенант Малов разговаривал по телефону и, увидев вошедшего капитана, протянул трубку ему:

— Вас, товарищ капитан. Редактор окружной газеты. Хочет получить информацию о нашей жизни, боевой учебе.

— Информацию давать пока подождем. А вот о том, как работали Мишин и Козлов на КСП, рассказать нужно. Это и остальных подхлестнет. Таких трудолюбивых бойцов и в печати поднимать надо.

«Вот он опять думает и за начальника, и за замполита. Я ведь и сам мог догадаться об этом, а не сумел», — мучительно переживал свой просчет лейтенант.

Шкред, словно угадав его мысли и сомнения, подошел к лейтенанту, положил руку на плечо, внимательно посмотрел в глаза.

— Мы ведь тут одно дело делаем, Валерий, чего же нам разделять, где твоя, где моя епархия. Вместе отвечаем за дела на заставе, верно ведь? Разве важно, кому первому пришла та или иная идея? И ты скоро будешь ориентироваться в обстановке не хуже, а может, и получше моего, — приободрил он Малова и вызвал к себе старшину.

— Завтра, Кудрявцев, навести порядок в гараже! Ты что думаешь, я не вижу, что у тебя там творится? Вижу, да думаю, у тебя у самого сил не хватит такое терпеть. А ты, видно, терпишь.

Лицо Кудрявцева медленно наливалось краской.

— Идите. И не заставляйте меня вызывать вас по этому поводу еще раз. Кстати, это лишит вас необходимости краснеть, — уже вдогонку ему бросил Шкред.

Потом Степан Федорович уточнил расписание занятий на следующий день и сказал Малову:

— Надо провести дополнительную тренировку с наблюдателями. Запланируй мне завтра совещание со старшими пограничных нарядов, а тебе еще придется заняться с сержантами.

— Добро, — сказал Малов. — Вы, Степан Федорович, идите отдохните пару часиков, а то ведь вам ночью на проверку нарядов.

Шкред тяжело поднялся из-за стола, медленно вышел на улицу и также медленно пошел домой, где светилось только одно окно: Маша на кухне все еще ждала его к ужину.

— Устал? — встретила она его с улыбкой.

— А ты? Небось, ног под собой не чувствуешь?