Помоги проекту - поделись книгой:
— Святый Император! Что же тут произошло? — выдохнула Вейл.
— Сейчас и узнаем, — Фамулус дал знак следовать за ним.
#
Тишина казалась осязаемой. Запустение действовало угнетающе. Между жилых блоков ползли извивающиеся полосы тумана, цепляясь за серые стены, а в узких проходах и в тянущихся между крышами и столбами проводах глухо подвывал холодный ветер.
Группа Фамулуса осторожно двигалась по пустой базе, озираясь по сторонам. Но вокруг не было ни души. Лишь серые сумерки. Лишь холодный туман. А сквозь слепые окна на них глядела тьма.
— Как будто все вымерли, — прозвучал в динамике голос одного из кнехтов.
— Однако, это не так, — ответил инквизитор.
Он подошёл к двери одного из жилых блоков. Сосредоточившись, он «прощупал» пространство за дверью, и не обнаружил ничего враждебного. Но, тем не менее, осторожность не помешала бы. Дав знак кнехтам, он отошёл от двери.
Солдаты по-кошачьи скользнули к проёму.
Группа приготовилась.
Один из кнехтов снял с пояса свето-шумовую гранату и активировал её. Кивнул товарищу. Тот коснулся сенсорной панели у двери.
На удивление, она оказалась рабочей. Как только створка отошла от стены, кнехт вкатил внутрь гранату.
Раздался оглушительный хлопок и яркая вспышка. Кнехты с кошачьей грацией и скоростью ветра влетели в помещение.
— Ваше Преосвященство? Взгляните!
Они оказались в чистом герметичном помещении, освещённом тусклым матовым светом, который не раздражал глаз и, в то же время. Был достаточно ярок, чтобы можно было жить и работать. Внутреннее убранство помещения было простым и в то же время напоминало о чём-то, что с натяжкой можно было бы даже назвать домашним уютом. У стены стояла двухъярусная кровать. В Красном углу горела лампада с Вечным Пламенем, изображением Самого Императора и его Двенадцати Архонтов. Чуть слева от лампады, упираясь в гладкую кремово-белую стену, стоял широкий пластиковый стол с планшетным компьютером, подсоединённым к точке питания. Рядом лежал электронный блокнот, приборы для проведения полевых измерений, мнемоперо. На столе были разбросаны провода и переходники. Окно над столом было закрыто полупрозрачной мембраной. Противоположная стена была заставлена металлическими шкафами с прорезями. Через приоткрытую створку можно было заметить средства личной гигиены — мыло, гели для душа, шампуни, — нестиранное бельё. А с другой стороны проглядывали корешки толстых книг, в основном научных изданий и справочников.
Но привлекло внимание вошедших другое. За столом, словно уснув от перенапряжения в разгар работы, полулежал человек. Мужчина. По возрасту ему можно было дать как пятьдесят пять, так и двадцать пять — имперская медицина продлила жизнь людей и подарила возможность сохранять молодость облика и силу вплоть до самой смерти, дабы каждый мог дольше послужить делу Императора. На нём была серо-зелёная форма полевого научного сотрудника. Это был один из планетографов.
Фамулус подозвал сестёр ордена Девы Милосердной. Кнехты и рыцари осторожно и быстро перетащили его на кровать. Однако в чувства его привести не удалось.
— Он жив, инквизитор, — ответила одна из рыцарей Ордена Девы. — Только как будто бы в глубоком сне или коме. Его жизненные процессы крайне замедлены и заторможены. Как будто в… анабиозе.
Фамулус кивнул. Подошёл к человеку, коснулся пальцами его лба и сосредоточился. Глубокий вдох. Медленный выдох. Ещё раз. Сосредоточиться на дыхании. Освободиться от телесных ощущений и роящихся в голове мыслей. Освободиться от своего Я. По телу прошла тёплая волна расслабления, словно его затягивало в тихий омут. Погружение в сознание происходило быстро. В мягкой полумгле вспыхивали и гасли меняющиеся образы, звуки, обрывки фраз. Фамулус увидел маленький и уютный жилой блок-квартиру. Миловидную женщину в длинном домашнем платье. Она хлопотала на кухне, резала хлеб, складывала его в хлебницу. Ей помогала девочка лет десяти. На варочной панели стояла кастрюля, из-под крышки которой тянулись извивающиеся локоны пара. Пахло чем-то наваристым и вкусным, отчего в животе приятно урчало в предвкушении. Фамулус ощущал тёплую тяжесть у себя на коленях. У него на руках сидел мальчик лет пяти. Он чувствовал, как покачивает его на колене. Чувствовал напряжение мускулов лица, растянутого в счастливой улыбке. Мальчик улыбался в ответ. Семья. Ощущение покоя и умиротворения, растекающегося по телу после тяжёлого рабочего дня гражданина Империи…
Потом была тьма. Грохот. Тьму перечёркивают очереди автоматических винтовок, трассирующие пули вспарывают черноту. Пушисто вспыхивают и гаснут взрывы. Пламя освещает развалины домов. Щербатые, изломанные стены. Среди этих стен, укрываясь от шквального огня и огрызаясь очередями в ответ, перебегают имперские кнехты. Под яростный церковный боевой гимн бойцов поднимают рыцари. Судя по красным восьмиконечным крестам на наплечниках и подвижных кирасах, это Тамплиеры. Вражеские пули высекают искры из их тяжёлых силовых лат. В темноте сияют активированные лезвия могучих, тяжёлых мечей. Прикрывая собой более легко вооружённых кнехтов-ополченцев, они ведут их в атаку. Лязг стали. Грохот, за которым почти не слышно могучего хора наступающих имперских войск и жалких воплей раненых…
Его несут на носилках девы-рыцари из Ордена Девы Милосердной. Одна из них держит ментальный щит, который вмиг плавит шальные пули и осколки, не давая причинить вреда ни сёстрам, ни раненым, которых они уносят с поля боя…
Снова тьма. Тупое оцепенение. Потом дикая, ни с чем не сравнимая боль, словно от тебя зверски оторвали кусок тебя самого. Горечь вины. Страшное в своей непоправимости «больше никогда». Бессильная ярость. Ненависть к себе. Пронизывающий холод безысходности и одиночества.
— Тебе это знакомо, не так ли? — прозвучал чей-то голос. Нежный, тихий, такой, который мог бы принадлежать очень молодой и очень красивой женщине.
— Кто ты? — спокойно спросил Фамулус, — Именем Господа, Создателя Земли и Неба, всех миров, видимых и невидимых, назовись!
— Скоро ты сам всё увидишь и узнаешь.
Снова мгла.
Снова контратака имперских войск. И перекрывающий рёв и грохот битвы боевой гимн Экклесии:
Свет. Весна. В воздухе сладко пахнет цветами. Шумит город. Стены ремонтируют от выбоин, оставленных бронебойными разрывными пулями. Он прижимает к себе крепкое и тёплое тело жены. Та плачет:
— Я думала, тебя убили!
Его горло стискивает клещами. Сводит челюсти:
— А я думал, что это вы все погибли. Но теперь всё позади, хвала Императору. Мы больше никогда не расстанемся. Никогда.
— Никогда…
Фамулус с тяжёлым сердцем понял, что видит и чувствует плотью и разумом выжившего из мира Каприкорнис 15. Десять лет назад, из-за предательства губернатора, мир неожиданно подвергся нападению Чёрных Легионов Тринадцатого, Проклятого Архонта. Ересиарха. Сначала началось восстание демонопоклонников, тщательным образом подготовленное, к ярости и стыду Святой Имперской Инквизиции. А потом волны Ирреальности, в которых скользили, летели, рвались к смертным орды голодных демонов Преисподней и Чёрных Рыцарей, захлестнули сектор. Солдаты планетарной обороны во главе с Тамплиерами отбивались героически, но силы были неравны. Поэтому было принято решение уничтожить этот мир, дабы не допустить распространение заразы в другие миры-провинции Империи. Эвакуация происходила очень быстро. Вывезли оттуда всех, кого сумели. Остальных поглотило очистительное пламя. А потом с помощью храмовых Астра Дефензоров все астральные пути Каприкорнису 15 были наглухо закрыты, чтобы ни единая частица заразы Ирреальности и миров Сумеречья не смогла пробиться сквозь эфирный барьер кристаллов, созданных из крови Императора.
Холод одиночества, бессилия, ощущения неотвратимости, необратимости, пронизывал ледяной болью. Личность, вынырнувшая из тёплых объятий сна, съёжившаяся на суровом, обжигающе ледяном ветру истинной реальности, изо всех сил рвалась обратно, в объятия сладкого сна, где атака была отбита, а планета осталась целой и невредимой. Где выжила семья учёного, вступившего в ряды ополчения, и его счастье никто и никогда не отбирал.
— Господом Богом и Императором Милосердным прошу, отче, отпусти меня. Не зови меня обратно в этот мир. Это всё ночной кошмар, который затянулся слишком надолго. Но теперь я проснулся. Она меня разбудила. И теперь я хочу остаться с семьёй. Она подарила мне дар, о котором я и не смел мечтать. Оставь меня.
Инквизитор тут был бессилен — душа человека рвалась обратно, в сеть иллюзий, и рвалась так, что Фамулус едва мог её удержать. И это бессилие отозвалось в нём чёрной горечью. Но человек сделал свой выбор. И ему ничем нельзя помочь. По крайней мере, он не знал, как. Сейчас не знал.
Словно из ледяного омута Инквизитор вынырнул из окутанного мглой сознания человека. Его слегка трясло и мутило. Так всегда бывает после сильного слияния.
— Ты видел? — спросила сестра Вейл. Даже сквозь динамики её голос звучал взволнованно и настороженно. — Видел его сон?
— Этот сон стал для него реальностью, — голос инквизитора был тяжёлым и хриплым, таким, что Фамулус даже сначала не узнал его. — Каким-то образом он поверил, что прошлое не такое, как он думал. Что наша реальность — это всего лишь сон. Реально то, что он видит и чувствует сейчас.
— И кто такая эта "она"? — спросила исповедница.
— Хотел бы я знать.
#
Везде лежали люди. Точнее, их телесные оболочки. Души их бродили где-то далеко за пределами этой реальности. Там, где каждый хотел быть. У одного из кнехтов, охранявших исследовательскую базу, осталась в живых неизлечимо больная мать. И теперь, каждый отпуск, он может ездить к ней и проводить с ней время. Может сказать то, что не сказал по каким-то причинам, сделать то, что не сделал, исправить старые ошибки, которые с её смертью легли на его душу неподъёмным грузом. Молодая женщина, историк, сумела сохранить своего ребёнка, умершего в возрасте двух лет из-за того, что она не доглядела за ним, сумела вылечить младшего брата и стать ему лучшей, более любящей и заботливой сестрой. Инженер избежал ошибки, приведшей к гибели его группы, за что он проклинал себя всю оставшуюся жизнь. И многое, многое другое. Непрожитая боль. Непоправимые ошибки. Сожаление. Недоделанные, несделанные дела, нити, оборванные безжалостной судьбой и неумолимым временем. Здесь, они попали в мир, где всё возможно. Где нет ничего непоправимого. Где смерть не имеет власти над живыми. И никто не хотел возвращаться из этого мира. По мере того, как Фамулус, Вейл и другие рыцари осматривали заброшенную базу, росла тревога инквизитора. Всё отчётливее и отчётливее он ощущал присутствие чего-то чужого, бесконечно могущественного, видящего душу человека насквозь. Словно живые, извивающиеся нити прохладным шёлком проскальзывали под кожу, проникали в плоть, опутывали душу, отравляли ядом, текущим по этим нитям. Фамулус отдал приказ собирать всех людей и двигаться к месту приземления десантного корабля. Задерживаться здесь было смертельно опасно. Он это чувствовал.
Он видел забитую народом площадь под нависающими стрельчатыми арками соборов и административных зданий. Затейливая ажурная резьба сплеталась в великолепное каменное кружево, застывшим пламенем рвущееся к небу. Искусно вырезанные из камня статуи ангелов и святых застыли в немой скорби. Оцепление окружает широкое пространство — возвышение с тремя столбами, приготовленными для казни осуждённых. Рядом со столбами стоит сгорбленная фигура киборга, представляющего собой изуродованное человеческое тело в глухом шлеме, к которому идут многочисленные провода и гофрированные трубки. В костлявые руки этого бывшего человека — тоже некогда осуждённого, — были вживлены огнемёты, к которым от уродливо выпуклой горбатой спины, шли такие же трубки и провода.
Фамулус был там. И видел процессию Аутодафе. Слышал протяжное пение клириков. Крики осуждённых, полубезумных от пыток, надеющихся вымолить прощение или смягчение наказания показным религиозным рвением.
Только она одна молчала. Такая хрупкая, точно фарфоровая куколка Древней Земли, ещё до Эры Кровавого Заката и Крика Терры, в длинной белой рубахе, пропитанной вонючей горючей смесью. Растрёпанные светлые волосы волновались на холодном ветру, открывая тонкое, по-детски нежное личико с остреньким подбородком и большими глазами, под которыми залегли тени. Она была бледной, как мел. И потерянно-несчастной. В то же время от неё веяло силой, такой, что бросало вызов всем им, всей Инквизиции, всей карательной машине Священной Империи. Как вы можете говорить о милосердии, когда приговариваете к мучительной смерти таких прекрасных и нежных созданий?! Это ли так поразило его тогда? Или он спутал это с другим чувством? Чувством острой вины и отчаянием непоправимого, бессилием перед тяжёлой утратой? Вины перед её нежным и чутким сердцем…которое и толкнуло её на путь ереси и предательства идеалов Нового Откровения. Вины, а ещё и злости на неё. Злости за её ересь. Злости за то, что у неё хватило смелости последовать за своим сердцем и не бояться открыть это, за то, что она заставила испытать это мучительное чувство бессилия и вины, ненависти и отвращения к самому себе. Фамулус не присутствовал при её допросах, но он знал их бесчеловечную жестокость. И его самого изводила мысль о том, что где-то там, в подвальных операционных, хрупкую юную девушку растягивают на дыбе, режут, жгут, колют, чтобы заставить её отречься от своих взглядов, признать их еретическими и выдать её сообщников. Это жестоко и отвратительно-ужасно. Но Империя воевала не только против Конфедерации и Конклава, не только против смертных безбожников, предателей-культистов, еретиков и роботов, обретших разум. В лице Экклесии она вела войну против реальных тёмных порождений Запредельного Хаоса, захлестнувшего привычный мир в века Кровавого Заката, после Крика Терры, Судного Дня человечества. И только Экклессия с её грубой физической силой, воплощённой в закалённых телом и духом элитных бойцах духовно-рыцарских орденов, могла противостоять им всем. Только Экклессия с её силой веры, воплощённой в женском Ордене Девы Милосердной, с их способностями находить пути в Ирреальности и сдерживать разрушительные тёмные тонкие энергии, могла противостоять мощи Преисподней и тем, кто продал ей душу. Ад оказался намного ближе, чем люди могли себе представить, и слова мудрецов Древности, таких как Данте, оказались не просто красивыми метафорами, отражающими внутреннее состояние и борьбу человека с самим собой. А на войне хороши все средства — даже столь бесчеловечно жестокие. Ибо что такое жизнь одного по сравнению с жизнями миллионов?
Но что если именно эта жизнь тебе дороже всей вселенной?
Он видел, как её привязывают к столбу. Как капеллан произносит молитву, отпуская осуждённым их грехи. Как, хромая и переваливаясь — гротескно и уродливо, в то же время до боли в сердце жалко, — к ним подходит киборг, и как активируются его огнемёты…
Киборг не знает ни садистического удовольствия, ни жалости, ни страха, ни боли, ни самосохранения. Именно поэтому из них получается отличное пушечное мясо, которое часто выпускают против врагов на поле битвы в первую волну атаки. Никакой дисциплины и намёка на эстетику военной мысли и тактику. Просто жутко завывающая толпа механических полулюдей, невзирая ни на шквальный огонь, ни на потери, рвётся к вражеским позициям, чтобы рубить, колоть, рвать и жечь врага вживлёнными в тело смертоносными орудиями. А также это отличные палачи. Им всё равно, кто лежит на пыточном столе, или подвешен на крюки, или привязан к столбу. Перед ними просто стоит очередная задача — очистить тело Экклесии от отравляющей его скверны предательства и ереси, ведущей прямиком к тёмным сторонам Ирреальности.
Фамулус тогда больше не думал. Автоматический пистолет сам оказался у него в руке.
Тут бы впору читать молитву. Но ни взбесившееся сердце, ни потрясённо замолчавший разум, уже не служили ему. Было лишь одно. Отчаянно жгучее желание — согласиться, принять так кстати протянутую руку помощи. Чтобы дочь — пусть не по крови, но ближе её у него никого не было и не будет никогда, — была жива и была рядом с ним. Чтобы её не мучили. Чтобы не жгли заживо. Как ему хотелось снова увидеть её тёплую улыбку, лучащиеся нежным светом глаза. Она должна была жить! И да, сотню раз да, он хочет всё исправить!
Коридор, едва освещённый чуть брезжущим светом. Серые гладкие стены. На них пляшут троящиеся тени. Прохладно — это чувствуется даже сквозь силовые латы. Глухо колотится сердце — трепещет почти под самым горлом. Движения, однако, даются легко. Силовые латы увеличивают силу мускулов, придают ещё больше подвижности и ловкости натренированному телу, несмотря на кажущуюся громоздкость. Пахнет лекарственными препаратами. А ещё горелой плотью, ужасом и страданием. Викторию держат где-то здесь, в отсеках для заключённых, ведущих к просторной операционной, камере пыток. В ладони удобно лежит автоматический пистолет. Только бы успеть. Только бы сбежать и затеряться с дочерью среди просторов космоса. Где-нибудь они устроятся. Как-нибудь. Если им нечего ждать от людей, может помогут нелюдские расы Вселенной или даже Ирреальности? Например, Перворожденные, Этериане, Льосальфар? Или же обитатели тёмных миров с плотной атмосферой и чудовищной гравитацией на окраинах известных пространств, те, кого именуют Свартальфар?
Топот впереди. Сверкнули воронёные латы. Стража. Страж вскидывает автоматическую винтовку. Фамулус уклоняется от выстрела. Стреляет в ответ — рефлекторно, резко, быстро, не давая противнику опомниться. Проклятье! Промах! Страж отделался раненым плечом. Бросок. Не дать ему выстрелить! Вдалеке — ещё топот. Сколько их там? Страж и не думает стрелять. Бешеной кошкой бросается на Фамулуса. Бывший инквизитор уходит с линии атаки. Выворачивается. Поднимает пистолет. Выстрел. Слупив краску и цемент, пуля отрикошетила от стены. Шестым чувством Фамулус уловил угрозу откуда-то справа. Ещё трое стражей. Но стрелять не спешат. Бешено бросаются не него. Фамулус не успевает выстрелить. Раненый страж каким-то неимоверным усилием успел добраться до него, ударить по руке с пистолетом. Сумел уклониться от ответного удара. На Фамулуса налетели. Сбили с ног — с грохотом столкнулись силовые латы. Бывший инквизитор, словно надоедливых тварей, отбросил троих. Но раненый страж — до чего силён и живуч, паршивец! — коленом прижал его руку к гладкому полу, не давая выхватить меч. Размахнулся, и хлёстко ударил его по лицу, наотмашь, рукой в латной перчатке. Раз, ещё раз.
— Фамулус! Очнись! — страж бешено тряс его за плечи с поразительной силой. Откуда он знает его имя, и почему, во имя Императора, у него женский голос? — Фамулус, слышишь меня?! Именем Господа, Единого Создателя, Владыки миров видимых и невидимых, именем Спасителя Императора и Святой Крови Его, приказываю тебе, слушай меня!
Сила, заключённая в этих словах, прошибла его насквозь. Словно он тонул, а могучие руки схватили и вытянули его из пучины.
Он лежал, не понимая, где находится, и что произошло.
На него, полные безысходного отчаяния смотрели глаза исповедницы Вейл. Она крепко держала его за плечи. От неё веяло силой. Единственный образ, окутанный сиянием, среди хаоса, из которого постепенно начали проступать очертания стен жилых блоков. Серое небо. А также, крики, пальба, грохот сражения.
Вокруг Фамулуса и Вейл яростно переливался золотым и белым светом ментальный щит, окутывающий обоих. Что-то бешено билось в него. Словно зверь, у которого из пасти выдернули добычу.
Фамулус тряхнул головой, приводя в порядок чувства, унимая бешеный ураган эмоций, рвущий его разум.
— Что произошло? — спросил он.
— Мне нужна твоя помощь, брат-инквизитор! — с неподдельным ужасом и отчаянием воскликнула Вейл. — Наши воины, братья…в них словно легионы демонов вселились!
Усилием воли Фамулус заставил чувства вновь служить ему. И не поверил тому, что увидел — словно видел глупый, ужасный сон. Их воины перестреливались друг с другом. Причём лишь девы-рыцари Ордена Девы Милосердной держали хоть какое-то подобие строя и как будто старались братьям не навредить. А вот мужчины, что рыцари, что кнехты, вели себя словно бешеные звери, наплевав на элементарную дисциплину. Они стреляли, набрасывались и на сестёр, и друг на друга, словно перед ними были злейшие враги, а не братья и сёстры, с которыми они делили кров, пищу и вместе проливали кровь в тысячах сражений на тысячах миров. Фамулус видел, как два кнехта сошлись в рукопашной. Сверкали клинки кордов и разводы крови на доспехах. Бывшие братья сцепились как дикие звери.
Фамулусу стало по-настоящему страшно. И тут он заметил, что наплечник сестры Вейл пробит, и на броне, на руке поблескивают маслянистые разводы крови. И тут он вспомнил… И коридоры подземелий. И бой со стражами. И выстрел, задевший одного из них…
— Это же я тебя так, — с горечью выдохнул он. — Я тебя чуть не убил!
— Это неважно сейчас, — отмахнулась Вейл. — Мы попали под власть какого-то демона. Её голос звучал у меня в голове. Помоги мне, брат.
Фамулус кивнул, встал.
Оба, не сговариваясь, бросились в самую гущу хаоса, громко и ясно нараспев читая "
Вейл растащила двух кнехтов, наложив руки, по очереди, быстро, на каждого из них, гипнотизируя могучей силой воли и души, успокоила их, приведя в чувство. Парни тупо озирались по сторонам, ничего не соображая, словно оглушённые.
Одного из рыцарей, уже поставившего ногу на ещё сопротивляющуюся, тщетно взывающую к нему деву-рыцаря, Фамулус просто сбил с ног плечом. Рыцарь попытался встать. Фамулус прижал его коленями к земле и обхватил ладонями его голову. Сила, подчинившая человека, сопротивлялась, но Фамулус сумел выдавить её из сознания брата-Ортодокса.
Более сильный волей и духом, рыцарь-монах быстрее пришёл в себя, чем обычный кнехт, и уже помогал Фамулусу и исповеднице.
Не обошлось без тяжело раненых. Десять кнехтов и пять девушек рыцарей, вступивших в неравный бой с более сильными и тяжеловооружёнными воинами.
— Скорее, уходим! — крикнул Фамулус.
Подбирая раненых, тех, кого ещё можно спасти, поисковая группа поспешила покинуть это проклятое место.
Или Фамулусу показалось, или он услышал тяжёлый, беззвучный крик. Крик, пронзивший его горечью утраты, неизбывной тоской и безнадёжностью. А ещё, что страшнее, неутолённым и неутолимым звериным голодом. Фамулус, читая Символ Веры, лишь пошёл быстрее, крепче подхватив обессиленную Вейл…
#
Глухо выл двигатель. Огромный межпространственный корабль слегка потряхивало.
Вейл, сидящая напротив Фамулуса, немного пришла в себя. Медики дали ей успокаивающие препараты, перевязали рану. Она безучастно смотрела куда-то в сторону. Тусклый свет зажигал искорки в её зелёных глазах, подчёркивал восковую матовость кожи резко очерченного, волевого лица, поблескивал на забранных в узел светлых волосах. Фамулус думал, что чем-то она похожа на Викторию. Только, у Вейл было лицо взрослой женщины, многое пережившей, закалённой, волевой. Правую бровь рассекал шрам. Точно такой же был на подбородке, тянулся до края губ. Но глаза такие же светлые и лучистые. Виктория, ведь, тоже могла стать исповедницей.
— Тебе лучше? — спросил Фамулус.
— Да, спасибо, брат Фамулус, — Вейл слабо улыбнулась, благодарная за заботу, — Только…с чем мы, во имя Императора, столкнулись?
Фамулус помолчал.
— Кое-что вспомнилось из археологических отчётов, — начал Фамулус. — Помнишь мифы о местной богине, верховной владычице того мира?
— Так, — кивнула Вейл с видом, приглашающим Фамулуса говорить дальше.
— Жители Арквилеи называли её Лунной Владычицей и почитали как Праматерь, породившую и сотворившую весь проявленный мир, точнее, соткавшую его из некоей Праматерии, — Фамулус немного помолчал и продолжил. — Весь проявленный мир местные считали не более чем покровом снов, укрывающим истинную реальность, которая, в свою очередь открывалась им во снах. И царицей того, истинного, мира и была Лунная Владычица. Местные считали, что когда-то давно люди восстали против своей матери и были выброшены из идеального мира грёз в этот, сотканный, и своей целью они видели возвращение в тот мир. В мир, где страдание и смятение обернётся покоем. Грех — искуплением. Горе — вновь обретённой радостью.
— Как будто странное отражение нашего предания о Грехопадении и Изгнании из Рая, — хмыкнула исповедница.
— Похоже он универсален для всех ветвей гуманоидных рас. Кстати, помнишь изображение из отчёта?
Фамулус говорил об изображении изящных человекоподобных существ с длинными ловкими конечностями, гибкими телами, и длинными волосами, как у мужчин, так и у женщин. Изображение барельефа на одной из стел дало представление о внешнем облике этих существ. Они, бесспорно, были красивы. А сам барельеф показывал их религиозную церемонию. Нагие, они несли сосуды к каменному алтарю посреди озера, над которым светила полная луна…
— Помню, — кивнула Вейл. — Я понимаю, к чему ты. И, пожалуй, соглашусь. Их странная религия, как мне кажется, и послужила гибелью их расы. Предки арквилейцев увидели в более высокоорганизованном существе, открывшемся им на заре их цивилизации, кого-то, вроде богини. Я читала о таких. Очень страшные и могущественные существа, похожие на вампиров, питающиеся жизненной силой человека. Но взамен они дают исполнение самых заветных желаний. Арквилейцы отдали ей самих себя, растворившись в мире своих снов и мечтаний. Похоже, что под её чары попали и мы.
— Но почему только мужчины отреагировали почти полным подчинением? — удивился Фамулус.
Вейл задумчиво скривила губы, склонив голову.
— Возможно, она сумела подцепить мужчин тем, что в их душе фигура, отвечающая за внутренние силы, бессознательное, за связь с этим глубинным источником психической энергии, имеет женскую сущность. Так называемая Анима. И у каждого она своя. Даже рыцари-монахи с их духовными практиками и строжайшей дисциплиной не всегда могут ей противостоять. А вот с женским Анимусом — так проводника к женскому бессознательному именовал один из древних мудрецов — ей слиться не удалось. Поэтому рыцари Девы Милосердной не подверглись такой мощной психической атаке. Хотя, она старалась. Я тоже слышала её голос. Она говорила, что вернёт мне мать, отца, моих маленьких братишек. Всех их, погибших при бомбардировке Иштвана 2 флотом Ересиарха, — Вейл замолчала, отгоняя непрошенные эмоции, — Но не достучалась. И она приняла решение уничтожить врагов, то есть нас, физически. Вашими руками. Чтобы мы не мешали ей вас медленно сжирать.
Фамулусу стало стыдно и мерзко за себя. За свою слабость.
Поделиться книгой: