Помоги проекту - поделись книгой:
У людей с нормальным зрением есть определенные стратегии интерпретации увиденного, которые они применяют чаще всего бессознательно, автоматически, – некоторые из них использует и Лиам. Например, осматривая открывающийся перед нами вид, мы не придаем всем его составляющим одинаковое значение: мы разбиваем его на фрагменты и сосредотачиваемся на твердых объектах, чаще всего расположенных на ближнем плане, обращая меньше внимания на детали фона. Другими словами, мы делим мир на фигуры и фон, и у них есть свое место в трехмерном пространстве.
Датский психолог Эдгар Рубин был первым специалистом по зрению, который описал соотношение фигуры и фона – понятия, которые он ввел в 1915 году в своей диссертации. Он вырезал из картона бесформенные фигуры и проецировал их на экран, часто предлагая испытуемым расценивать часть полученной картинки как фигуру, а другую часть – как фон. Может показаться, что его идея банальна, но на самом деле это не так. Рубин заметил, что люди воспринимали фигуры не так, как фон. Фигуры для испытуемых выступали на фоне, перекрывая его. Линии на изображении воспринимались как контур фигуры, а не как часть фона. Фигура казалась «предметной», тогда как фон размывался до бесформенной субстанции. Кроме того, испытуемые лучше запоминали фигуры, нежели фон[80].
РИСУНОК 3.8. Ваза Рубина. Что вы видите: вазу или два лица?
Рубин наиболее известен как автор знаменитой иллюзии «ваза Рубина», которую он создал для своей диссертации (Рисунок 3.8). Если внимательно вглядываться в изображение, то вы попеременно будете видеть то белую вазу на черном фоне, то два черных лица на белом фоне. Когда меняется ваше восприятие, меняется и ваша интерпретация того, что здесь является фигурой (ваза или лица), а что – фоном. Фигура, как нам кажется, выступает на фоне, который отдаляется от нас и размывается в нечто бесформенное.
Ваза Рубина – это классический пример двойственной формы, где двусмысленность связана с тем, как мы интерпретируем границы фигуры. Если мы видим вазу, то мы связали границу между черными и белой областями с вазой; когда мы меняем восприятие и видим лица, мы меняем и восприятие границ, которые мы теперь связываем с контурами лиц. Мы не можем увидеть одновременно и лица, и вазу. Если бы у нас это получилось, мы бы столкнулись с противоречием. Когда мы связываем границу с вазой, то ваза оказывается на переднем плане, а когда мы связываем границу с лицами, то лица выделяются на фоне. Если бы мы увидели одновременно и вазу, и лица, то ваза должна была бы выделяться на фоне лиц, которые должны были бы выделяться на фоне вазы, что невозможно.
РИСУНОК 3.9. Иллюзия Уилсона. Что вы видите: человека или лицо?
Есть вероятность, что нейроны в зрительных зонах более высокого уровня координируют активность нейронных сетей зоны V1, реагирующих на выступающие на фоне фигуры[81]. Может быть, когда мы видим перед собой двусмысленную фигуру и чувствуем смену восприятия, меняется и координация между этими зонами. Когда я показала Лиаму двусмысленную фигуру под названием «иллюзия Уилсона», он мог увидеть и изображение человека в мешковатой куртке, и изображение лица (Рисунок 3.9). Если Лиам мог воспринять эту иллюзию по-разному, это значит, что его зрительная зона V1 и зоны более высокого уровня связаны между собой гибкими связями.
Однако в жизни мы чаще всего видим намного больше одной фигуры на произвольном фоне: мы видим перед собой множество предметов, и некоторые из них заслоняют нам другие. В начале XX века в Австрии и Германии зародилась новая психологическая школа – гештальтпсихология. Гештальт-психологи предположили, что мы не воспринимаем все детали изображения по очереди: мы группируем их в некоторые единства, причем это происходит автоматически, без каких-либо сознательных усилий с нашей стороны. Они считали, что такая группировка является базовым свойством нашей зрительной системы, и предложили несколько принципов, которые мы используем для организации зрительного пространства и для выделения в нем объектов[82].
РИСУНОК 3.10. Примеры гештальт-группировок.
Например, согласно принципу сходства, на Рисунке 3.10 мы моментально видим фигуры, разбитые на пары по признаку определенного визуального сходства (в верхнем ряду – размер, в среднем – ориентация в пространстве, а в нижнем – цветовая насыщенность). В соответствии с принципом целостности обрамленные общей границей элементы будут восприниматься как единая группа, а в соответствии с принципом непрерывности образующие непрерывную линию элементы будут восприниматься как единое целое. Если вы немного сосредоточитесь, то увидите, как на Рисунке 3.11 «возникает» круг.
РИСУНОК 3.11. Интеграция контура: вы видите круг?
РИСУНОК 3.12. Можете ли вы найти среди листьев змею?
Во многом камуфляж работает благодаря гештальт-принципам: окрас животного устроен таким образом, что части его тела зрительно распадаются на фрагменты, которые ассоциируются не с животным, а с окружающей средой, из-за чего его сложнее заметить. На Рисунке 3.12 мы путаем узор на теле медноголового щитомордника с лежащими рядом листьями и в итоге можем вовсе его не заметить.
Предложенные гештальт-психологами теории восприятия подверглись критике за то, что они слишком описательны, несколько туманны и не предлагают конкретный механизм работы восприятия, который можно было бы легко проверить. Тем не менее, гештальт-психологи действительно описывают то, как мы видим. Более того, исследования нейронов зрительной системы показали: некоторые нейроны реагируют на гештальт-группы, причем нервные клетки в зрительных зонах более высокого уровня координируют связанную с гештальт-группировкой активность нейронов более низкого уровня[83].
Мне кажется, Лиам использует гештальт-принципы, чтобы различать в зрительном пространстве предметы, однако у него это не происходит автоматически: ему нужно тщательно анализировать то, что он видит. «Для меня линия – это граница между двумя цветами: место, где цвета встречаются», – писал Лиам. Согласно гештальт-правилам, Лиам использует принцип сходства, чтобы сгруппировать цвета, а затем – принцип непрерывности, чтобы выявить линию. Должно быть, чем больше Лиам распознавал гештальт-группы – сначала сознательно, а затем и автоматически – тем больше новых нейронных путей и сетей формировалось между различными зрительными зонами в его мозге.
В 2012 году, через семь лет после операций, Лиам нарисовал для доктора Тайксена абстракцию, приведенную на Рисунке 3.13. Мне невероятно понравился этот рисунок, буквально взрывающийся яркими красками и формами (в оттенках серого это плохо видно): я установила его в качестве заставки на своем рабочем компьютере. Этот рисунок помимо всего прочего организован по многим гештальт-признакам. Здесь есть элементы, организованные по сходству формы; другие элементы объединены толстыми контурами, отражая принцип целостности. (Например, обратите внимание на круги и прямоугольники, разделенные толстым темным контуром, на правом краю изображения. Некоторые прямоугольники угнездились внутри других, более крупных прямоугольников, а те – внутри еще более крупных.) Другие формы образуют сплошные линии, иллюстрируя принцип непрерывности. (В пример можно привести цепочку квадратов, вьющуюся посередине рисунка.)
РИСУНОК 3.13. Абстракция Лиама.
Жирные линии и пятна цвета на рисунке Лиама кажутся нам реальными предметами. Когда он прислал мне эту абстракцию, я подробно описала некоторые образы, которые увидела на изображении: два круга, соединенные волнистой линией, походили на глаза в очках, а треугольник рядом с прямой линией выглядел как флаг на шесте. Лиам ответил мне, что другие тоже нашли на его рисунке предметы. «Я ничего этого не вижу, – написал он. – Я вижу ровно то, что нарисовано». С присущим ему благодушием он добавил: «Говорят, тут даже где-то есть дракон».
Мы опираемся на перцептивную группировку вроде той, что позволяет нам видеть контуры и формы, чтобы распределить объекты по категориям. Складное кресло и компьютерное кресло выглядят совсем по-разному, но мы мгновенно ухватываем их сходство и распознаем и то, и другое как кресло. Мы легко отличим чихуахуа от немецкой овчарки, но при этом с легкостью запишем их обоих в категорию «собаки». Это умение вычленять сходства среди разных объектов, принадлежащих к одной и той же категории, лежит в основе перцептивного обучения. Возможно, что сходства между объектами описываются работой взаимосвязанных нейронов по всему мозгу, и эти нейронные сети формируются с опытом – как реакция на те объекты, с которыми мы сталкиваемся чаще всего[84]. Лиаму же пришлось использовать другие органы чувств и аналитические навыки для того, чтобы распределить новые зрительные ощущения по знакомым категориям, таким образом выстраивая новые связи между зрительными и остальными сенсорными зонами.
Объекты всегда располагаются в каком-то окружении, и это окружение с определенной долей уверенности можно попытаться реконструировать. В одном эксперименте людям показывали фотографии лесов, пляжей или, например, индустриальных зон[85]. Примерно четверть каждой фотографии была закрыта белым пятном, и соответствующие этой области нейроны зрительных зон V1 и V2 не получали никакой информации о ней, однако исследователи зафиксировали их активность. Во многом это связано с тем, что к этим нейронам поступала информация от зрительных зон более высокого уровня, которые отвечают за построение общего представления о картинке.
Когда участников эксперимента попросили дорисовать те части фотографии, которые были закрыты белым, они довольно точно дополнили недостающую информацию. Судя по всему, они создали внутреннюю модель того, что должно было располагаться на этом месте. Возможно, что такая модель формируется в зрительных зонах более высокого уровня, а затем по петлям обратной связи корректирует активность нейронов более низкого уровня. В жизни мы, по-видимому, постоянно формируем и уточняем такие модели, чтобы понять, что еще должно перед нами присутствовать кроме того, что мы можем увидеть в данный момент.
Лиаму сложно интерпретировать изображения, и пейзажи ему нравятся меньше всего. В детстве он никогда не смотрел вдаль, и из-за этого он не может создать внутренние модели обширных панорам. Пусть нейроны его зрительных зон более низкого уровня отзываются на какие-то элементы пейзажа, без когнитивных моделей общей панорамы его нейронные сети не обучены распознавать самые важные структуры и закономерности. Лиаму сложно понять, что он видит перед собой – особенно когда смотрит на что-то вдалеке.
Я снова столкнулась с тем, насколько внутренние модели помогают нам структурировать наш зрительный мир, когда мои студенты исследовали внутреннее строение листьев растений. Нам только кажется, что листья растений тонкие и плоские, на деле им присуща прекрасная упорядоченная трехмерная структура. Так как я уже вела этот курс у других студентов, я знала, что произойдет. Я показала студентам, как снять внешнюю кожицу листа, а затем предложила рассмотреть препарат под микроскопом. Когда я спросила их, что они видят, они ответили: «Все зеленое и ничего не понятно». Затем мы изучили пластиковые трехмерные модели листьев, а также слайды, на которых разные внутренние структуры листа были окрашены в разные цвета. Когда студенты вернулись к своим образцам, они больше не видели зеленое море: перед ними возникли новые структуры. Они смогли увидеть затейливое плетение – внешние клетки, похожие на пазл, организацию внутренних клеток, воздушные полости и устьица, которые обеспечивают газообмен. Меня особенно восхищало, что всего через несколько часов они могли различить в этой мешанине зеленого так много новых объектов: это отличный пример перцептивного обучения[86]. На сетчатку глаз моих студентов поступала все та же картинка, что и раньше, но после некоторой тренировки они научились извлекать из нее намного больше информации и интерпретировать увиденное. Глядя на то, как мои студенты исследуют листья, я гадала, какие именно связи между зрительными зонами менялись в их мозге.
В последующие месяцы большинство студентов позабыли особенности структуры листьев растений: эта информация была не актуальна для их повседневной жизни, но, возможно, студенты с хорошей зрительной памятью помнили ее чуть дольше. Лиам должен был развить свою зрительную память и умение формировать зрительные представления, чтобы распознавать предметы в повседневной жизни: поскольку он много лет прожил почти слепым, эти его навыки были развиты слабо.
Кроме того, на наше зрительное восприятие сильно влияют ожидания. Я осознала эту идею пару лет назад, когда я взглянула из окна кухни на висевшую снаружи кормушку для птиц. Обычно к ней прилетают маленькие птички – синицы и зяблики, которых я моментально узнаю – но в тот момент вокруг кормушки стояло пять крупных диких индеек, которые смотрели через стекло прямо на меня. Их появление было так странно и неожиданно, что я с трудом поняла, что происходит: несмотря на то, что индейки намного крупнее синиц и зябликов и их сложно перепутать, у меня ушло намного больше времени на то, чтобы опознать их, поскольку я не ожидала их увидеть. Когда я повернула голову, чтобы посмотреть в окно, моя зрительная система приготовилась опознавать характерные черты маленьких птичек, и поэтому на мгновение пришла в замешательство, когда обнаружила вместо них индеек.
Все эти истории иллюстрируют тот факт, что наше зрение полагается на комбинацию восходящих и нисходящих путей обработки информации: восходящие пути обеспечивают конструирование зрительного мира из мельчайших элементов и зависят от данных, получаемых из зрительных зон низкого уровня. Но зрительные нейроны реагируют не только на восходящие стимулы, получаемые от глаз: их активность также регулируется информацией, поступающей от соседних нейронов, с других уровней зрительной иерархии, а также из других отделов мозга. Жизненный опыт, ассоциации и сосредоточенность на деталях, важных для выполнения задачи – все это влияет на активность нейронов нижних уровней, которая зависит также от обратной связи от зрительных зон более высоких уровней, из-за чего считается нисходящей. Поскольку все мы обладаем индивидуальным жизненным опытом, нуждами и желаниями, нисходящая активность нейронов у разных людей различается. Все мы воспринимаем мир индивидуально.
«Вблизи, – писал Лиам, – я вижу нормальные объекты, а не визуальный шум, но, когда я смотрю на что-то вдали, все совсем по-другому: в этом нет смысла, и мне сложно сказать, что это за цветная полоска – грузовик, автобус или крыша здания. Даже если люди стоят от меня немного дальше обычного и начинают говорить со мной или здороваются с другой стороны коридора, это ощущается совсем по-другому: кажется, как будто все это не такое реальное». После операций глаза Лиама начали предоставлять его нейронам зрительной зоны V1 данные, которые им всегда были так нужны – но ему не хватало опыта зрения дальше, чем на метр, поэтому у него не развились навыки нисходящей обработки информации, позволяющие организовать детали в понятные предметы и виды. Ему приходилось полагаться на восходящую обработку информации и сознательно собирать зрительный мир из кусочков. Это было особенно сложно делать, когда он смотрел вдаль, поскольку в этом случае можно различить меньше деталей.
Многие из нас не могут посмотреть на что-то и увидеть только линии и пятна света, не собрав из них собственно предметы, поэтому нам трудно представить себе, что видел Лиам. Хотя все мы воспринимаем мир немного по-разному, будет справедливо предположить, что те предметы, которые я вижу в любой момент времени, увидят и другие люди рядом со мной. Все эти предметы попадают в понятные всем нам категории. Если я вижу стул или собаку, другие тоже увидят стул или собаку. Но представить себе новый зрительный мир Лиама – море разрозненных линий и пятен – это совсем другое дело. Я помню, как сложно мне было описать мое трехмерное восприятие мира, когда я наконец приобрела стереоскопическое зрение. Люди, которые всегда воспринимали пространство трехмерным, не обращают на это внимания и не осознают своих возможностей, в то время как стереослепые не могут представить себе, чего они лишены. Лиаму было еще сложнее описать этот странный новый мир. Но нервные соединения становятся тем прочнее, чем больше их используют – точно так же, как колея на дороге становится глубже, когда по ней ездит много машин. Когда Лиам начал распознавать в мешанине линий отдельные предметы, возможно, в зрительных зонах более высокого уровня сформировались новые нейронные сети[87]. Кроме того, нейроны в зрительных зонах более высокого уровня могли избирательно стимулировать активность нейронов более низкого уровня, которые реагируют именно на эти объекты, и подавлять активность тех нейронов, которые реагируют на фон. С каждым днем зрение Лиама становилось все более «нисходящим», придавая смысл его зрительному миру.
Наша способность составлять из отдельных частей целое нигде так не очевидна, как в нашем умении узнавать лица. Большинство из нас узнают сотни разных лиц, даже если мы не видели их долгие годы. Это умение – один из самых впечатляющих зрительных навыков человека. До операции Лиам не мог разобрать черты лиц окружающих его людей – но теперь, когда его зрение улучшилось, сможет ли он узнать человека лишь по лицу?
Глава 4. Лица
Художник Возрождения Джузеппе Арчимбольдо составлял из овощей и других растительных элементов поразительные портреты людей, и, хотя его более традиционные религиозные работы были забыты, эти овощные портреты все еще популярны. Но для нас важно не только то, что их интересно рассматривать: они могут многое рассказать о наших собственных навыках распознавания лиц. На работе Арчимбольдо, приведенной на Рисунке 4.1, мы видим голову с длинным носом и круглыми щеками. Если перевернуть картинку, лицо исчезнет: вместо него мы увидим миску овощей. На правильно повернутом изображении черты лица не прорисованы, а составлены из овощей: нос – это морковка, а щеки – это луковицы, однако мы моментально видим в этом изображении портрет. Мы не заостряем внимание на отдельных овощах, но составляем из них человеческое лицо; если же перевернуть изображение, то увидеть на нем лицо – любое лицо, не обязательно овощной вариант Арчимбольдо – намного сложнее, поскольку составляющие его элементы расположены неправильно[88].
РИСУНОК 4.1. Джузеппе Арчимбольдо, «Садовник»
Художник Чак Клоуз в своих знаменитых портретах экспериментировал с похожей идеей. Он фотографировал модель, рисовал на фотографии и на холсте сетки, а дальше поочередно заполнял каждую клетку в сетке холста. Поразительно, что все клетки были заполнены узором, который не имел никакого отношения к лицу модели – но распределение света и тени на холсте соответствовало освещению лица модели на фотографии. Вблизи вы можете увидеть на полотне абстрактный рисунок, составленный из маленьких цветных квадратов, но если смотреть издалека, то эти квадраты образуют гигантское лицо. Если встать в паре метров от картины и затем подойди к ней, вы заметите этот слом восприятия – от целостного лица до абстракции, составленной из множества отдельных квадратов[89].
РИСУНОК 4.2. Чак Клоуз, «Автопортрет», 2007.
Картины Арчимбольдо и Клоуза показывают нам, что мы воспринимаем лица как единое целое, а не посредством изучения отдельных деталей. Это логично, поскольку лица людей постоянно меняются: мы узнаем человека даже когда он улыбается, хмурится, делает новую стрижку, отращивает или сбривает бороду, перекрашивает волосы, снимает или надевает очки и так далее. Мы даже можем узнать человека, которого не видели долгие годы, – даже если мы знали его ребенком, а теперь он вырос. Недавно меня пригласили на вечеринку к беременной подруге, и все мы должны были принести фотографии себя во младенчестве. Многие из нас родились в 1950-х годах, поэтому наши фотографии были маленькими черно-белыми карточками, и лица на них были не больше монетки. Фотографии разместили на большой доске, и мы должны были угадать, где кто изображен. Одну свою подругу я зову женщиной с двумя мозгами, поскольку она обладает поразительной способностью с полувзгляда узнавать лица людей, которых она не видела годами (равно как и помнить все детали биографии этих людей). На той вечеринке она моментально опознала всех людей на фотографиях. С учетом того, что наши лица значительно изменились за шестьдесят с лишним лет, для решения этой задачи она должна была воспринимать лица в целом.
Как и многие другие люди, которые обрели зрение во взрослом возрасте, Лиам сосредотачивался на деталях и с трудом составлял из них значимые объекты, и из-за этого ему было сложно читать лица. Более того: человеческие лица поначалу не показались ему ни красивыми, ни вдохновляющими. Сразу же после первой операции Лиам почувствовал отвращение, когда увидел шевеление губ матери во время речи. До установки интраокулярных линз Лиам не мог разобрать черты лиц собеседников: их нос и рот всегда были размыты в неясное пятно. Он, конечно, знал, что его губы шевелились, когда он говорил, но он пришел в шок, увидев губы и язык других людей в деталях.
Поскольку Лиам не мог воспринимать лицо как единое целое, он не узнавал одного и того же человека в разное время: во время речи или выражения каких-либо эмоций их лица совершенно менялись. Это затруднение напоминает мне замечания Чака Клоуза, который писал портреты несмотря на лицевую агнозию (прозопагнозию) – а, может быть, и благодаря ей. Клоуз не узнает лица. Как он сказал на Всемирном фестивале науки в 2010 году, «В реальности, если вы слегка наклоните голову, я увижу перед собой новое, совершенно незнакомое лицо»[90]. То же самое испытывала и Шейла Хоккен, у которой в детстве было очень плохое зрение и которая ослепла к взрослому возрасту, а затем в результате операции снова начала видеть. В своих воспоминаниях под названием «Эмма и я» она писала: «У каждого человека не одно лицо: у него сотни лиц»[91]. Чаще всего, когда мы смотрим на чье-то лицо и видим его в динамике, мы воспринимаем не одни только выражения, но и самого человека за ними. С другой стороны, и Чак Клоуз, и Шейла Хоккен с каждым движением мимических мышц собеседника видят перед собой совершенно новое лицо. Малейшее изменение – и перед ними возникает абсолютно новая картинка. Проблемы с узнаванием людей и распознаванием выражений лиц очень часто встречаются среди людей, которые в течение долгого времени были слепыми, но во взрослом возрасте обрели зрение[92]. Даже если человек был слепым от рождения из-за катаракты, но обрел зрение в течение первого года жизни, он все равно испытывает некоторые трудности с узнаванием лиц[93].
Новорожденные уже на девятой минуте жизни предпочитают смотреть на лица людей, а не какие-либо другие объекты[94]. Этот поразительный факт был открыт в результате эксперимента, в ходе которого в поле зрения новорожденного вводили три разные картинки. Когда перед младенцем водили картинкой, представляющей человеческое лицо (овал в качестве головы и черточки на месте глаз, носа и рта), ребенок поворачивал голову и глаза и следил за этим рисунком – но, если фигуры были перемешаны так, что они больше не походили на лицо, ребенок следил за картинкой намного менее активно. Мы не рождаемся со способностью узнавать предметы домашнего обихода или природные объекты, но, похоже, у нас есть врожденные базовые навыки узнавания лиц.
Более того, уже через двое суток после рождения дети предпочитают смотреть на лицо матери, а не какой-либо другой женщины[95]. Возможно, в первые два дня жизни они соотносят лицо матери и ее голос, который они слышали еще в утробе. Дети сталкиваются с самыми разными предметами в зависимости от того, где они живут, но все они для выживания должны взаимодействовать с другими людьми. Следовательно, вполне логично, что младенцы предпочитают смотреть на лица людей – в особенности на лицо человека, который заботится о них больше всего.
Когда мы смотрим на лица, в нашем мозге особенно активна веретенообразная извилина[96]. Интересно, что та же область активизируется, когда профессиональные шахматисты смотрят на доску[97]. Почему важная для распознавания лиц область активизируется и у профессиональных шахматистов во время игры? Чтобы узнать лицо, нам нужно не просто увидеть глаза, нос и рот, но мы должны проанализировать их пространственную конфигурацию; для победы в шахматах точно так же нужно понимание пространственного расположения фигур на доске. Веретенообразная извилина отлично распознает общие пространственные структуры и закономерности. Скорее всего, дети или уже рождаются с подходящими для этой задачи нейронными контурами, или же формируют их сразу после рождения, и эти нейроны впоследствии тренируются благодаря тому, что младенец предпочитает смотреть на лица людей: эти два фактора превращают веретенообразную извилину в зону распознавания лиц. Эта роль окончательно закрепляется нашим жизненным опытом и важностью распознавания лиц в повседневной жизни. Профессиональный шахматист может применить нейронные контуры обработки пространственной конфигурации объектов, заложенные в веретенообразную извилину, для анализа шахматной позиции[98].
Когда Лиам учился в колледже, ему поначалу понравилось играть в шахматном клубе, но со временем он бросил: он постоянно пропускал возможности для атаки со своей стороны и угрозы со стороны противников. Что-то похожее происходило и в его повседневной жизни, когда он не замечал людей и предметы рядом с собой, и ему не нравились видеоигры, где ему приходилось защищаться от сыплющихся со всех сторон атак. Из-за всего этого он задумался: возможно, он плохо обрабатывает информацию с периферии зрения и плохо распознает общие пространственные структуры; а кроме того, возможно, у него слабо развита веретенообразная извилина.
Острота зрения у новорожденного намного хуже, чем у взрослого, так что маленькие дети видят лица без особых деталей. Им может быть проще узнать лицо матери по периферическим деталям – например, по прическе и цвету волос – нежели по таким особенностям, как, например, расстояние между ее носом и губами[99]. Лиам тоже опирался на периферические детали, чтобы узнать свою собственную мать, и именно поэтому он никогда не разрешал маме носить головные уборы. Однако дети с возрастом начинают различать на лицах людей больше деталей; Лиам же начал видеть такие детали только после установки интраокулярных линз. Даже после операции он с трудом узнает лица: ему проще узнать кого-то по фотографии или в телевизоре, нежели в реальной жизни.
Возможно, здесь важную роль также играют привычки. Поскольку до операции черты человеческих лиц, включая форму губ и носа и их пространственную конфигурацию, для Лиама были размыты в одно пятно, они были малоинформативны. Даже если он родился с желанием смотреть на человеческие лица, его детский опыт не мог подкрепить эту привычку. В колледже Лиам, который никогда не отступает перед трудностями, решил выучить американский жестовый язык, построенный на движениях рук и мимике, а не на звуке. На этих занятиях его зрительные навыки подверглись суровому испытанию. Однажды студентам предложили посмотреть видео, где у героя был такой сильный нервный тик, что они постоянно отвлекались от его жестов – но Лиам этого вовсе не заметил. Остальные студенты были просто поражены. Как писал Лиам, они завопили: «Да КАК ты ВООБЩЕ мог этого НЕ ЗАМЕТИТЬ?!?!» Отчасти его проблемы с распознаванием лиц могут быть связаны с тем, что он не смотрит на лица автоматически.
Одним из первых людей, которых Лиам узнал своим новым зрением, был его преподаватель – профессор Джо. Вот что Лиам написал доктору Тайксену в 2012 году: «У Джо черные волосы с проседью и усы. Волосы я узнаю лучше, чем лица; особенно если волосы и растительность на лице не одинакового цвета (даже если я не могу их точно описать, когда я отворачиваюсь). Так что, когда я автоматически узнал его на территории кампуса вне занятий, я должен был ему сказать, как это для меня важно и что он первый человек, которого я смог узнать».
Внешность людей Лиам распределяет по категориям в зависимости от тех особенностей, которые он видит лучше всего (короткие или длинные волосы, в очках, без очков – и так далее). Ему кажется, что иногда эти категории позволяют ему улавливать сходство между людьми. Так было, когда Лиам смотрел видео и увидел на нем человека, который был похож на доктора Тайксена. Он сказал об этом матери, которая почувствовала невероятное облегчение. Синди подумала, что человек на видео кого-то ей напоминает, но она не могла понять, кого именно. Так как этот человек был сильно моложе доктора Тайксена, Синди не связала их; Лиам же незамедлительно увидел сходство.
Многие люди с лицевой агнозией с трудом распознают лица, но без проблем воспринимают их выражения – однако Лиам испытывал сложности и с тем, и с другим. Через восемь лет после операций я показала Лиаму мультяшные лица, отражающие самые разные эмоции – счастье, удивление, сомнение, неодобрение, замешательство, страх и печаль. Лиам сказал мне, что он по-честному понимает только счастье и печаль. Возможно, эта проблема отчасти связана с тем, как Лиам смотрит (или не смотрит) на лица? Я читала одну поразившую меня статью о женщине С. М., у которой очень редкая болезнь уничтожила миндалину – структуру переднего мозга, связанную с переживанием страха[100]. С. М. не демонстрировала нормальные реакции страха, но была феноменально доверчива и дружелюбна. Она могла нарисовать лицо, на котором были написаны счастье, печаль, гнев или отвращение, но она не могла нарисовать испуганное лицо, – и точно так же она не могла распознать испуг на фотографиях.
Чаще всего мы определяем выражение лица по глазам. Когда ученые отследили движения глаз С. М. во время просмотра фото, они обнаружили, что она не смотрела на глаза. Многие эмоции, например счастье, можно определить по губам, но, чтобы увидеть страх, нужно смотреть на глаза. Если стереть с лица человека глаза, испытуемые в контрольной группе теряют способность узнавать испуг. Поразительно, что когда ученые попросили С. М. смотреть прямо на глаза людей на фотографиях, ее умение распознавать страх выросло до нормального уровня.
В отличие от С. М., Лиам не страдает от неврологических проблем – однако, он тоже может не узнавать некоторые выражения лиц, поскольку в детстве он почти ничего не видел и из-за этого не привык смотреть на глаза и лица людей. Однако если Лиам посмотрит вам прямо в глаза и начнет придирчиво изучать ваше лицо, такое внимание может заставить вас нервничать. Младенец может смотреть на вас пристально, но взрослые чаще всего так не делают. Чаще всего мы находим между этими крайностями золотую середину, уделяя людям достаточно внимания, но не столько, чтобы нарушить их спокойствие. Возможно, Лиаму проще узнавать людей на фотографиях и по телевизору потому, что он может спокойно изучать их, и они не будут знать, что подвергаются такому пристальному вниманию.
В своей книге «Эмма и я», Шейла Хоккен пишет, что ее лицо стало более подвижным, выразительным и живым после того, как она обрела зрение и увидела выражения лиц других людей[101]. Когда я впервые встретилась с Лиамом, он не смотрел на меня прямо, его лицо почти не меняло выражение, и он говорил тихо. Но с того дня он стал оживленнее, и на его лице часто появляется широкая улыбка. Впрочем, если вы замечаете чувства других людей по выражению их лица, это значит, что и они замечают ваши: застенчивый человек вроде Лиама от этой мысли может почувствовать себя неуютно.
В зрении Лиаму важнее всего то, насколько оно помогает ему в повседневной жизни. В своем круге общения в Сент-Луисе он чувствует себя комфортно, и он не сильно переживает из-за слабых навыков узнавания лиц. Лиам предпочел сконцентрироваться на других аспектах зрения, чтобы жить самостоятельной, насыщенной жизнью.
Глава 5. Искать и находить
В 2012 году, когда Лиам учился в колледже и еще жил в Колумбии (штат Миссури), они с матерью и братом поехали в Оклахому навестить его бабушку. Тогда Лиам в одиночку отправился в супермаркет за продуктами. «Поход за продуктами для меня – это тихий ужас, – писал Лиам доктору Тайксену. – Я не знаю, куда мне смотреть, не знаю, как нужный мне товар будет выглядеть на полке, я не помню, как этот товар выглядел, когда я покупал его раньше… Овощи и фрукты я вообще не узнаю. Я вижу, что они все разных цветов, но в то же время они выглядят так, как будто они все одного цвета и одной формы, – еще одно противоречие».
С похожими проблемами Лиам сталкивался в столовой, где ему было нужно различать разные блюда и выбирать то, что ему нужно. Фруктовые салаты или блюда из риса для него были беспорядочной мешаниной форм и цветов. В 2013 году Лиам поступил в Университет Вашингтона в Сент-Луисе на программу пост-бакалавриата, и тогда он писал о своих «экспериментах» в университетской столовой. Он не мог прочитать вывешенное на стене меню, но чувствовал, что ему нужно быстро сделать выбор, чтобы не раздражать работников столовой, так что в первые несколько недель он питался преимущественно салатами, причем он опознавал не все из них и частенько ел что-то совершенно для себя загадочное. Лиам – находчивый молодой человек, так что он нашел в интернете список блюд, предлагаемых в столовой, и начал опираться на него. Эта стратегия отлично работала до тех пор, пока один раз он по ошибке не попросил блюдо, которого в столовой не было. «У нас есть только то, что вы видите перед собой», – сказали ему сотрудники.
Мы живем в мире, полном визуального шума. Чаще всего – например, когда мы смотрим на ящик яблок в супермаркете или на миску с салатом – мы не видим границы объектов полностью: ближние к нам объекты могут частично перекрывать задние, так что мы полностью видим только контур переднего объекта. Нам приходится достраивать невидимые части скрытых от нашего взгляда предметов.
«Мне кажется, что при описании предметов я часто опираюсь на линии и двухмерные, а не трехмерные формы», – сказал мне Лиам, и из-за такой интерпретации зрительной информации узнавать предметы становится намного сложнее, особенно когда они свалены кучей. Когда я показала Лиаму изображения, которые можно увидеть, как трехмерные, он видел их плоскими.
Например, в 2014 году я показала Лиаму знаменитый треугольник Каниша (Рисунок 5.1). На этом изображении большинство их нас увидят белый треугольник, направленный острием вниз, перекрывающий второй треугольник, направленный вверх. Черные фигурки, похожие на Пакмана, отмечают углы треугольника, направленного вниз. Других его границ мы не видим – они только подразумеваются, то есть мы воспринимаем иллюзорные, субъективные контуры[102]. В этой иллюзии особенно поражает то, что направленный вниз треугольник кажется выше и ярче второго треугольника, направленного вверх. Другими словами, мы видим эту иллюзию как трехмерную. Лиам видит, что здесь намечены углы треугольника, направленного вниз, но в середине изображения треугольник исчезает: он не видит яркий треугольник, который выделяется на фоне второго.
РИСУНОК 5.1. Треугольник Каниша.
РИСУНОК 5.2. Куб Неккера.
В школе Лиам научился рисовать куб Неккера, хотя рисовал он его строго определенным образом (Рисунок 5.2). Если он сосредоточится, то увидит трехмерный куб, но беглым взглядом он видит только несколько прямых на плоскости.
Точно так же на Рисунке 5.3 мы чаще всего видим сложенный гармошкой лист бумаги. Нам может показаться, что левая треть листа повернута к нам, а самая правая – по направлению от нас; но потом восприятие может измениться, и нам покажется, что самая левая треть листа отогнута назад, а самая правая – по направлению к нам. Лиам тоже мог увидеть оба эти варианта, но он видел и третий: плоский рисунок с ломаными линиями сверху и снизу.
РИСУНОК 5.3. В какую сторону сложен лист бумаги?
РИСУНОК 5.4. Разрозненные фрагменты на левом рисунке приобретают новый смысл, когда мы переводим взгляд на правый рисунок.
Именно поэтому, когда спустя два года я прислала Лиаму картинку, представленную на Рисунке 5.4, его реакция произвела на меня сильное впечатление. На левом рисунке мы видим много непонятных фигур, которые не сразу складываются во что-то узнаваемое – но вот на правом рисунке кое-что можно узнать. Если вы не разобрались, вот вам подсказка: здесь изображено несколько копий одной и той же буквы. Теперь вы наверняка смогли различить здесь несколько букв
Мы видим буквы
Поделиться книгой: