Слепая физиология. Удивительная книга про зрение и слух

В детстве Лиам не мог отличить кошку от собаки. Как он писал мне позднее, все они были «некими животными с шерстью, которые ходят по земле». Когда Лиам смотрел на лицо человека, рот и нос в его восприятии сливались в одно пятно. Глаза были двумя темными пятнами. Из-за этого Лиам не научился узнавать лица или распознавать выражения лиц: он отличал людей друг от друга по волосам, цвету кожи и одежде, и это наложило определенные ограничения на гардероб Синди. Однажды утром Синди оделась не в свою обычную темную блузку и брюки, а в юбку и сапоги: она должна была выступить с речью в церкви. Когда она спустилась в кухню, Лиам ужасно расстроился и начал выпытывать у нее, что случилось с его мамой. Синди заверила его, что все будет хорошо, и не стала переодеваться – только в этот раз, для церкви. Один раз, когда они приехали в медицинский центр в Колумбии, Лиам принял незнакомую даму в темной одежде за свою маму и пошел за ней в лифт: Синди это стоило нескольких минут паники, но в итоге она нашла Лиама рядом с охранником возле лифта на другом этаже. После этого Лиам, заходя в лифт, всегда брал за руку маму и брата: как старший ребенок, он объяснял это тем, что они все должны держаться за руки, чтобы его брат не потерялся. С учетом всего этого Синди быстро сообразила, что лучше и не пытаться носить шляпы.

Однако плохое зрение совершенно не помешало Лиаму научиться ездить на велосипеде. Когда Лиаму было пять с половиной лет, на Рождество он получил детский велосипед. Ни Синди, ни Лиам не знали, кто его подарил: в конечном счете это так и осталось загадкой. Новенький блестящий велосипед был Лиаму великоват, но он все равно научился на нем ездить, упражняясь на ближайшей парковке, и даже скатывался с сугробов, как другие дети.

В один зимний день примерно в это время Синди увезла Лиама на машине, припарковалась, поставила его рядом с багажником, а сама отошла к капоту. Лиам замер. Он больше не видел Синди. Его зрение позволяло ему ясно различать изображения только с очень-очень близкого расстояния, а видеть размытые очертания предметов – с расстояния не больше, чем 120 сантиметров. Синди задумалась, что будет, когда Лиам подрастет и его рост станет больше 120 сантиметров, ведь тогда он больше не сможет видеть землю – и в самом деле, скоро он перестал кататься на велосипеде.

Приближалась школа. Вне узкого круга семьи и пары друзей Лиам был таким застенчивым, что он делал абсолютно все, что от него просили, но сам не говорил. Его воспитательница в детском саду была просто счастлива, когда Лиам наконец-то начал отвечать на ее вопросы простым «да» или «хорошо». В разговоре мы всегда следим за реакцией собеседника и подстраиваем движения под него; мы копируем выражения лиц друг друга, направление взгляда и движения тела. Лиам всего этого не видел, из-за чего социальные взаимодействия были для него трудны и болезненны.

Синди настояла на том, чтобы Лиам изучил шрифт Брайля, так что в детском саду у Лиама также был учитель Брайля и O&M (обучение ориентации и мобильности для слепых, включающее навыки использования трости). У Лиама ушло около года на то, чтобы освоиться рядом с новым учителем и начать учить шрифт Брайля. В четвертом классе классным руководителем Лиама оказался его учитель по O&M. Тогда Лиам нехотя решил говорить на уроках – не потому, что хотел, но потому что было проще сдаться и заговорить, чем молчать дальше. Но Лиам ненавидел писать сочинения: ему казалось, что это слишком личное.

Хотя Лиам научился читать и шрифт Брайля, и обычный печатный текст, он предпочел сосредоточиться на последнем. В первом классе его зрения в очках хватало на то, чтобы читать текст, набранный кеглем в 20 пунктов.

В большей части книг для маленьких детей текст напечатан именно таким кеглем, и Лиаму очень нравилось читать. Если бы все его проблемы со зрением были связаны только с альбинизмом, острота его зрения оставалась бы стабильной – но, должно быть, были и другие факторы, поскольку его близорукость прогрессировала. Чем дальше, тем крупнее должны были быть буквы, чтобы он мог читать, но текст в учебниках, наоборот, становился все мельче.

Если вы страдаете от миопии или гиперметропии (дальнозоркости), то свет фокусируется не на вашей сетчатке, а перед ней или за ней соответственно. Чтобы видеть четче, вам нужны очки с линзами, которые фокусируют свет на сетчатке; оптическая сила линз измеряется в диоптриях. Очки с линзами силой –1.0 D используются для корректировки легкой близорукости, а с линзами силой +1.0 D – для легкой дальнозоркости. У большинства младенцев наблюдается легкая дальнозоркость, приблизительно равная +1.0 D, которая снижается по мере взросления. Если вы знаете очень близоруких людей, которые начали носить очки в младшей школе, то им, с большой вероятностью, прописаны линзы силой примерно в пределах от –6 до –8 D. Но Лиаму уже в два года нужны были намного более сильные линзы, – 14 D, а к девяти годам уже –18 D. В двенадцать лет ему были необходимы линзы –20 D, и даже с очками в средней школе Лиаму для чтения был нужен

Ему приходилось крупно перепечатывать задания на нескольких листах бумаги, потом их склеивать, а потом все это складывать вчетверо, чтобы получить сверток размером с нормальный лист.

Очки Лиама представляли собой удивительное зрелище. Линзы в них были настолько толстыми, что дужки не складывались, и из-за этого очки не помещались в чехол. Обычные заушники были недостаточно прочными, чтобы удержать эти линзы, так что вместо них Лиам приладил куски кабеля. Острые края линз царапали Лиаму щеки, а сами линзы были настолько толстыми, что создавали оптические искажения. Двояковогнутые линзы могли бы быть еще в два-три раза толще, если бы они были созданы из обычных материалов – но их сделали на заказ из особого пластика с высоким показателем преломления в одной лаборатории в Канзас-Сити. «Они были неубиваемые, – сказал мне Лиам. – Если их уронить, они не разобьются: они разобьют то, на что упали».

В это время Лиам уже не столько читал, сколько расшифровывал текст. Он делил буквы на округлые и прямоугольные и дальше еще на семь категорий в зависимости от формы. Например, строчная с и строчная e были в одной категории, так как они похожи друг на друга по форме. Лиам пытался угадать, какую букву он видит, запоминал ее и переходил к следующей. Буква t на конце слова резко выделяется, так что слово из трех букв, где последняя буква торчит над остальными, вполне может оказаться словом cat (кошка). Очевидно, что при дешифровке Лиам сильно полагался на контекст. Все это крайне утомительно, и Лиам в итоге возненавидел читать.

Неудивительно, что уроки Лиам делал бесконечно долго. Он начинал работать надо домашним заданием еще в автобусе по дороге домой, слушая аудиозаписи. Его слух был острее обычного, и, как и многие другие люди со слепотой или очень плохим зрением, он обрабатывал звуковую информацию быстрее, чем люди с нормальным зрением. Ему казалось, что большинство людей настраивают звук на аппаратуре слишком громко. Слушая речь экранного диктора – программы, которая зачитывает текст на экране – он ставил настолько высокую скорость, что многие из нас не успевали бы понять такую речь. Приехав домой, он занимался до 23 часов, а утром вставал пораньше, чтобы закончить уроки.

К счастью, Лиам обладал феноменальной памятью. Когда он был маленьким, мама читала ему страницу книги, и Лиам, который ненавидел сидеть спокойно, спрыгивал с дивана и дословно повторял весь текст. В средней школе он углубленно изучал математику несмотря на то, что не мог разглядеть запятые в десятичных дробях, даже если числа были набраны крупным кеглем: Лиам мог запоминать числа и проводить в уме сложные длинные подсчеты. Как и другие люди со значительными нарушениями зрения, он выработал исключительную рабочую память, чтобы компенсировать зрительные проблемы.

Но весь этот тяжелый труд не обходился без последствий. В течение учебного дня зрение Лиама ухудшалось, а цвета блекли. Хуже всего он видел красный цвет, который выцветал до коричневого, тогда как синий – любимый цвет Лиама – терял яркость меньше всего. Даже на пике зрительных возможностей он с трудом отличал оранжевый от красного. Возможно, его проблемы с восприятием красного цвета и любовь к синему были связаны с тем, как наша зрительная система распознает цвета[46]. Мы лучше всего распознаем красные и зеленые цвета преимущественно в той области, которую видим центральной ямкой; синий же мы воспринимаем более равномерно по всему полю зрения за исключением самого центра. Если в течение дня в восприятии Лиама выцветали красные и зеленые, но не синие цвета, то, возможно, он все больше и больше терял центральное зрение. Учитель математики заметил, что Лиаму тяжело различать цвета, когда они работали с цветными кубиками: он спросил Лиама, какой кубик нужно убрать из башенки, чтобы спереди или сбоку башенка продолжала выглядеть так же, и Лиам успешно решил эту задачу, но отличить кубики по цвету он не смог.

Но, судя по всему, только учитель математики понимал все трудности, с которыми столкнулся Лиам. Не будучи полностью слепым, но при этом едва обладая зрением, он застрял между двумя мирами. Если бы он был слепым, все было бы гораздо проще, поскольку в этом случае школа предложила бы ему учебники, изданные шрифтом Брайля. Школьную специалистку по чтению когда-то научили тому, что у людей с альбинизмом острота зрения снижена, но остается стабильной, и для чтения им просто нужен более крупный текст. Она проигнорировала кошмарную близорукость Лиама и отмахнулась от всех просьб о помощи, заявив, что он просто капризничает. Школа диктовала, что и как Лиам должен учить, и ему приходилось подстраиваться под эти требования.

Синди была изобретательна и здорово поддерживала Лиама: она попыталась компенсировать все эти трудности особой семейной традицией под названием «темная ночь». Раз в неделю они выключали свет во всем доме и в темноте ужинали и играли в «Монополию» со шрифтом Брайля. Как говорила Синди, в обычной жизни преимущество почти всегда было не на стороне Лиама, но в «темную ночь» все менялось: полагаясь больше на тактильные ощущения, звуки и пространственную память, нежели на зрение, он мог передвигаться в темноте лучше всех остальных.

«Как далеко ты видишь?» – как-то раз спросил маму Лиам. «Я физически ощутила это как удар в грудь», – написала Синди, когда она осознала всю суть этого вопроса. «Я до сих пор помню цвет неба в тот день и все, что я видела вокруг, пока я оглядывалась и пыталась установить границы своего зрения». Границ не было. Ночью она видела звезды, расположенные на расстоянии многих световых лет от нее. Для Лиама расположенные вдали объекты не казались размытыми: их для него не существовало, так как он их просто не видел. Хорошее зрение позволяет нам обозревать широкие виды и видеть далекие объекты. Лиам не имел об этом ни малейшего представления.

Когда Лиаму было двенадцать лет, и его зрение продолжило ухудшаться, доктор Тайксен предложил провести ему ленсэктомию: в результате этой операции из глаз Лиама удалили бы хрусталик. В наших глазах есть две структуры, которые фокусируют или преломляют свет: это роговица и хрусталик. Глазные яблоки Лиама были настолько вытянуты в длину, что отраженный от предметов свет фокусировался перед его сетчаткой, но, если удалить хрусталик, свет бы преломлялся только роговицей и фокусировался бы дальше, как раз на его сетчатке. Это улучшило бы его остроту зрения и, как подчеркивал доктор Тайксен, исключило бы необходимость в толстых очках, чтобы смотреть вдаль. Однако без хрусталика Лиам больше не смог бы фокусировать взгляд на предметах, расположенных вблизи, и ему бы понадобились бифокальные очки или очки для чтения. Лиам и Синди задумались над тем, чтобы сделать операцию, но в конце концов отказались от этой идеи.

Однажды, когда Лиам был в средней школе, он позвонил маме и пожаловался на то, что он замерз и ему нужен свитер. Позднее они поехали в конюшню, чтобы посмотреть, как брат Лиама катается на лошади, но Синди заметила, что Лиама лихорадит, и они уехали домой. Температура у него оказалась выше 40,5 °C, и Синди с трудом смогла ее сбить.

Незадолго до болезни Лиам прошел проверки у специалистки по чтению. Все было в порядке. Спустя три недели ожидались еще контрольные, на которые Лиам пришел уже после болезни, и во время второй группы тестов он вообще не мог ничего прочесть. Он ничего не понимал и не запоминал. В восьмом классе Лиам углубленно изучал математику, но в девятом и десятом классе у него начались проблемы. Его речь свелась к резким коротким фразам. Раньше он был спортивным ребенком и постоянно двигался, но теперь Лиам постоянно чувствовал себя слабым и уставшим. Он всегда был худым, но теперь набрал вес. Он постоянно плакал: Синди это поражало, потому что Лиам никогда не плакал. Даже когда у него начали выпадать волосы, многие говорили ему, что все проблемы только у него в голове, а специалистка по чтению по-прежнему считала, что Лиам просто пытается привлечь к себе внимание, и никакая помощь ему не нужна.

Несмотря на множество осмотров у неврологов и прочих врачей, на постановку правильного диагноза ушло четыре года. В конце концов эндокринолог понял, что происходит: Лиам страдал от гипотиреоза. Лихорадка – возможно, вирусная – разрушила его щитовидную железу. Он начал принимать гормон щитовидной железы тироксин, и постепенно ему стало лучше. Он начал брать уроки фортепиано и учился так быстро, что за год освоил программу, на которую обычно уходит шесть лет. На одном из занятий он столкнулся со своим эндокринологом. Когда тот впервые увидел Лиама на приеме и услышал его короткую отрывистую речь, он подумал, что у Лиама может быть задержка психического развития. «Если ты так играешь на пианино, – спросил его врач, – то что же еще ты умеешь?»

Перцептивный мир Лиама был сформирован звуками, тактильными ощущениями и его пространственной памятью. Эти навыки так хорошо компенсировали для него отсутствие зрения, что не только школьная специалистка по чтению недооценивала его проблемы. Лиам знал, кто едет к ним в гости, еще до того, как они подъехали к дому, поскольку он узнавал звук мотора каждой машины задолго до того, как обычные люди вообще начинали его слышать. Он с легкостью перемещался по дому и при свете дня, и ночью; так же легко он ориентировался и в церкви, пока церковь не решилась на небольшое нововведение и в один прекрасный день Лиам не врезался в стеклянную дверь. Даже бабушка Лиама не понимала, как мало он видит. Но в старшей школе Лиам все меньше и меньше использовал зрение. Его аметропия усилилась до –23.5 D, так что даже в очках его зрение составляло всего лишь 6/75 – хуже, чем необходимо для того, чтобы юридически его считали слепым. Чтобы не спотыкаться о предметы, он шаркал ногами при ходьбе. Когда он тянулся к стакану на другом конце стала, он вел рукой по поверхности стола до тех пор, пока не чувствовал стакан под пальцами. У него уходило столько времени на то, чтобы сфокусировать взгляд, что он больше не мог следить глазами за движущимися объектами. Однажды Синди приехала забрать Лиама из школы и увидела, как он говорит с группой одноклассников: остальные ребята во время разговора смотрели друг на друга, но Лиам стоял с опущенной головой, сжимая в руке свою белую трость. «Он же почти слепой», – подумала Синди, и тогда казалось, что таким он и останется до конца жизни.

Глава 2. Детище доктора Ридли

В 2004 году во время очередной проверки зрения Лиама Синди услышала шепот врачей: «Кажется, у нас есть еще один кандидат». Чуть позже в тот же день Синди и Лиаму рассказали о новом типе операций для улучшения зрения. Врачи предлагали поставить в глаза Лиама вторую линзу: искусственная линза поможет ему лучше видеть на расстоянии, его собственный хрусталик останется на месте, и в результате он сможет фокусироваться как на дальних, так и на ближних объектах. Вернувшись домой, Синди потратила массу времени на поиск информации об этой операции в интернете. На следующем приеме доктор Джеймс Хойкель – оптометрист, тесно работавший с доктором Тайксеном – подробно объяснил суть операции и отправил Синди и Лиама домой, дав им номер своего личного мобильного телефона и попросив их звонить с любыми вопросами.

Лиаму уже было пятнадцать лет, и он был достаточно взрослым, чтобы участвовать в принятии решений. Он все еще боролся с усталостью, вызванной недиагностированным гипотиреозом, поэтому он колебался. Более того: очки ему нравились. Они, конечно, были толстыми и тяжелыми и держались только на толстом кабеле, но, как сказал мне Лиам, ему нравились гротескные вещи. Они с мамой не считали его проблемы со зрением чем-то ужасным, о чем нужно горевать и что нужно исправить при первой возможности. Нарушение зрения составляло неотъемлемую часть личности Лиама: это была его особенность, которую было нужно учитывать и которая подталкивала их находить новые способы достижения целей, так что они не искали лечения. Однако интраокулярные линзы улучшили бы остроту зрения Лиама, а это в свою очередь облегчило бы ему повседневную жизнь – поэтому в итоге они решились на операцию.

К созданию первых интраокулярных линз привела невероятная цепочка событий, начало которым положила Вторая мировая война, а спустя десятилетия были созданы и современные искусственные хрусталики, которые радикально изменили зрение Лиама[47]. 14 августа 1940 года во время атаки Гитлера на Королевские военно-воздушные силы Великобритании летчик-ас, лейтенант Гордон Кливер по прозвищу «Мышь», возвращался на базу, и сквозь фонарь в кабине его самолета прошла пуля. Перед вылетом он так торопился, что не надел защитные очки, и это была серьезная ошибка с его стороны: осколки фонаря попали в оба его глаза и ослепили его. Поразительно, что Кливер сумел перевернуть самолет вверх шасси, выпрыгнуть с парашютом и благополучно приземлиться. Его подобрали и увезли в госпиталь для лечения.

Всего Кливер прошел через восемнадцать операций на лице и глазах, причем большинство операций на глазах – если не все – провел офтальмолог Гарольд Ридли. Один глаз Кливера спасти уже было невозможно, но второй глаз уцелел, хотя врачам не удалось извлечь из него несколько фрагментов оргстекла. Ридли восемь лет следил за самочувствием Кливера и заметил, что его глаз никак не прореагировал на оргстекло. У других пилотов фрагменты разбитого фонаря кабины тоже не вызывали негативных реакций организма: материал, по-видимому, был инертным.

После войны Ридли вернулся к обычным операциям вроде удаления катаракты. После операции пациенты обычно получали толстые очки, которые должны были компенсировать отсутствие хрусталика, однако при этом они обнаруживали, что их зрение не сильно улучшилось. В 1948 году один из студентов Ридли, Стивен Перри, спросил, планируется ли ставить пациенту новую линзу после удаления старого, мутного хрусталика. Ридли какое-то время обдумывал эту идею и вдруг вспомнил о пилотах, которым во время войны попало в глаза оргстекло. Можно ли сделать линзу из того же материала и затем имплантировать ее в глаз пациенту?

Ридли связался с компанией «Райнер и Килер» и получил первый искусственный хрусталик, созданный из того же самого материала, что использовался в кабинах самолетов. 29 ноября 1949 года он прооперировал Элизабет Атвуд, сорокапятилетнюю медсестру, у которой на одном глазу была катаракта. Он установил искусственную линзу, но вскоре удалил ее, а затем снова имплантировал ее в глаз Атвуд 8 февраля 1950 года. Это был первый случай замены собственного хрусталика искусственным, однако Ридли не сфотографировал и не снял операцию на пленку, и в его записях упоминание линзы из оргстекла также не встречается. Он попросил Атвуд хранить все в тайне, опасаясь критики со стороны коллег.

Его страхи были полностью обоснованы. В июле 1951 года, успешно прооперировав еще нескольких пациентов, он объявил о своих достижениях на Оксфордском офтальмологическом конгрессе. Его доклад почти не вызвал интереса, а многие его коллеги и вовсе встретили его враждебно: офтальмологи в то время привыкли к тому, чтобы удалять посторонние предметы из глаз, а не вставлять их туда! Прошло еще тридцать лет, прежде чем имплантация интраокулярных линз, многие из которых были сделаны из оргстекла, стала обычным делом при удалении катаракты. Только в 92 года, прожив полную разочарований жизнь, Гарольд Ридли был посвящен в рыцари Елизаветой II. Его искусственный хрусталик не просто улучшил зрение миллионам людей, страдавших от катаракты: его инновация подтолкнула ученых к разработке многих других протезов вроде искусственных сердечных клапанов или суставов.

Ридли использовал искусственный хрусталик, чтобы заменить собственный мутный хрусталик пациента. Можно ли использовать похожую линзу, чтобы помочь людям с сильной аномалией рефракции – близорукостью или дальнозоркостью? Такая линза должна компенсировать изменения длины глазного яблока, которые ведут к снижению остроты зрения: обычные очки так и работают, но если зрение очень плохое, то они должны быть настолько толстые, что влекут за собой новые оптические проблемы. Искусственная линза, вставленная напрямую в глаз, намного более эффективно компенсирует такую радикальную потерю остроты зрения. Но остается одна проблема: чтобы человек хорошо видел, линза должна позволять ему фокусироваться на любых предметах независимо от того, на каком расстоянии от него они находятся. Когда мы переводим взгляд с удаленного предмета на предмет, расположенный близко к нам, наш природный хрусталик меняет форму – но искусственные линзы Ридли не обладают такой возможностью.

В 1989 году европейские глазные хирурги начали имплантировать интраокулярные линзы в глаза пациентов, которые страдали не от катаракты, но от сильной аномалии рефракции[48]. Они не удаляли перед этим природный хрусталик, а добавляли к нему вторую линзу: это позволяло пациентам использовать одновременно и свой хрусталик с его способностью менять форму, и искусственный хрусталик, который позволял четко видеть предметы на любых расстояниях. Улучшенная версия такой искусственной линзы была одобрена для использования в США в 2004 году. И здесь Лиам и его хирург, доктор Лоуренс Тайксен, снова возвращаются в наше повествование.

Когда доктор Тайксен был молодым врачом, к нему на осмотр попал ребенок с серьезным церебральным параличом. Мальчика сочли слепым, но доктор Тайксен обнаружил, что на самом деле его зрительная система работает, и он сказал старшему коллеге, что ему нужны хорошие очки. Коллега хладнокровно ответил: «У картошки тоже есть глазки, но очки ее не спасут». Доктор Тайксен был в шоке от такого цинизма, но он чувствовал призвание работать с пациентами, которых другие врачи называли слишком тяжело больными, чтобы медицина могла справиться с их проблемами. На сегодняшний день к нему приходит множество детей с сильными неврологическими и зрительными нарушениями, и доктор Т. не ставит крест ни на одном из них. У некоторых из его пациентов настолько плохое зрение, что они живут в том, что он называет «размытый кокон с пугающими и отталкивающими зрительными стимулами»[49]. Начиная с 2005 года доктор Тайксен имплантирует интраокулярные линзы своим маленьким пациентам, которым очки или не подходят, или не помогают, и чье зрение невозможно восстановить при помощи лазерной хирургии[50]. Лиам был как раз таким пациентом.

Глава 3. Окно в мозг

Первый глаз Лиаму прооперировали в декабре 2005 года, когда ему было пятнадцать лет, а операцию на второй глаз провели спустя пять недель. У него не было ощущения внезапного прозрения: из-за гипотиреоза, который замедлял метаболические процессы в его организме, Лиам отходил от анестезии дольше обычного. Его зрение должно было улучшиться в течение шести недель, но по факту на это ушло несколько месяцев – однако в конечном счете Лиам начал видеть гораздо лучше. До операции его зрение без очков составляло 6/600, а в очках с самыми толстыми линзами – 6/75. Через полгода его зрение улучшилось до 6/15: из-за альбинизма улучшения до 6/6 быть не могло.

Несмотря на то, что восстановление шло медленно, зрительное поведение Лиама изменилось в течение часа после операции. Поначалу он упал сразу же, как только попытался встать, но быстро перестроился, и когда он начал чувствовать себя на ногах более уверенно, они с Синди отправились прогуляться по коридору. Им помахала рукой какая-то девочка, и Лиам спросил маму, почему девочка подняла руку и движет ей в воздухе. Синди остолбенела. Когда Лиам был маленький, и они с ним ходили гулять, они часто проходили мимо водителя автобуса, который махал им рукой. Синди знала, что Лиам этого не видел, и говорила: «Водитель машет тебе рукой, помаши в ответ». Лиам послушно махал рукой водителю, и Синди решила, что он понимает значение этого жеста. Оказалось, что это не так: Лиам не знал, как это движение выглядит для других людей.

Через девять месяцев после второй операции одна из линз в глазу Лиама сдвинулась с места, из-за чего у него развилось двойное зрение, и эту линзу пришлось заменить. На этот раз острота зрения Лиама улучшилась моментально. Возможно, после первых двух операций мозгу потребовалось время, чтобы научиться обрабатывать новую для него информацию, которая начала поступать от глаз, и именно из-за этого улучшение происходило постепенно.

Зрение Лиама улучшилось намного сильнее, чем обещали ему врачи. У него не просто улучшилась острота зрения: его цветное зрение стало нормальным, и теперь красные цвета не теряли насыщенность к концу дня – хотя любимым цветом Лиама по-прежнему оставался синий. У него снизился нистагм, то есть самопроизвольные движения глаз, которые часто встречаются при альбинизме, и пусть и медленно, но улучшилось бинокулярное зрение и восприятие глубины.

Но все эти улучшения приводили Лиама в замешательство. Операции перенесли Лиама в мир резких форм и граней, и он скучал по мягким цветным пятнам, которые видел раньше. Своим новым зрением Лиам видел линии там, где менялись цвета, освещение или текстура – как между предметами, так и на одном и том же предмете. Он видел линии там, где заканчивался один предмет и начинался другой; там, где один предмет заслонял другой; или там, где на предмет падала тень. И хотя все мы видим такие линии на границах предметов или в очертаниях тени, мы уже привыкли и знаем, как их интерпретировать – но поскольку детство Лиама было почти слепым, он не видел эти линии как границы предметов: он видел перед собой запутанный, осколочный мир.

Лиаму и его врачам еще предстояло узнать, что одной способности четко видеть цвета и линии недостаточно для того, чтобы интерпретировать зрительный мир. Глядя вокруг, мы обычно видим не изолированные линии и пятна цвета, а сразу людей, животных, предметы и пейзажи. Мы легко распознаем любые объекты: все составляющие их элементы складываются вместе моментально и без каких-либо усилий с нашей стороны. Эксперименты показывают: мы можем определить, есть ли на картинке животное, даже если смотрели на изображение всего лишь одну пятидесятую долю секунды[51].

Но Лиам был вынужден все время сосредоточенно анализировать линии и пятна, чтобы составить из них осмысленную картину. Со временем его умение распознавать объекты улучшилось, но первые ощущения после операции он описывает так:

Я воспринимаю линию как разницу между двумя цветами – как место, где встречаются два цвета. Все, что я вижу, состоит из этих линий… Поверхность более-менее однородна до тех пор, пока на ней не встречается линия. Если на поверхности есть линия, она может означать переход от горизонтали к вертикали, как, например, в углу комнаты, или изменение в глубину – например, ступеньку или бортик тротуара, а может не означать ничего важного, например стык между двумя плитками… Плюс ко всему бывает совершенно бесполезная информация, которую другие люди просто фильтруют. Я, наверное, не смогу внятно объяснить данное явление так, как это привык воспринимать зрячий человек, но свет иногда падает таким образом, что на поверхностях появляются лишние линии (я их нежно зову «врушки»), и мне нужно не только определять значение этих линий, но и разбираться, какие из них важны, а какие нужно игнорировать.

Люди, которые обрели зрение во взрослом возрасте, часто полагаются на цвета, чтобы понять, что значат те или иные линии и что же в конечном счете они видят перед собой[52]. Человеку не нужен зрительный опыт, чтобы увидеть, что два объекта отличаются по цвету. Когда Майкл Мэй перенес операцию по трансплантации стволовых клеток роговицы и впервые после сорока трех лет слепоты начал видеть, его первым зрительным опытом стали цвета одежды и лиц его жены и врача[53]. Шейла Хоккен, потерявшая зрение из-за катаракты, была поражена цветами, которые она увидела, когда с нее сняли повязку: цвета формы медицинского персонала в ее больнице казались ей сияющими[54]. Верджил, случай которого описал Оливер Сакс, и С. Б., которого обследовали Ричард Грегори и Джин Уоллес и который обрел зрение в 52 года, тоже сначала были поражены цветами окружающего мира[55]. Однако у этой стратегии – опираться на цвета, чтобы отличать объекты друг от друга и распознавать их, – есть и свои недостатки, поскольку многие объекты окрашены сразу в несколько цветов.

Лиаму сперва было тяжело привыкнуть к изменению восприятия глубины, так что даже во время простой прогулки по тротуару он с осторожностью пользовался своим новым зрением. Если он видел на тротуаре линию, ему нужно было решить, что это – граница между двумя плитками, трещина, палка, тень от столба или же ступенька. Что ему нужно сделать – шагнуть вверх, вниз или через линию? Или нужно просто проигнорировать эту линию? «Во время прогулки, – писал Лиам, – я сосредотачивал все внимание на линиях: просчитывал, что будет, если я перешагну через следующую линию, и куда можно наступать, а куда не стоит».

Поскольку Лиаму приходилось так сильно сосредотачиваться на линиях, он плохо ощущал окружающее его пространство, и из-за этой потери контекста ему было сложнее интерпретировать зрительную информацию. Такой подробный анализ всего, что Лиам видел перед собой, стал для него утомительной, изнурительной работой.

Опыт Лиама резко отличается от опыта Роберта Хайна, который постепенно утратил зрение уже во взрослом возрасте, но затем снова обрел его после пятнадцати лет слепоты[56]. Сразу же после операции он узнал лицо своей жены, склянки и инструменты в процедурной, а по возвращении домой – цветы в своем саду. Благодаря зрительному опыту, полученному в детстве, Хайн сразу же после операции увидел именно предметы, а не просто линии и цветные пятна. Как и многие из нас, он не задумываясь собирал из деталей единый объект – лицо человека, цветок или, например, кошку.

Если вам доводилось бывать в музее, то вы можете себе представить пространство, где каждая картина, каждый экспонат заслуживает внимательного изучения. Проведя в таком музее час, мы чувствуем усталость: музейный пол кажется слишком твердым, скамьи неудобными, но еще столько нужно увидеть!.. У этого феномена даже есть свое название: музейная усталость[57]. Для Лиама весь мир оказался таким музеем, где каждый экспонат требовал повышенного внимания и анализа, и это требовало от него немалой выдержки и ментальной выносливости.

РИСУНОК 3.1. На этой фотографии легко различить края каменных плит и кирпичей, однако если воспринимать их как плоский рисунок, без общего контекста очень сложно понять, что мы видим перед собой. Вид с каменной площадки (внизу фото) вниз на кирпичные ступеньки был сфотографированавтором книги

Несмотря на то, что зрение Лиама в детстве было очень плохим, какие-то зрительные навыки он все же смог наработать. Слепые от рождения или с младенчества люди, которые обретают зрение впервые в жизни, иногда не могут распознать даже самые простые формы: они не видят формы как единое целое, и чтобы отличить треугольник от прямоугольника, им бывает нужно сосчитать углы[58]. Многие восстановившие зрение пациенты быстро учатся распознавать отдельные буквы, но им нужно намного больше времени на то, чтобы научиться видеть не буквы, а слова целиком – даже если они хорошо читают шрифт Брайля. Людям, которые только обрели зрение, тяжело научиться видеть слова и предметы целиком, а не как набор разрозненных деталей.

Лиам умел распознавать простые двухмерные геометрические фигуры, нарисованные на бумаге, и мог читать печатный текст. Однако эти навыки, полученные еще в детстве, не перешли в распознавание крупных объектов, расположенных в трехмерном пространстве – например, обычных стульев. То, как Лиам писал о цветах и линиях, похоже на то, как от рождения слепая женщина, которая обрела зрение в возрасте двадцати пяти лет, описывает своей первый зрительный опыт: «Я вижу игру света и тени, линии разной длины, круги и квадраты – мозаику постоянно меняющихся ощущений, которые ошеломляют меня и смысл которых я не улавливаю»[59].

Чем чаще мы видим и узнаем какой-то предмет, тем проще нам его запомнить. Лиаму стало интересно, сможет ли он вспомнить, как выглядит какой-то предмет, не глядя на него. Однажды утром в 2011 году, через шесть лет после операций, он решил попробовать рисовать, обводя простые картинки. Чуть позже в тот же день он сообразил, что может использовать эти картинки для проверки своей зрительной памяти: сможет ли он нарисовать их, не глядя на оригинал? Как можно увидеть на Рисунке 3.2, у него это получилось, однако меня больше всего удивило то, как он описывал свои ошибки.

Рисунок Лиама (справа) похож на оригинал (слева). Он пишет: «Изначально я нарисовал так, что палка упирается в середину кружка, а потом перерисовал, потому что я был уверен, что это неправильно и она должна проходить между двумя кружками». Под кружками он имел в виду лепестки цветка, но он описывал их как геометрические фигуры, а не как части цветка.

Точно так же Лиам писал, что на его рисунке кошки не хватало треугольника (Рисунок 3.3). Треугольник – это нос кошки, но Лиам видел в нем геометрическую фигуру, а не часть кошачьей мордочки. Это указывает на то, что даже через шесть лет после операций Лиам часто видел предметы не как единое целое, но как сочетание линий и геометрических форм.

РИСУНОК 3.2. Набросок цветка, который Лиам сделал по памяти, представлен справа от оригинала.

РИСУНОК 3.3. Набросок кошки, который Лиам сделал по памяти, представлен справа от оригинала.

В это время Лиам учился в колледже, и он много общался со своим преподавателем информатики, который видел определенные сходства между зрением Лиама и компьютерным зрением: он обратил внимание на то, что Лиам воспринимает зрительную информацию буквально и в первую очередь сосредотачивается на деталях. Однажды в 2011 году Лиам был в его кабинете и заметил на двери яркое пятно. Он спросил преподавателя, почему на двери «круг с крестом», но тот не сразу понял, что Лиам имеет в виду. Через некоторое время он сообразил, что Лиам видел в стеклянной двери отражение листа бумаги, лежавшего на полу. Преподаватель видел дверь как единое целое; он игнорировал посторонние пятна света, которые отражались в стекле, поскольку они не были частью самой двери.

Я впервые познакомилась с Лиамом и начала переписываться с ним в 2010 году, через пять лет после его операций, а затем приехала к нему снова в 2012 и 2014 годах, когда ему было двадцать два и двадцать четыре года. Мне предстояло узнать, что многие привычные нам зрительные навыки, которые мы почти не ценим – вроде распознавания объектов или анализа глубины пространства для подъема по лестнице – для него были чем-то схожи с решением головоломки. У Лиама всегда было практическое, аналитическое мышление, так что он разработал определенные стратегии решения этих головоломок. Со временем эти задачи стали требовать от него меньше усилий, но все же иногда ему было по-прежнему тяжело интерпретировать то, что он видит, особенно в незнакомых местах.

Сосредоточенность на деталях характерна для многих людей, которые обрели зрение, и это может объяснить их восприятие некоторых известных оптических иллюзий[60]. В 2014 году во время очередной поездки к Лиаму я захватила с собой несколько картинок с оптическими иллюзиями, и с их помощью мы вместе исследовали особенности его зрения. Такие иллюзии называются контекстными, поскольку мы должны учитывать всю поступающую зрительную информацию, чтобы почувствовать на себе их эффект. Например, в иллюзии Мюллера-Лайера нам кажется, что перед нами две линии разной длины, хотя на самом деле они одинаковые (Рисунок 3.4). На верхнем изображении стрелки повернуты внутрь, по направлению к линии, тогда как на нижнем изображении они указывают наружу, по направлению от линии. Большинство людей воспринимает верхний отрезок как более длинный. Когда Лиам посмотрел на рисунок, он увидел две примерно одинаковые линии: иллюзия на него если и действовала, то слабо. То же случилось и с С. Б., как писали Грегори и Уоллес, и К. П., который потерял зрение в возрасте семнадцати лет и спустя 53 года восстановил возможность видеть на одном глазу[61]. Однако дети проекта Пракаш и пациент Л. Г., чей случай описал Вальво, попались на уловку иллюзии[62].

РИСУНОК 3.4. Иллюзия Мюллера-Лайера. Какой из этих отрезков длиннее?

РИСУНОК 3.5. Иллюзия Геринга. Изогнуты ли вертикальные линии?

Лиама не обманула и иллюзия Геринга (Рисунок 3.5). Толстые вертикальные линии на этом рисунке кажутся нам выгнутыми, но стоит удалить более тонкие линии, расходящиеся из центра в стороны, и мы увидим, что вертикальные линии на самом деле прямые. Лиам видел, что они прямые, как если бы не воспринимал их частью общей картинки. С. Б. эта иллюзия тоже не обманула[63].

Лиам сказал мне, что до операции ему было сложно отличить собаку от кошки: тогда и собака, и кошка – это для него было нечто живое и покрытое шерстью, что передвигается по земле. Теперь я показала Лиаму фотографию кошки с собакой, и он смог их отличить – однако он не смог отличить собаку от кошки на изображении, где были видны только их силуэты. Младенцы в возрасте 3–4 месяцев могут различать силуэты этих двух животных, но Лиаму этой информации не хватало, чтобы успешно решить задачу[64]. Он видел отдельные элементы изображения, но ему было по-прежнему сложно увидеть картинку целиком.

В 2015 году, через год после моего третьего визита, я прислала Лиаму картинку из книги Джозефа Альберса «Взаимодействие цветов», приведенную на Рисунке 3.6[65]. Это изображение иллюстрирует наше восприятие прозрачных форм. Большинство из нас сказали бы, что на рисунке изображены два листа бумаги, причем более светлый полупрозрачный лист справа лежит на более темном листе, расположенном чуть левее. Лиам ответил: «Это два прямоугольника… с чем-то вроде стрелки посередине». Он интерпретировал эту картинку как двухмерную геометрическую абстракцию, а не как два листа бумаги в трехмерном пространстве. Он легко распознавал составные элементы изображения, но не мог уловить их общий смысл.

Хотя сегодня Лиам распознает намного больше предметов, чем сразу после операций, ему все еще сложно воспринимать объекты целиком, а не как сумму составляющих их элементов. Мы почти не осознаем наше умение молниеносно различать и распознавать объекты, но на самом деле в эту работу вовлечено огромное количество нейронов головного мозга. Примерно треть объема мозга связана со зрением и обработкой зрительной информации. Поскольку Лиам с младенчества был почти слепым, его зрительная система не могла нормально развиваться. Его зрительное восприятие в тот момент, когда он только-только получил интраокулярные линзы, и те проблемы, с которыми он столкнулся в дальнейшем, помогают нам узнать что-то новое о том, чем заняты нейронные сети зрительной системы и о том, насколько огромный объем их работы мы попросту не замечаем.

РИСУНОК 3.6. Мы интерпретируем это изображение как два листа бумаги, причем светлый полупрозрачный лист лежит на втором, более темном.

Для человека, изучающего физиологию зрения, кажется совершенно логичным, что Лиам видит в первую очередь линии, границы и контуры, а не цельные объекты, ведь наша зрительная система действительно очень чувствительна к линиям. Линии очень часто лежат на границе между светом и тенью, и многие нейроны сетчатки лучше всего реагируют именно на этот контраст[66]. Первичная зрительная кора, которая также называется стриарной корой или зрительной зоной V1, – это первая область коры головного мозга, которая получает зрительную информацию с сетчатки. В середине XX века Дэвид Хьюбел и Торстен Визель начали фиксировать активность индивидуальных нейронов в зрительной зоне V1 – сначала у кошек, а потом и у обезьян[67]. У каждого нейрона есть свое рецептивное поле, то есть он чувствителен к световым раздражителям, поступающим с конкретной области поля зрения. Например, один нейрон может быть чувствителен к раздражителям, попадающим прямо по центру поля зрения, тогда как другой будет реагировать на раздражитель, попадающий, скажем, слегка левее и ниже центральной точки. Рецептивные поля смежных нейронов зрительной зоны V1 слегка различаются, но пересекаются между собой, поскольку они получают информацию с разных, но пересекающихся между собой областей сетчатки. Таким образом, в первичной зрительной коре топографически, или ретинотопически картировано все поле зрения. Некоторые нейроны зрительной зоны V1 реагируют исключительно на свет с определенной длиной волны (и мы воспринимаем это как цвет), но большая их часть реагирует на белые полосы на черном фоне или наоборот – черные полосы на белом фоне. Важно и направление этих полос. Некоторые нейроны зрительной зоны V1 возбуждаются в ответ на вертикальные полосы, некоторые – на горизонтальные, некоторые – на полосы, расположенные под какими-либо другими углами: они называются ориентационно-избирательными нейронами.

Когда две грани предмета образуют ребро, текстура и освещенность в этом месте могут измениться, и контраст между ними стимулирует определенную группу ориентационно-избирательных нейронов в вашей зрительной зоне V1. Когда вы осматриваете предмет, образующие его линии меняют свое направление, и тогда в зрительной зоне V1 активизируются другие ориентационно-избирательные нейроны. Дальние связи между ориентационно-избирательными нейронами зрительной зоны V1 помогают воспринимать продолжительные линии и контуры как единое целое[68].

Лиам не мог по цветам и линиям понять, что он видит перед собой, и точно так же и мы оказываемся не в состоянии понять принципы обработки зрительной информации, изучая только отдельные нейроны зрительной зоны V1. В 1973 году великий нейропсихолог А. Р. Лурия издал книгу «Основы нейропсихологии»[69]. Опираясь на работу со своими пациентами, Лурия выделил в нашей зрительной коре первичную и вторичную зоны. Первичная зона включает первичную зрительную кору (зрительную зону V1), и повреждения в этой области приводят к слепоте в той части поля зрения, из которой эта конкретная область зрительной коры получает информацию. Нейроны первичной зоны связаны с нейронами вторичной зоны, занятой синтезом и переработкой входящей информации. При повреждении вторичной зрительной зоны люди не теряют зрение, но страдают от различных форм зрительной агнозии («незнания»). Они могут «видеть» все составные элементы уже знакомого предмета, его контуры и цвета, но они не могут синтезировать их в единое целое и узнать собственно сам предмет,[70] как будто они никогда раньше его не видели[71].

Пожалуй, самым знаменитым пациентом со зрительной агнозией был пациент Оливера Сакса профессор П.: «человек, который принял жену за шляпу». Когда доктор Сакс показал пациенту перчатку и попросил сказать, что это такое, профессор ответил: «Непрерывная, свернутая на себя поверхность. И вроде бы тут имеется пять кармашков»[72]. Профессор П. прекрасно описал ключевые особенности перчатки, но не смог сопоставить их, чтобы увидеть целое. Он не утратил понятие о перчатке: на ощупь он мог ее узнать. Затруднения, с которыми столкнулся профессор П. и другие пациенты со зрительной агнозией, схожи с проблемами Лиама. Как и Лиам, они не узнавали предметы автоматически, подсознательно, но должны были логически догадаться о том, что перед ними находится, по ключевым особенностям. Во всех этих случаях проблемы коренятся в зрительных путях более высокого уровня.

Зрительная зона V1 расположена вдоль зрительного пути, соединяющего сетчатку (периферию) и зрительные зоны, расположенные выше (центральнее) в мозге[73]. В периферическом направлении (ближе к глазу) нейроны зрительной зоны V1 получают информацию от нейронов таламуса, которые связаны напрямую с клетками сетчатки. В центральном направлении нейроны зрительной зоны V1 сообщаются с клетками в зрительной зоне V2, а затем напрямую или опосредованно – с нейронами двух главных зрительных путей. Вентральный путь – канал «что» или канал восприятия – связан с распознаванием предметов, лиц и мест, тогда как дорсальный путь – канал «где», канал действия – занят расположением предметов в пространстве и движением[74]. «Вторичные зоны» Лурии соответствуют этим путям. Зрительные зоны V1 и V2 связаны и с каналом восприятия, и с каналом действия, но области, расположенные выше, могут быть больше связаны с каким-то одним из этих путей. Зрительные зоны более высокого уровня обозначены по-разному. Некоторые из них обозначены буквой V с цифрой, обозначающей их место в иерархии зрительных зон, а другие называются в соответствии с их анатомическим расположением. Например, зоны V4 и латеральная затылочная кора составляют часть канала восприятия (канал «что»), тогда как V5 (она же MT, от medial temporal region: медиальная височная область) составляет часть канала действия (см. Рисунок 3.7).

РИСУНОК 3.7. Сильно упрощенное схематичное изображение каналов восприятия и действия. Здесь не показаны многие связи – как прямые, так и обратные – существующие между различными зрительными зонами.

Первичная зрительная кора расположена сзади, в затылочной доле коры больших полушарий. Если представить себе, что мы двигаемся от затылка вперед, то сначала будет расположена затылочная доля, затем наверху по центру – теменная доля, а впереди – лобная доля. Четвертая доля – височная – расположена под лобной и теменной и перед затылочной долями. Несмотря на то, что зрительное восприятие является основной функцией затылочной коры, в обработке зрительной информации участвуют и другие зоны. Например, определенные области височной доли участвуют в распознавании предметов, лиц и мест, а в теменной доле интегрируется зрительная, слуховая и тактильная информация, что важно для ориентирования в пространстве. Таким образом, канал восприятия связан с определенными зонами височной доли, а канал действия – с зонами теменной доли; кроме того, кора лобной доли участвует в регулировании движения, которое чаще всего направляется на основании зрительной информации. В итоге зрительные пути связывают все четыре доли коры больших полушарий головного мозга.

Если мы поднимемся во внутренней иерархии зрительной системы от зоны V1 к зоне V2 и дальше, к высшим зрительным зонам затылочной доли, то мы увидим, как меняются рецептивные поля нейронов[75]. Информация от отдельных нейронов более низких уровней синтезируется в нейронах более высоких уровней, и из-за этого клетки в высших зонах зрительной коры реагируют на информацию, поступающую с более обширных зон сетчатки и зрительного поля. Как следствие, рецептивное поле нейронов более высокого уровня менее топографически точно. Кроме того, эти клетки реагируют на более сложные раздражители. Если нейроны зрительной зоны V1 возбуждаются в ответ на определенным образом ориентированные полосы, то нейроны в других, в том числе более высоких областях канала восприятия, реагируют на целые объекты, части тела, лица или места. Нейроны в зрительной зоне V4, лежащей между зоной V1 и областями распознавания предметов более высокого уровня, лучше всего реагируют на раздражители, сложность которых лежит где-то между обычными линиями и целыми предметами – то есть на контуры и формы. Лиам и профессор П. – «человек, который принял жену за шляпу» – легко узнают геометрические формы вроде треугольников и квадратов, но с трудом распознают настоящие предметы. Возможно, что у Лиама и профессора П. зрительная зона V4, связанная с узнаванием форм, работала нормально, но зоны более высокого уровня, необходимые для распознавания объектов, не справлялись с задачей.

Судя по этой иерархии элементов зрительной системы, мы конструируем наш зрительный мир, комбинируя контуры и цвета в формы, а затем – в предметы. Именно это и делает Лиам, когда он сознательно соотносит разные линии, которые видит перед собой, с контурами конкретных предметов. Однако его аналитический метод сильно отличается от того, как видим мы – и, возможно, при этом опирается на иные нейронные контуры. Мы не замечаем, как собираем целый предмет из отдельных черт. Когда мы бросаем взгляд на открывающийся перед нами вид, мы моментально ухватываем суть происходящего. Мы видим основные объекты местности и предметы и распределяем их по основным категориям – горы, деревья, дома, столы, стулья и т. д. Мы не сразу видим мелкие особенности и детали: если мы хотим рассмотреть детали, нам нужно обратить к ним наш взгляд и наше внимание. Схожим образом мы узнаем печатные слова, не прочитывая каждую отдельную буковку, и узнаем мелодию, не разделяя ее на отдельные ноты. Как писали специалисты по зрению Шауль Хохштейн и Мерав Ахиссар, «Если целое очевидно собрано из его частей, то как возможно, что части остаются неизвестными, но целое все равно нам доступно?»[76]

Возможно, нас не должно удивлять, что мы воспринимаем мир именно так: скорее всего, младенческий взгляд на мир устроен очень похожим образом. Острота зрения новорожденного ребенка намного ниже, нежели у взрослого: как следствие, новорожденный лучше всего видит сравнительно крупные объекты на контрастном фоне. Движущийся объект на неподвижном фоне легко увидеть, даже если на нем нельзя разобрать детали. В первые годы жизни, исследуя мир, дети вырабатывают дополнительные стратегии, помогающие им вычленять объекты из их окружения[77]. С самого начала жизни мы пытаемся воспринимать предметы как единое целое, даже если мы не знаем их назначения или их названия.

Исследуя зрительное восприятие человека, Хохштейн и Ахиссар разработали теорию обратной иерархии[78]. Когда мы бросаем взгляд на открывающийся перед нами вид, зрительная информация быстро передается с сетчатки в таламус, к зрительным зонам V1 и V2, а затем в зоны более высокого уровня. Возможно, мы осознаем то, что видим, уже после возникновения нейронной активности в зрительных зонах более высокого уровня, в результате которой мы воспринимаем не контуры и формы, а конкретные предметы и общий вид местности. Мы можем считать, что при этом мы рассмотрели большую часть деталей в нашем поле зрения, но психологические исследования показывают, что это не так[79]. Чтобы ухватить большую часть деталей, нам нужно спуститься на несколько уровней ниже и рассмотреть информацию с зрительных зон более низкого уровня.

В зрительных путях информация передается в обоих направлениях: зрительные зоны более высокого уровня связаны петлями обратной связи с более низкими зонами. И отдельные нейроны, и нейронные сети постоянно общаются друг с другом на всех уровнях зрительной системы. Если бы я попыталась стрелочками указать на Рисунке 3.7 все эти прямые и обратные связи, у меня получилась нечитабельная каша.

Мы не рождаемся со знанием того, как выглядит стул или собака. Чтобы сформировать это знание, нам требуется опыт наблюдения стульев и собак под разным освещением и со множества разных точек зрения. Когда мы учимся распознавать объекты и распределять их по основным категориям (столы, стулья, лошади, собаки и т. п.), в наших зрительных зонах более высокого уровня формируются новые нейронные контуры и сети, а также новые пути, связывающие зоны более низкого и более высокого уровней. Если Лиам после установки интраокулярных линз видел повсюду длинные линии, значит, и ориентационно-избирательные нейроны его зрительной зоны V1, и дальние связи между ними отлично работали. Но если он не мог автоматически по этим линиям установить контуры отдельных предметов, то, возможно, зоны более высокого уровня, связанные с распознаванием предметов, у него были развиты плохо.