Помоги проекту - поделись книгой:
– Молодец ты, Олька, – похвалил я от души.
– Думаешь? – Она растерялась, сражённая моим неподдельным энтузиазмом.
– Да, – заверил я. – Ты мне здорово помогла. Я… пошёл!
И я пошёл, оставив Кускову под баскетбольной сеткой. Это было не очень-то вежливо, но кролик-мочалка припустил со всех лап, и у него были на то причины.
Я выбежал на крыльцо и чуть не сбил Маринку. Она задумчиво доедала булку, запивая её соком из пакетика.
– Ты чего домой не идёшь? – Я знал, что сегодня у Маринки нет никаких кружков. Не то чтобы я слежу за её расписанием, а просто.
– Ключи забыла, а к маме на работу неохота ехать. Может, в библиотеке посижу, домашку поделаю.
Я понял, что это мой шанс.
– Ты ветрянкой болела? – Я скрестил пальцы за спиной.
– Болела, – Она заулыбалась. – Хочешь Огурцова навестить?
Понимаете теперь, почему с Дёминой всем легко? Мы купили по хотдогу в ближайшем кафе и отправились к Юрику. Мне это было выгодно со всех сторон. Во-первых, он не станет при Маринке поднимать вопрос кто кому настоящий конь. А, во-вторых, и это главное, мне нужно было прикрытие не только в психологическом смысле.
– Слушай, – я чуть не поперхнулся от пришедшей в голову мысли, – а сколько банок было в коробке?!
Она посмотрела на меня, как на больного, но потом сообразила, что я про медуз, которые мозги.
– Три. Или….
Тут она отвлеклась и проводила взглядом Коня, осторожно несущего Лидочкин рюкзак. Миха с Лидочкой жили на разных улицах, но шли почему-то в одном направлении. Маринка тряхнула головой:
– Нет, Сева, кажется, четыре.
– А ты не думала, зачем одной выставке столько одинаковых экспонатов?
– Хм… – сказала Маринка, доставая телефон.
Она едва успела заснять парочку, почти скрывшуюся за углом.
– Хм… – повторила она, разглядывая снимок. – Жалко. Не получилось.
Я заглянул в экран. Голова Коня размывалась, как будто он ей дёргал в момент съемки. Лидочкины волосья тоже поплыли облаком. Фокус был смещён на нижнюю часть кадра. И меня крепко насторожило то, как аккуратно Миха держал Лидочкин рюкзак. Так несут сумку с чем-нибудь хрупким. Это пугающе дополняло уже собранные в моей копилке сведения.
– Интересно, куда они? – подумал я вслух.
– В бассейн, – ответила Маринка и сама удивилась своим словам. – Только… это всё как-то не стыкуется. Миха её на большой перемене позвал. Староконь – Рубанову, прикинь?!
Я вообще-то прикидывал. Конь давно сох по Рубановой, и проявлялось это в безудержном хамстве. Миха понимал, что между ним и Лидочкой стоит непреодолимая стена. Проще говоря – отец Рубановой, который поправит Коню хребет, если увидит на пороге. Но эту стену Миха, может, и прободал бы, только Лидочке было плевать. Такими, как Конь, она брезговала. Если бы могла, Лидочка залила бы его антисептиком с головы до пят, но и тогда не снизошла бы до разговора.
Все мы обходили Коня, не привлекая внимания. А Лидочка сторонилась его демонстративно. В ответ Миха её доводил. Изощрённо и тонко, как будто сдувал у Пушкина. Впрочем, именно Пушкина он и долдонил, только я не сразу просёк – не клеилось с Михиным реноме. Завидя Лидочку в столовой, он сообщал, что «в кухне злится повариха». Когда Рубанову хвалили, добавлял вполголоса, что она «горда, ломлива, своенравна и ревнива…» А то и просто – вставал на перемене в пределах её слышимости и как бы сам себе бубнил сказку о медведихе, которая «пошла на шубу в пятьдесят рублёв»:
Рубанова вела блог, где постила котят, щенят и прочую зверюшечную чепуху. И Миха, конечно, об этом знал.
– Только бабка не спит, – как бы невзначай уточнял он, отступая от Пушкина в народные сказки. – Мою шерстку прядёт, моё мясце варит…
Потом он горбился, весь как-то напыживался и, припадая на одну ногу, шёл по проходу а-ля медведь на липовой ноге. Эта его походочка словно гипнотизировала Рубанову: она точно знала, что будет дальше, но ни разу не покинула сцену заранее. Лидочка покрывалась пятнами, но делала вид, что не замечает представления. Миха в свою очередь делал вид, что разыгрывает его исключительно для себя.
Он пристукивал по партам костяшками пальцев, имитируя стук деревяшки, и двигался в конец ряда, к своему месту. Возле Рубановой он замедлялся, проходил мимо, замирал на секунду, разворачивался и, наклоняясь в её сторону, выдыхал: «Скирлы-скирлы…»
Рубанова вскакивала и, раздувая ноздри, вылетала из класса. «Пуще прежнего старуха вздурилась…» – замечал ей вслед Конь и, приуныв, на время затихал.
Я всегда подозревал, что на досуге Миха почитывает книги. Но закрепившаяся слава хулигана не позволяла ему отступать от роли. На самом деле он был начитанный псих, потому что обзывался образно и в тему. Из-за этого я так и расстроился у Юрика.
То есть, я не за то переживал, конечно, что Конь псих. Я за начитанность переживал. Если совсем честно, я шкурой чувствовал, что Миха – достойная мне замена. И ведь Юрик прав, это я тоже чувствовал: почему все решили, что Конь – плохой друг? Потому что с ним никто не дружил? И что с того. Может, это он ни с кем не дружил. А теперь вот дружит. С Юриком. И нужен я им как корявый апдейт.
– Сева, – сказала Маринка, – у тебя сосиска из булки выпала.
У меня, вообще-то, выпала жизнь из накатанной колеи. Сердце выпало из ритма, и голова из реальности. То, что я успел увидеть и о чём начал догадываться, в реальном мире происходить никак не могло.
Глава 7. Братство Коня
Я пришёл в себя и вспомнил про бассейн. Я уже понял, что Конь, как крокодил Гена, начал искать друзей. Для начала он выбрал Юрика и Лидочку, что вполне объяснимо. Про Лидочку я уже обрисовал, а Юрик – единственный, кого Миха так и не сумел запугать. С остальными ему не удалось бы так сразу наладить контакт.
Я Миху тоже не боюсь, но без надобности в драку не лезу, не охота губы об брекеты бить. И тело мне нужно целое, у меня тренировки. У Коня тоже самбо, только он спортивную этику не соблюдает. Живёт по принципу «вся жизнь – борьба». И за пределами спортзала, надо понимать, он себе при случае не отказывает.
Удивительно, как при такой сокрушительной мощи Конь до сих пор не принёс физруку ни одной грамоты для отчётности. Брынцалов, например, даже реальную фотку из ленты на аппарате в торговом центре распечатал. Чтобы возле кубков в витрине стояла. Только фотка упала мордой вниз – кто-то витрину толкнул, не знаю кто.
Кстати, о тренировках. Как раз сегодня Коняша должен был рысить на стадион, а не в бассейн. Я просто давно запомнил дни, по которым на стадионе тренируется секция самбо – пять лет мимо них на лыжи хожу. Ходил, то есть. На самом деле я ни разу не видел Миху на стадионе, но все откуда-то знали, что он самбист.
И вдруг бассейн. Да ещё Рубанова, которая вместо того, чтобы настучать Михе липовой ногой по башке, безропотно топала плавать.
Что-то в ней изменилось после дежурства в кабинете биологии. И меня грызла дурацкая мысль: то, что случилось с Рубановой, должно было случиться со мной. Лидочка – любительница котят и цветов – попала в замес случайно. Планировалось, что там буду я. И планировалось это – тут я похолодел – Риной Викторовной. Которая взяла в сообщники Коня. Который повредился головой ещё вчера, после урока биологии. Если забыть про то, что он и раньше был далеко не окей.
Я догадался, что за склянку Рина искала в шкафу. Только поверить в это не мог, слишком уж всё невероятно выглядело. Тогда, в спортзале, я первым делом сунулся в аптечку. Нашатырный спирт там был. Назывался аммиак. И пах мерзотно – до кишок шандарахнуло. Тряпка, с которой Рина вылезла из шкафа, совсем по-другому пахла. По несложному описанию поисковик предложил мне хлороформ.
В общем, эта тряпка нужна была не для того, чтобы вывести Рину из полуобморочного состояния. Она была нужна, чтобы меня в него погрузить. Другой вопрос, почему саму Рину не обесточило? Из-за выпитой воды? Из-за суперсил?
Мне срочно надо было к Юрику. Я должен был проверить одну вещь.
Пока что все мои умозаключения основывались на нечаянной подсказке Кусковой. Когда она обмолвилась, что помогает купать сестрёнку, у меня сложился паззл. Мама у Юрика сейчас работает в две смены. Значит, вчера, во время моего прихода, она была на работе. А не отошла, например, в магазин. Получается, ванну Юрик набирал себе. Но я-то прекрасно помнил из своего ветряночного опыта, что мокнуть в ванне при ветрянке – нежелательно. А Юрик собирался именно мокнуть. И заодно… Если вспомнить, как он сухо сглатывал, и как прислушивался к шуму воды, и как сердился, что я всё торчу в дверях… Заодно Юрик, очевидно, собирался глобально утолять жажду.
У квартиры Огурцовых Маринка внимательно на меня посмотрела:
– Хотела бы я знать, Орлов, что с тобой происходит в последнее время…
Видимо, это был риторический вопрос. На самом деле ничего она не хотела знать, потому что её палец уже накрыл кнопку Юркиного звонка.
Огурец, как и положено ветряночнику, был зелен и пупырчат. И встретил нас двусмысленно. Вроде и обрадовался, но как-то вяло. При этом посматривал на мой подсвечник с плохо скрываемым опасением. Меня это очень расстроило. Это подтверждало мои догадки о том, что Юрик – УЖЕ.
Я замешкался в коридоре, развязывая шнурки, и зашёл в комнату, когда Маринка завела песнь о самочувствии. Тут я сделал контрольный выстрел:
– Что-то твой братишка не пришёл сегодня…
– У него самбо, – машинально ответил Юрик.
– А у сестрёнки музыкалка, – пробормотал я себе под нос.
Юрик всё прекрасно слышал и дурачка изображать не стал. Он понял, что братишку я ввернул не случайно. И важность своего ответа, по сути признания, понял тоже.
Он приподнял брови, как бы спрашивая у меня «и что?». Потом сложил руки на груди и снисходительно улыбнулся. Эта улыбочка, словно он знает какую-то тайну, до которой я не дорос, в прошлый раз меня здорово обидела. А сейчас я просто отметил немаловажный факт: Рубанова действительно с ними теперь как-то связана. И Юрик об этом уже осведомлён. Может, он и не в курсе, что расписание его новых друзей изменилось, но знает, что в их полку прибыло.
Маринка смотрела на нас с недоумением. Она сообразила, что мы не вполне дружелюбны, но о каком братишке речь – не понимала. Зато я понял, что братство Коня ширится и крепнет. В том, что оно прочно засосало Юрика, я уже не сомневался.
В коридоре раздалось мяуканье. Маринка просияла:
– Вы кошку завели?! И молчишь! – Она подскочила и бросилась на звук.
Юрик метнулся за ней. На его лице читалось удивление. Ещё бы, кошек Огруцовы сроду не держали. Там, в ботинке, мяукал мой телефон, и Юрик с Маринкой должны были не так сразу его найти. Потому что я приступил к проверке второй части своих догадок.
Юрик, забратавшись с Конём, получил бонусом повадки бегемота. Но даже зверская тяга к воде не смогла отлепить его вчера от подоконника. И я догадывался, что могу там найти. Это я уже видел сегодня один раз. И мог бы увидеть второй, если бы Рина успела извлечь это из недр шкафа вместе с тряпкой, призванной меня вырубить.
Схватив рюкзак, я бросился к окну и всмотрелся в завал на подоконнике. Так и есть! Она была там и в прошлый раз. Юрик не хотел делиться секретом. Или не мог. Я знал, что он не перепрячет её, – шкаф могла проверить мать. Время от времени она потихоньку шерстила ящики, чтобы убедиться в сохранности здоровья и психики Юрика. Но на видном месте никогда не искала, Юрик давно это вычислил. Так что в свалку на подоконнике можно было безопасно прятать что угодно. И Юрик спрятал. А я нашёл.
За шторой, прикрытая со всех сторон стопками книг, стояла банка. Мозг в формалине. Я сунул его в рюкзак и поскорее вышел в коридор. Огурцов покосился на меня с подозрением. Маринка выглянула из кухни:
– Нашёл, Сева?
Я чуть не брякнул, что нашёл, да. Всё нормально. Может, обойдётся, надо уходить и прятаться, в смысле прятать. Но вспомнил, что она не про банку.
– Это у меня будильник, – мне было жаль разочаровывать Дёмину. – Я совсем забыл, какой там звук, телефон старый.
Маринка вздохнула, но она такая… не умеет долго расстраиваться. Она так заболтала Юрика, что у него и возможности не было выяснять со мной отношения. Мы поиграли в «Свинтуса», а потом в «Имаджинариум». Юрик тупил по-страшному, как будто видел карточки в первый раз. Впрочем, я тоже бестолково играл, исключительно для вида, не уходить же сразу.
Всё это время я наблюдал за Юриком. Решил, что просто убегу, если он сунется за штору и обнаружит пропажу. Но Юрик вёл себя аккуратно – к подоконнику не подходил, тайное место не выдавал. Тоже как бы играл, но иногда я ловил его быстрый взгляд исподтишка.
Уличить меня Юрик ни в чём не мог, банка благополучно оставалась в комнате, и я думаю, он ощущал её присутствие. Время от времени он прикрывал рот ладонью и как бы кашлял, но сбоку я видел, что он быстро-быстро облизывает губы, как маленький нетопырь.
Боялся ли я опасного груза в своём рюкзаке? В общем-то, да. Как боятся тикающей бомбы. Правда, я смекнул, что просто так адская машина не сработает, нужны определённые условия. В частности – потеря сознания. До того, как стать водоплавающим, Юрик грохнулся в обморок. А очнулся – не вполне Юриком. С банкой мозгов в укромном месте.
Юрик «кашлял» всё чаще, и по ходу я начал бояться не только банки…
Глава 8. Формалиновое порабощение
Юрик так старательно изображал из себя нормального, что это пугало. Мне захотелось открыто спросить у Огурца, что происходит. Мы же все свои, фактически из одной песочницы. Мы в одном клане уже который год рубимся все вместе, сколько игр прошли! Мне хотелось потрясти его за плечи, чтобы он перестал облизываться, и потребовать ответа: что не так, Юрик?!
– Что не…
– Ой, подожди! – Маринка не дала мне договорить и потянулась за укатившимся кубиком. – Сейчас достану. Ого! Юрас, а тебе зачем столько?!
Она таращилась под кровать, где в два ряда были уложены пластиковые бутылки с водой. Интересно, на какой помойке Огурец набрал столько тары?
– Э-э-это мама, – сказал Юрик неискренним голосом. – У неё теория.
Он уставился на Дёмину и хлюпнул горлом, как гоблин с забитой слизью носоглоткой.
– Понятно, – Маринка отползла подальше и не стала ничего уточнять.
Родители – тема деликатная. Теории у них действительно бывают самые бредовые, так что на эту опасную почву лучше не вступать. Но у Юрика была вменяемая мать. Нам с Огурцом в этом плане крепко повезло, нас даже ночевать друг к другу отпускали.
У наших матерей были примерно одинаковые представления о добре и зле, и влетало нам за одинаковые провинности. Более того, мама Юрика работала в детском саду, а моя – в досуговом центре, так что мы с Огурцом невольно попадали в поэтапный воспитательный процесс. Заодно мы органично вписались в быт обеих семей. В некотором роде у наших родителей было два сына на всех.
В общем, мать у Юрика была без отклонений. Это я совершенно точно знал. Как и то, что мамина спальня у Огурцовых находилась аккурат напротив ванной.
Юрику нужна была вода. Много воды. А колобродить ночью возле крана он не мог, это было бы слишком подозрительно.
Юрик смотрел на меня с вызовом. Я молчал. Я видел, что он уже какое-то время с трудом держит себя в руках – постоянно вытирает рот рукавом, дёргает плечом, дважды промокнул пот со лба.
Когда у Юрика в глотке снова что-то хлюпнуло, Маринка не выдержала и «вспомнила», что ей ещё надо в магазин. Мы с облегчением собрали игру и распрощались. Облегчение Юрика было настолько явным, что мне стало неловко.
Всю дорогу Дёмина задумчиво смотрела на носки своих ботинок и хмурилась. Я осторожно нёс рюкзак и прикидывал, куда спрятать добычу. Я не хотел оставлять её дома из соображений безопасности.
– Сева, – Маринка убрала волосы за уши, как обычно делала, когда её что-то беспокоило. – Ты можешь мне кое-что объяснить?
– Про маму Юрика? – Я пожал плечами. – Не бери в голову.
– Нет, не про маму. Про Юрика.
И Маринка протянула мне клочок бумаги. На котором неровным почерком было написано: «Не ход в шк».
Отлично. Огурец пытался нас предупредить. Но почему запиской? Маринка покачала головой:
– Я не понимаю, Сева, в чём прикол.
– Он тебе что-нибудь сказал? Ну, когда дал записку?
– В том-то и дело! Он её с закрытыми глазами писал, я сама видела. Дёргался весь, хлюпал, бр-р… – Дёмина скривилась. – Я думала, дурачится. Думала, вы договорились на пранк какой-нибудь. А вы… нет?
А мы нет.
– Знаешь, Марин, не ходила бы ты и правда завтра в школу.
Она расхохоталась.
– Не, Орлов, я на ваш спектакль не поведусь. Не разбежались ещё тараканчики?
Тараканчики эти с нами теперь пожизненно. В старшей группе мы с Юриком придумали говорить всем, что садик атаковали гигантские тараканы, и теперь он закрыт, пока их всех не выловят. Вроде как, кто может, тот пусть идёт спасаться домой. Попандос был в том, что некоторые родители детей в группу тогда уже не заводили, провожали до крыльца и уезжали. А тут мы с Огурцом – ослы доброй воли – всех из раздевалки домой разворачиваем. Никто не ушёл, конечно. Кроме Андрюшки-переростка. Этот телёнок нам почему-то сразу поверил и заплакал так, что я почувствовал себя змеёй, разорившей птичье гнездо. Я за ним побежал и почти вернул, но меня опередила заведующая. Перехватила его на крыльце, в соплях по колено.
Поделиться книгой: