Помоги проекту - поделись книгой:
Записка извещает:
«Всего на 31 января 1974 г. в редакцию поступило 335 писем читателей об А. И. Солженицыне. В подавляющем большинстве – это отклики на опубликованные в газете статьи: “Кому выгодна антисоветская шумиха” (“ЛГ” № 3 от 16 января 1974 г.), на подборки писательских выступлений – “Отпор литературному власовцу” (“ЛГ” № 4 от 23 января 1974 г. и “ЛГ” № 5 от 30 января 1974 г.). Часть писем является откликами на выступления А. Б. Чаковского по телевидению и С. В. Михалкова по радио. Всю эту почту можно разделить на три группы:
1. Письма, гневно осуждающие Солженицына, – 165.
2. Письма, авторы которых выступают в защиту Солженицына, – 104.
3. Письма, авторы которых задают различные вопросы, – 66.
Письма правке не подвергались, сделаны лишь незначительные сокращения.
В “Бюллетене” приведено 155 писем, полученных до 25 января 1974 года»{43}.
Документ в ЦК КПСС читали, о чем свидетельствует следующая отметка: «Тов. Демичев П. Н. ознакомился. 14.02.74 г.».
Цифры интересные: лишь 49 процентов читателей, приславших письма, «гневно осуждают» Солженицына, остальные – либо «за», либо «воздержались». Занятная социология. А ведь как промывали мозги людям с утра до вечера – и все равно промыли неэффективно, лишь наполовину. Вот это и странно. Ибо у нас ведь только начни «гневно осуждать» кого-либо в средствах массовой информации – и сразу посыпятся как зерно из драного мешка «письма трудящихся». Их вроде не просили, отмашку не давали, а они знай себе пишут. И остановить уже невозможно. Горьким опытом научены. Представим себя на месте товарища Демичева и ознакомимся с наиболее характерными посланиями читателей, уж очень точно передают они советскую повседневность:
«Тов. Чаковский!
Прослушал Ваше выступление сегодня, 15-го января, между двумя периодами хоккея, с осуждением Александра Солженицына. Ей-богу, смешно было слушать такого взрослого дядю со Звездой Героя на груди, произносящего какой-то детский лепет. Дали Вам Звезду Героя в обмен на Вашу совесть, если она у Вас была до этого, – так я понял Вас.
Льете Вы на человека грязь без зазрения совести. Примитивно и старо! Таким образом у нас были оклеветаны и осуждены сотни тысяч людей. Вы не постеснялись упомянуть 20 миллионов погибших. Не смейте их трогать! Они погибли за то, чтобы такие, как Чаковский, Жуков (Юрий Жуков, политобозреватель Центрального телевидения. –
Хорошо Вы сказали про это самое “колесо истории”. Бедное колесо! Кто за него только не хватался! Но чаще всего грязными неопрятными лапами.
Русскому народу к грязи, к репрессиям не привыкать, и его этим уже не удивишь. Но вот Вы там что-то промямлили о какой-то демократии. О какой демократии? Неужели она у нас появилась? Вот если бы Вы сели у экрана рядом с Солженицыным и попробовали убедить его, в чем он не прав, в чем он ошибается, а он имел бы возможность отвечать на Ваши обвинения – вот это было бы демократично. А если человеку рот заткнуть кляпом и говорить, что он негодяй, он власовец, – это Ваша “демократия”.
Солженицыну следовало бы подать заявление в суд о привлечении Вас к уголовной ответственности за оскорбление. Но с нашей демократией скорее Солженицын попадет на скамью подсудимых, к этому все клонится, для этого и раздувается кампания клеветы, лжи и грязи.
Колесо истории действительно катится, и когда-нибудь оно раскатает всю эту грязь и тех, кто из этой грязи пытается лепить фигуры. В Ваших руках все средства массовой информации социалистических стран, и поэтому заинтересованным лицам ничего не составляет облить грязью любого человека.
Видно, не скоро прекратятся страдания на нашей несчастнейшей Руси!
Нет сомнения, что Солженицына Вы сломаете, сгноите. Для этого у Вас есть все. Но поддержку Вы найдете только у дилетантов и невежд, подобных тем, которым Ю. Жуков по телевидению показывает на карте, где находится Вьетнам. Я много лучше Вас знаю народные массы; многие, очень многие ни одному Вашему слову не поверили.
Как Вы и Вам подобные позорите нашу Россию!
Да, чуть-чуть было мы начали посвободнее дышать после 1956 года, но кое-кому это не понравилось. Старое начинается сызнова. Сахаров, Солженицын… Кто же будет следующим? Очевидно, те, кто виновны в гибели и страданиях сотен тысяч людей, сильны и сейчас. И сильны, и нужны. Еще бы, у них такой опыт! А Солженицын взял да и опубликовал их фамилии в книге “Архипелаг ГУЛаг”. А вы говорите: Чили. В наших лагерях погибло несравнимо больше наших людей, чем в Чили. И прежде чем осуждать чьих-то палачей, надо наказать по заслугам своих, ныне здравствующих и процветающих.
Мой адрес к Вашим услугам.
Слесарь завода СМИ
А вот письмо прямо противоположного содержания:
«Уважаемый Александр Борисович!
Трудно справиться с чувством гнева и возмущения, слушая и читая о подлом предательстве Солженицына! Как смеет этот Иуда, этот моральный урод и власовец по призванию в течение ряда лет, живя на нашей земле, систематически предавать нашу Родину и оплевывать все самое дорогое, самое светлое, все то, что мы высоко чтим и любим! Доколе мы будем терпеть в нашей семье, в нашем доме врага и изменника? Благодаря нашей гуманности этот выродок чувствует себя безнаказанным, а вокруг него реакционерами и буржуазными пропагандистами создается ореол героя и великомученика!
Не пора ли выбросить Солженицына с нашей советской земли или лишить его возможности клеветать на нашу Родину, на наш великий народ, на нашу партию!
Я уверен, что это мое письмо не единственное, что весь советский народ негодует и ждет решительных мер к предателю и непримиримому врагу нашего народа, нашего государства.
Заслуженный деятель искусств РСФСР
Кончилось все тем, что через 20 лет Александр Солженицын триумфально вернулся в Россию. После смерти писателя в 2008 году ему были открыты памятники, переименованы в его честь улицы, появились и музеи. А в день столетия писателя 11 декабря 2018 года в Москве был открыт памятник на одноименной улице. На открытии монумента выступил глава Российского государства, назвавший Александра Солженицына «истинным, настоящим патриотом России» и отметивший его «исключительную принципиальность», призвав популяризировать творчество писателя и приобщать молодежь к чтению его книг{44}.
А Юрию Трифонову памятника не открыли. И думаю, что его никогда не будет. Но он ему и не нужен. С января 1974 года писатель был вынужден уйти в «подполье» еще и по той причине, что в это же время исключали из Союза писателей Владимира Войновича. 23 января 1974 года Александр Гладков записал: «Юра [Трифонов] уехал в Ленинград, чтобы не присутствовать на заседании бюро секции прозы, где должны были исключать Войновича. Из 14 членов бюро такими хитрыми оказались десятеро и из-за отсутствия кворума заседание не состоялось». Вероятно, что в ЦК КПСС решили, что переборщили с откликами «писательской общественности», праведный гнев которой следовало немного укоротить. И уже 31 января Гладков пишет: «Буря в прессе вокруг Солженицына понемногу утихает. Вечером заходил Лёва, прямо из ССП, где исключали Войновича. Войнович держался задорно… А Юра ушел в “подполье”. Живет у Аллы (вторая жена писателя. –
Одна охота заканчивалась, дабы уступить место новой. В августе 1968 года Владимир Высоцкий сочинил свою знаменитую песню «Идет охота на волков».
Эта песня хотя и написана в 1968 году, когда «Танки идут по Праге» (стихотворение Евгения Евтушенко), но будто о 1973–1974 годах. Аллегории напрашиваются разные. Например, такие. «Матерые» – это те, кто сидел в ГУЛАГе, а «щенки» – те, кто помоложе, у кого сидели родители. Таких среди советских писателей было много. Каждый понимал «Охоту на волков» на свой лад. Первый секретарь правления Московской писательской организации Союза писателей СССР Феликс Кузнецов, выступая в 1979 году на собрании по делу неподцензурного альманаха «Метрополь», поставил вопрос ребром: «Чувствуете, о каких флажках идет речь?»{46} Чувствуем, как же не чувствовать. Уж, конечно, не о тех флажках, с которыми народ на демонстрацию идет.
Трифонов любил бывать в Дубулты. А вот где он жил? «Юрий Трифонов на моей памяти никогда не жил на 9-м этаже, но на 8-м он все-таки жил. Он не занимал официального положения, но был настолько популярен, что ему знаменитый тогда директор этого Дома творчества по фамилии Бауман… такой маленький лысый человек, царь и бог в этом месте, давал все-таки Трифонову комнату на 8-м… Там как раз в этих Дубултах я много раз видел Трифонова, он был совершенно замечательный человек, я очень его любил. Его свойство, его отличие от большинства других писателей, которых я видел в детстве, заключалось в том, что для него существовали другие люди, он видел других людей, и он с ними вступал в какой-то разговор»{47} – так вспоминает писатель Алексей Макушинский (сын Анатолия Рыбакова) в своем интервью одной из тех радиостанций, где когда-то читали «Архипелаг ГУЛаг»…
Вдова Юрия Валентиновича Ольга Романовна Трифонова любезно согласилась написать для этой книги свои воспоминания о Доме творчества:
«“Дубулты” были бриллиантом в исчезнувшей, неизвестно куда и неизвестно для кого, коллекции домов творчества Литфонда СССР. Об отдыхе на берегу Рижского залива мечтали, наверное, все члены Союза писателей. Но было строгое членение на тех, кому положено было отдыхать летом, и тех, кто мог рассчитывать только на зимний отдых. Выбор зависел от многих обстоятельств: ну, конечно, табель о рангах, и даже степень дружеской близости с влиятельными дамами Литфонда. Талант и популярность не всегда засчитывались в качестве повышающих коэффициентов. Так я за многие годы летом лишь однажды видела в Доме творчества Василия Макаровича Шукшина. Он отдыхал с женой и двумя совсем маленькими дочками. Иногда я встречала его в лесном кафе неподалеку.
А лето было чудесным, с голубыми туманами над заливом по утрам, с залитой солнцем столовой, с маленькими кафе неподалеку возле станции электричек, с боем часов на башне старой кирхи там же, на маленькой площади. Вечерами прогуливались вдоль залива, а в одно лето я организовала теннисный турнир. На территории был корт, и каждый вечер там собирались заядлые игроки. На лавочки для зрителей мы решили продавать самодельные билеты, и, надо сказать, выручили приличную сумму. На эти деньги устроили в столовой банкет с танцами. Тапером был главный редактор Литгазеты и член Центрального комитета партии, а самым красивым игроком был признан Костя Красин – потомок знаменитого революционера, именем которого названа улица в Москве. Пригласили и зрителей, конечно.
Но и зимой “Дубулты” были прекрасны! Однажды на залив прилетели лебеди, и мы смотрели на них в большие окна в конце коридоров Главного корпуса. Это было современное здание этажей, кажется, в девять. И были еще коттеджи. Многие предпочитали жить в коттеджах. Как-то летом в одном из них жили мои друзья сценаристы Юлий Дунский и Валерий Фрид, и у них вечерами собирались веселые и талантливые люди. В коттедже всегда жил верный почитатель Рижского взморья Алексей Николаевич Арбузов.
Мой муж, Юрий Трифонов, тоже любил этот дом и взморье. Когда был моложе и не ощущал сердца, играл в теннис, ездил с Алексеем Арбузовым в Ригу в Домский собор. Любил сидеть в холле и обсуждать с братьями по цеху новости. Ах, я могу долго рассказывать об этом чудесном месте, но никогда не стану навещать его, потому что оно исчезло: коттеджи вернули наследникам прежних владельцев, а чудесный Главный корпус превратили в шикарный дом с апартаментами.
И слишком много теней, слишком много»…
Василий Макарович Шукшин работал в Дубулты плодотворно. В частности, за те летние дни, что он провел в Доме творчества в 1972 году, им были написаны рассказы «Страдания молодого Ваганова», «Медик Володя», «Версия» и др.
Мы не слишком погрешим против истины, если скажем, что все приезжавшие писатели и их жены по прибытии в Дом творчества следовали давно сложившемуся ритуалу: ходить на рынок в близлежащий поселок Майори. Как мы помним, Эльдар Рязанов уже в первый день отправился именно туда. Посещение рынка было частью повседневной жизни приезжавших в Дом творчества писателей. Здесь продавали ягоды, овощи, фрукты, копченую рыбу, сувениры. Вот почему машина Дзидры Тубельской набивалась «под завязку» желающими посетить рынок. Тут были свои тонкости: «По непонятной причине рыбакам запрещалось продавать на рынке полагающуюся им часть улова. Но они потихоньку коптили салаку, угря и бельдюгу у себя дома и продавали из-под полы. Меня они знали и доверяли, благо латышка. Рыбу прятали под овощами, творогом, цветами. Одна торговка переправляла меня к другой, указывала, у кого спрятано…» А вечером купленная из-под полы рыбка уплывала туда, куда ей и положено, под рюмку местной латышской водки «Кристалл дзидрайс» с ярко-синей этикеткой, по цене 5 рублей 30 копеек со стоимостью посуды…
Глава вторая
Писатели и шахтеры: «Возьмемся за руки, друзья!»
Лишь гении неподведомственны рабству.
«А мы с Марьей и дочкой поедем нынче в Дубултах с 25 мая. Надо маленько встряхнуться, поглядеть хотя бы на пол-Европы и с латышскими друзьями встретиться. Они там перевели и издали мой “Перевал”. Зовут “обмыть” это дело»{48}, – сообщал Виктор Астафьев 1 апреля 1965 года Александру Борщаговскому. Отношения Астафьева с домами творчества были сложными. Рассказывая в «Затесях» о коротких эпизодах своей жизни, писатель отмечал: «Вспоминаю, как в домах творчества, где бывали с женой раза три-четыре, нам всегда доставались худшие комнаты…»{49} Так что вывод напрашивается сам собой – не лежала душа у Астафьева ко всяким там взморьям. Тем более что бо́льшую часть жизни Виктор Петрович прожил в провинции. А однажды семья Астафьевых встречала в Доме творчества Новый год…
Наша книга – не только о повседневной жизни писателей из Москвы и Ленинграда, но и остального Советского Союза. Приезжали в Дубулты и литераторы из Киева, в частности, главный украинский «радянський письменник», председатель правления Союза писателей Украинской ССР Олесь Гончар, в наградных документах на русский манер он значился как Александр Терентьевич. Надо думать, это его не всегда устраивало – он был горячим патриотом свой «незалежной» родины, что наглядно демонстрирует его дневник. Любую несправедливость в отношении и себя лично, и своих земляков-писателей он воспринимал слишком обостренно, как глубокую обиду, корнями своими уходящую чуть ли не в эпоху Киевской Руси. В дневнике он писал одно, а «на людях» говорил совсем другое, витийствуя в праведном гневе, осуждая диссидентов и прочих врагов советского строя. Две свои Сталинские премии тридцатилетний фронтовик Олесь Гончар получил в 1948 и 1949 годах за бесконечно длинный соцреалистический роман «Знаменосцы» – это было его первое большое произведение, сразу замеченное там, где нужно. Уже позже, в 1985 году, эта эпопея об освобождении народов Восточной Европы воинами Красной армии получила музыкальное воплощение в форме оперы.
Затем были Госпремия Украинской ССР имени Т. Г. Шевченко (1962), Ленинская премия (1964), Госпремия СССР (1982), масса орденов и медалей, главная из которых – золотая медаль «Серп и Молот» Героя Соцтруда украсила грудь писателя в 1978 году, что вполне укладывается в общую схему, ибо фамилию украинского классика мы уже встречали в прошлой главе, под тем самым письмом. Кроме того, Олесь Гончар был кандидатом в члены ЦК КПСС, депутатом Верховного Совета СССР, членом Комитета по присуждению Ленинских и Государственных премий. А у себя на родине он возглавлял еще и Комитет по присуждению Госпремии Украинской ССР. В общем, дальше некуда, только в космос или на мавзолей. Или на девятый этаж Дома творчества в Дубулты.
Гончар начал вести дневник после войны, на украинском языке. Уже после смерти писателя его вдова издала все три тома. У нас в стране эти дневники почти не известны и не переведены, что значительно обедняет источниковедческую базу по теме советской повседневности (и жизни писателей в том числе). Олесь Гончар бывал и в Дубулты, что отразил в дневнике, переведенном здесь: «Вот я и в Дубулты. Лучшие здесь две вещи: художественная чеканка в холле, внизу, и свистящий балтийский ветер наверху, где меня поселили. Поселили под самой крышей, на 9-м этаже, Жан Грива назвал это Верхотурье “капитанским мостиком”. Холодновато, но какая музыка ветра! Бесплатно – всю ночь. Если бы еще не мешала электричка (она здесь где-то неподалеку, в лесу, отзывается время от времени)»{50}. Строки эти написаны 21 ноября 1976 года. Упомянутый Жан Грива – латышский советский писатель и тоже депутат.
Гончару и его жене понравилась и местная гастрономия: «У латышей очень хороший хлеб: ржаной, густой, часто вплоть сладковатый (с тмином). И долго не черствеет, не засыхает. Ранее в горячую пору, скажем, во время жатвы, крестьяне пекли хлеб на целый месяц, держали в погребе, чем-то накрыв (полотенцем), и всё – хлеб не черствеет. В Дубулты в июле белые ночи. Леся говорит: “Как я уже соскучилась по черным ночам!” (То есть черным ночам Украины!) Вот откуда Гоголь!» – 30 июля 1979 года.
Но не хлебом единым жив писатель. Одним из явных плюсов советской литературы была ее интернациональность, позволявшая не замыкаться в узких рамках самобытности, а выходить за их пределы, когда эта самая самобытность становилась частью мировой художественной культуры. Где еще, кроме латышского Дубулты, могли встретиться за поеданием плова представители абсолютно разных народов – и переводчик «Евгения Онегина» на туркменский язык поэт Анна (ударение на втором слоге) Ковусов, и таджикский прозаик Фатех Ниязи, и балкарский поэт Кайсын Кулиев, и украинский драматург Алексей Коломиец, их русские коллеги и даже директор издательства «Молодая гвардия». Между тем такое бывало: «Дубулты. Анна Ковусов, туркменский поэт, по случаю рождения внука устроил плов. Хорошее собралось общество: Фатех, Кайсын, Алексей Коломиец, а из Москвы Юрий Воронов, критик Сидоров, Георгий Марков и еще наш земляк из Днепропетровска, директор “Мол. гв.” Вл[адимир] Ильич Десятерик…»{51} – отметил Олесь Гончар 27 июля 1980 года. Любопытно было бы узнать – переводят ли нынче туркменских поэтов так же активно, как раньше. А тогда переводили…
Другой писатель, на этот раз латышский – Гарри Александрович Гайлит, также вспоминает благословенные времена: «Изумительным было само место – на дюне, в сосновом лесу, в двух шагах от моря. Выйдешь из вестибюля, обогнешь здание и по каменным ступенькам спускаешься на пляж. С другой стороны – рукой подать до реки Лиелупе и до железнодорожной станции. От реки до моря – 320 метров. В ветреную погоду все обычно гуляли по роскошному парку. С декоративным прудом, романтическим гротом, теннисным кортом, розарием и скамейками в самых укромных местах. У каждого корпуса было свое название. Далеко на окраине парка стоял Директорский дом. Двухэтажная развалюха, в которой в теплое время года жил сам глава Дома творчества Михаил Бауман. Он директорcтвовал чуть ли не с первого дня основания Дома творчества. Там же обитала и приближенная обслуга»{52}.
В советское время не употребляли слово «элитный» – как-то не укладывалось оно в воспетую поэтом Василием Лебедевым-Кумачом картину всеобщего равенства, согласно которой «нет для нас ни черных, ни цветных». Вот и Юрмала была элитным местом, где нашлось место и для отдыха советского премьер-министра Алексея Косыгина, и санаториям ЦК КПСС, Совмина, и всякого рода здравницам, в том числе министерств морского флота СССР, автомобильной промышленности и прочих организаций, где поправляли здоровье и простые советские трудящиеся.
Гарри Гайлит на правах опытного отдыхающего утверждает: «В дни заезда каждый стремился успеть оформить свою прописку как можно раньше, чтобы получить именно тот номер, а верней – этаж, который хотелось. Уже с утра в вестибюле выстраивалась огромная очередь, и смешно было смотреть на такое количество инженеров человеческих душ и прочих душегубов… Получив ключи, многие, побросав свои чемоданы прямо в вестибюле, спешили в столовую застолбить места. Мы с женой приезжали пораньше, чтобы успеть занять два наших стола, за которыми всегда собиралась одна и та же компания. Москвичи – поэт Лисянский с женой и прозаик Кардашева, замредактора ленинградского журнала “Нева” Корнев с женой, мы вдвоем и кто-нибудь восьмой. Что касается столовой, тут был еще один секрет, который мы в голову не брали. У огромных окон сажали обычно только кого-нибудь из совписовских шишек, поэтому официантки обслуживали их ряды в первую очередь. Это считалось престижным и для многих – важным»{53}. Для кого как…
Не отрицает латышский писатель и преимуществ Дома творчества: «Я, когда впервые сюда приехал и нам с женой дали двухкомнатный номер с кабинетом и спальней, удивлен был тем, что в комнатах оказалось семь дверей. Комфорт в сочетании с подчеркнутой простотой всегда производит сильное впечатление… Вообще, надо сказать, престиж и регалии определяли в Доме творчества всю его жизнь. Бауман соблюдал табель о рангах свято. Все связанные с этим скандалы он умел улаживать мастерски, каждый раз ловко ублажая высокопоставленных персон. Хотя со стороны это уже тогда казалось смешным. В принципе, что сказочник Лагин и критики Иванова или Анненский, что Чаковский или знаменитый поэт Рождественский – они для всех были одинаково почитаемыми писателями. Не больше и не меньше. Гораздо важней было, как котировались их книги»{54}.
И все же местные литераторы в основной своей массе не стремились в Дубулты: «Латышские писатели никогда не были поклонниками взморья – на отдых и в “творческие командировки” предпочитали выезжать в деревню, к себе на хутора. Все они – горожане либо в первом, либо во втором поколении, поэтому отдыхать любили в родных местах. Дубулты для многих из них всегда были, что кость в горле. Даже на общесоюзные и международные литературные семинары и конференции, когда эти мероприятия проводились в Доме творчества, их было не заманить никакими коврижками»{55}, – отмечает Гарри Гайлит.
А вот москвичи с ленинградцами приезжали охотно, да что там говорить – издавна полюбили Дубулты и руководители союзов писателей республик Средней Азии. «Был у меня Леонов… Очень смешно показывал, как в Латвию на писательскую конференцию приезжает представитель киргизской литературы только для того, чтобы сказать: “Мы, киргизские писатели, шлем вам пламенный жаркий привет” и т. д. Как за то, что он скажет эти шаблонные фразы, он получает подъемные, командировочные»{56}, – отметил в дневнике 13 июня 1954 года Корней Чуковский.
Врачи курортной поликлиники, заботясь о драгоценном здоровье писателей, в качестве главного фактора оздоровления называли соблюдение режима дня и отдыха. Утром рекомендовался променад по пляжу с одновременным вдыханием целебного морского воздуха. Некоторые бегали по утрам от инфаркта. Или просто – бегали, правда, не всегда в спортивных костюмах. Прозаик Виктория Токарева рассказывала, как однажды проснулась знаменитой, открыв журнал с ее первым опубликованным рассказом, с портретом и предисловием Константина Симонова: «Это было в Прибалтике, [я] бежала две железнодорожных остановки, от Дубулты до Дзинтари, иначе счастье меня разорвало бы!»{57} Ощущение, знакомое многим литераторам.
После завтрака к услугам отдыхающих – медицинские процедуры, как то: всевозможные ванны с полезными минералами (местные грязи оживляли даже безнадежно больных), иглотерапия, массаж, а еще бассейн. Желающие могли вставить зубы – Дом творчества на всю округу славился своим стоматологом. Потом обед с обязательным сном… Впрочем, «отдохнув первую неделю от городской жизни, все переносили свои процедуры и длительные прогулки по пляжу на вторую половину дня, ближе к вечеру. До обеда Дом творчества выглядел опустевшим. Только перья скрипели и стучали машинки», – пишет бывший постоялец «резервации»{58}.
А вот Борису Слуцкому ни морской воздух, никакие процедуры в Доме творчества не помогли одолеть тяжелую депрессию. Даниил Данин вспоминал: «Май 1977 года. Дубулты. Писательский дом. Одолеваемый приступом депрессии, Борис Слуцкий не выходит из своего номера на шестом этаже. К счастью, стоят холодные дни: оконная дверь и огромное провоцирующее окно надежно заперты. Мы с Виталием Сёминым идем навестить беднягу… Боря сидел не за столом, а у стола. Тепло одет, но в одних носках. Точно собирался на прогулку, а потом раздумал. Уставился на обоих как бы одним взглядом на двоих. Разговор не вязался»{59}. С равнодушием воспринимая попытку разговорить его, в конце концов поэт ответил: «Мне все равно…» Думается, что все равно ему было и где жить – на шестом или восьмом этаже. Вскоре Слуцкого отправили в Москву…
В 1960-е годы в зимние месяцы в Дубулты собиралась отличная компания писательской «молодежи» – так ее можно было бы назвать по сравнению с литераторами-аксакалами. Приезжали они обычно зимой – Василий Аксёнов, Станислав Рассадин, Григорий Поженян, Станислав Куняев, Владимир Войнович, Фазиль Искандер, Борис Балтер и другие. На пляже было пустынно, холодный морской ветер загонял писателей обратно в их номера, способствуя небывалой творческой плодовитости.
Анатолий Гладилин свидетельствует: «Несколько лет подряд мы с Аксёновым ездили в Дом творчества в Дубулты… и успевали за месяц пребывания… написать каждый по новой книге… Аксёнов не был тогда таким строгим, он был, что называется, “хорошим парнем”, и все с ним дружили или хотели дружить. Ну а дружба с “хорошим парнем”, по русской традиции, сами знаете, во что выливается. А я ввел правило: до семи вечера все сидят, работают, никто ни к кому не заходит, никто никого не трогает. Вот после семи – пожалуйста, гуляй на здоровье… Так вот, сижу я в своей комнате, в старом флигеле Дома творчества… и с ненавистью гляжу на чистый лист бумаги. Так обычно у меня начинается работа: час гляжу с ненавистью, потом появляется первая строчка. А в соседней комнате Аксёнов. Значит, в тот день я несколько часов испепеляю ненавистью чистый лист и ничего не появляется. Дай, думаю, загляну к Аксёнову – что он там делает и не увел ли его опять Поженян? Тихонько открываю балконную дверь, прохожу по снегу к окну Аксёнова (тайком заглядываю в чужую жизнь!). И что я вижу: Аксёнов, сволочь, вдохновенно пишет, пера не отрывает от бумаги, и лицо у него такое счастливое! Таким счастливым я больше никогда его не видел»{60}. Жаль, что под рукой у мемуариста не было фотоаппарата.
Василий Павлович Аксёнов был лидером возникшей в оттепель так называемой молодежной прозы. Герои его повестей – «Коллеги» (1960), «Звёздный билет» (1961), «Апельсины из Марокко» (1963), «Затоваренная бочкотара» (1968) – нестандартно думающие и соответствующим образом поступающие молодые люди, во многом похожие на самого автора с его нескрываемой иронией, исповедальной манерой изложения и подозрительным для официальной критики скепсисом. Пожалуй, самое главное произведение Аксёнова – роман «Остров Крым», законченный в 1979 году и опубликованный в США в 1981 году, куда автор выехал годом ранее (затем был лишен советского гражданства). Как выяснилось много лет спустя, Аксёнов оказался пророком. Его влияние на писателей-сверстников (а не только на читателей) было весьма ощутимо, появилось даже смешное определение «подАксёновики», впервые употребленное, впрочем, в негативном плане в одной из советских газет. Теперь же «подАксёновиками» называться не стыдно, а даже почетно. Среди представителей молодежной прозы – Анатолий Гладилин («Хроника времён Виктора Подгурского», 1956), Анатолий Кузнецов («Продолжение легенды», 1958; «Бабий Яр», 1966), Владимир Войнович («Мы здесь живём», 1961; «Два товарища», 1967). Вполне закономерно, что в дальнейшем все эти писатели эмигрировали из СССР. Так молодежная проза плавно перетекла в прозу эмигрантскую, третьей волны.
Соседство литераторов друг с другом порой приводило к необычным творческим экспериментам. Геннадий Красухин свидетельствует: «При мне в писательском Доме творчества в Дубултах Гриша Поженян, Овидий Горчаков и Аксёнов сочиняли роман-пародию на западный боевик. Гриша и Вася приносили мне написанные главы. Я отнёсся к ним без восторга. Потом книга “Джин Грин – неприкасаемый” была напечатана под коллективным псевдонимом Гривадий (ГРИша+ ВАся+ овиДИЙ) Горпожакс (ГОРчаков+ПОЖенян+АКСёнов). Но я ее целиком так и не прочел»{61}. Речь, вероятно, идет о конце 1960-х – начале 1970-х годов, ибо впервые эта книга была издана в 1972 году издательством «Молодая гвардия» тиражом 100 тысяч экземпляров.
Эксперимент оказался удачным. «Приключенческий, документальный, детективный, криминальный, политический, пародийный, сатирический, научно-фантастический и, что самое главное, при всем при этом реалистический», – как окрестили его авторы, роман неоднократно переиздавался, став «лакомым куском» для книжных спекулянтов. На черном рынке его цена доходила до 50 рублей, что почти в 15 раз превышала официальную цену.
Одного из трех авторов, Григория Поженяна, в Доме творчества особенно любили, и не только за его героическую военно-морскую биографию. Талантливый поэт, автор знаменитого стихотворения «Песня о друге» («Если радость на всех одна…») из кинофильма «Путь к причалу», он мог уже ничего больше не писать, входя без стука в любой кабинет, тем более если там заседал какой-нибудь флотский начальник. Григорий Михайлович был широк и в плечах, и в поступках: местные моряки снабжали его всякого рода рыбными деликатесами (салака, бельдюга и даже морские угри!), которыми он щедро делился с коллегами, устраивая пиршества под «Кристалл». В его номере гости не переводились. А однажды Поженян спас из воды Екатерину Рождественскую – она чуть не утонула на глазах у мамы и папы.
Упомянут Григорий Поженян и в дневниках Василия Аксёнова, где нашлось место и Дому творчества. В феврале 1963 года Василий Павлович записал: «Со Стасиком в Ленинграде… Дубулты. Толька, Стасик, Сэм, Стасик Куняев в “Охотничьем”. Гонорар за “Апельсины”. Sony. Бездарные интриги совместно с Толькой. Безудержное веселье. Укоризны… Моника. Февральские катания. У Тольки вышла повесть. Света… Оттепель»{62}. В коротком абзаце речь идет об очередном проведенном вместе с друзьями и коллегами творческом отпуске в Дубулты. Упомянуты «Стасик» (Рассадин), «Толька» (Гладилин), «Сэм» (критик Самуил Дмитриев из «Знамени»), Станислав Куняев. «Охотничий» – название дома, где они жили. Комментируя эту запись, Анатолий Гладилин отмечал: «Мы с Аксёновым всегда брали комнаты в одном и том же [доме]. Но как он звался – не помню. В этом домике иногда с нами жил Стас Рассадин, иногда – Самуил Димитриев, раза три – Аркадий Ваксберг. Стасик Куняев в одном доме с нами никогда не жил».
«Бездарные интриги» и «безудержное веселье» – это уже относится к отдыху после работы, то есть после семи часов вечера. Нехитро поужинав в столовой Дома творчества, писатели гуляли по Дубулты и дальше, знакомясь с девушками, маршрут их нередко оканчивался в Дзинтари, в ресторане, где, как вспоминал Гладилин, «наш старый знакомый Володя, который представился нам как “бывший белый офицер, а теперь мастер спорта по шашкам”, пел со своим маленьким оркестром популярные песенки типа “Все равно, моряк, не скоро ты забудешь этот город”».
Знакомство с девушками также требовало определенных навыков: «Мы сидели в симпатичном кафе, где, кроме нас и еще какой-то старой пары, за отдельным столиком вели оживленный разговор шесть молоденьких девушек, по виду – студентки. Какая удача! Кафе было маленькое, при желании можно было услышать разговор за соседним столиком, а у нас с Васей были свои методы кадрежки, и я применил один из них. “Вот смотри, Аксёнов, – сказал я довольно громко, – ты говоришь, что из Москвы тебе сообщают, что все рвут журнал ‘Юность’ и читают твои ‘Апельсины из Марокко’. Но это Москва, а здесь, видимо, глухая провинция, никто в Риге тебя не читает и даже на улице не узнают. Так что, Васенька, ты просто зазнался, оторвался от жизни”. Ну и еще какую-то ерунду в таком духе. За соседним столиком, где резвились девицы, веселье стихло и началось перешептывание, переглядывание, девушки все активнее поглядывали в нашу сторону. Аксёнов загадочно молчал и улыбался, как кот, наевшийся сметаны, разве что не урчал».
«Кадрили» девушек и в Риге. Одну из почитательниц Аксёнова звали Моника, она была рыжей, на ней Василий Павлович едва не женился. Чудом унес ноги в последний момент, отпросившись в парикмахерскую.
В январе 1962 года Гладилин написал в Дубулты книгу «Человек эпохи Москвошвея», всего за месяц. Прошло почти полвека, и Анатолий Тихонович сокрушался: «Немыслимый сейчас для меня темп! Нынче вот уже третий год сижу за книгой, работаю каждый день, а конца-краю не видно»{63}. А ведь жил он тогда уже не в СССР, а во Франции. Ну как, скажите, может в Париже не работаться? А вот не писалось (без директора Михаила Баумана – никак!).
Уже упомянутый нами латышский писатель Гарри Гайлит видел в ту пору и Аксёнова, и Гладилина: «Сам я впервые попал в дубултский Дом творчества еще первокурсником, зимой 61-го или в самом начале 62-го года. Нас было два-три человека. Мы приехали сюда морозным утром звать живших в то время тут московских прозаиков Аксёнова и Гладилина на встречу с университетскими студентами-филологами. Наши тогдашние кумиры, сильно помятые и заросшие после мощного подпития щетиной, еще как следует не проспались, и мысли их были, естественно, об одном – поскорей опохмелиться. После этого случая, часто проезжая на электричке мимо обители великих мира сего, я поглядывал на Дом творчества писателей с ухмылкой и чувством некоторой брезгливости»{64}. Всякое бывает.
Вот и выходит, что сочинительской активности не могут помешать ни цензура, ни похмелье, а все потому, что молоды были. И сил хватало на всё. И успевали писать по книге в месяц несмотря ни на что.
Кто-то мог заснуть спокойно, а иным писателям без совета врача было сложно обойтись. Но если рабочий день врача закончился, а дежурной медсестры нет на месте? К кому идти среди ночи? Да к своему же коллеге Юлию Крелину – хирургу и по совместительству прозаику, автору популярной повести «Хирург», экранизированной под названием «Дни хирурга Мишкина» с Олегом Ефремовым в главной роли. Как настоящий врач Крелин, куда бы ни ехал, непременно укладывал в чемодан тонометр и аптечку. Так что писательская тропа к нему не зарастала: «Стасик Рассадин заходил ко мне часов в двенадцать, минуток на пятнадцать, пропустить с товарищем по рюмочке под предлогом померить давление»{65}. В те счастливые годы, как известно, газета «Неделя» в рубрике «Для дома, для семьи» рекомендовала коньяк как отличное средство для укрепления нервной системы и расширения сосудов: «Пейте! Пейте, Семен Семёнович!» А врачи сверхпопулярную «Неделю» очень активно читали, так что неудивительно, что Крелин еще и наливал своим коллегам по рюмочке, но исключительно для стабилизации артериального давления!
Юлий Зусманович Крелин приезжал в Дубулты в основном зимой, за неделю до Нового года, с сильным желанием плодотворно поработать, ибо «летом было бы все наоборот. Летом – это место светского ветра в сердце и голове». Учитывая, что основной профессией Крелина было лечение людей, а литература – вторым призванием, можно представить, насколько важен был для него месяц, проведенный вдали от больниц и клиник с их операционными и рентгеновскими кабинетами: «Зимой, когда светский вихрь писательской среды вился в Москве, туда, в это негульливое время, приезжали лишь те, кто хотел уединения для работы. Но – дружеского, несиротливого уединения: чтобы было с кем языки почесать, а порой и мысль отточить, если таковая вдруг родилась»{66}. Присовокупим к этому и нашу всегдашнюю привычку приставать к врачам, оказавшимся в дружеской компании, с вопросами о собственном здоровье. Так что уединение было ему необходимо.
Врача и писателя объединяет умение наблюдать. Но если первый следит за здоровьем пациента, то второй за его жизнью как таковой, отражая родившиеся мысли не в медицинской карте, а литературном произведении. Вот почему именно профессия врача кажется наиболее близкой к писательской стезе (пример Антона Павловича Чехова тому подтверждение). Хотя бытует мнение, что писать-то врачи и не умеют: попробуй разбери абракадабру, написанную в рецептах! Но случай с Юлием Крелиным опровергает эту абсолютную неправду. Приезжая в Дубулты, Крелин одновременно проявлял и накопленный опыт врача, и писательские навыки: «Выходишь эдак после завтрака в холл, или зал прибытия, где оформляют отдыхающие свой торжественный приезд, или фойе, где топчутся перед кино. Аборигены место это любили называть “зимним садом”, что тоже в какой-то мере соответствовало истине… Утречком я, уже часа два поработав, а теперь и позавтракав, садился в кресло со спокойной совестью и с трубкой в зубах. И бегут мои друзья, наскоро поев, к своим столам с крайне деловым видом работать, работать! И, как все нормальные люди, естественно, радуются в глубине души (очень в глубине) любой проволочке, любой причине задержаться, как собачки готовы притормозить у любого столбика. И я, провокатор, по-иезуитски цепляю их, приглашаю присесть, и каждый соглашается выкурить сигаретку перед работой. “Только одну! Только на пять минут!” И так минут сорок интеллектуальной разминки проходят в приятной, радостной, пустой болтовне, при которой нет-нет да и узнаешь что-нибудь удивительное. Люди-то все штучные»{67}. Среди таких «штучных» людей был и Булат Шалвович Окуджава.
В Дубулты Окуджава непременно появлялся с гитарой. Он был самым поющим советским писателем и по праву считается одним из родоначальников авторской (или бардовской) песни, среди ярких представителей которой – Александр Галич, Владимир Высоцкий, Александр Городницкий, Сергей Никитин, Виктор Берковский, Юрий Визбор, Юлий Ким, Ада Якушева, Вероника Долина, Юрий Клячкин. Бардовская песня была любима народом и не случайно возникла именно в период оттепели. Правда, повсеместное увлечение гитарой привело к тому, что теперь уже любой мог считать себя бардом. Но именно бывший школьный учитель, фронтовик Булат Окуджава нашел свою неповторимую интонацию, с которой он и обращался к слушателям. Его первые импровизированные концерты пришлись на пору, когда в 1956 году после реабилитации репрессированной матери он вернулся в родную Москву, устроившись работать в издательство «Молодая гвардия».
Окуджава сочинил своего рода гимн советской интеллигенции, обращаясь к ней своим негромким голосом с глубокомысленным призывом: «…возьмемся за руки, друзья, / Чтоб не пропасть поодиночке». В отличие от Галича, он не сочинял песни протеста, но был не менее актуален со своими животрепещущими балладами. О чем он поет и для кого, вполне было ясно. Тем не менее Окуджава оказался одним из немногих официально признанных самодеятельных авторов, занимающийся исключительно творчеством, будучи избавленным от обязанности трудиться будь то в школе или химической лаборатории. На магнитофонах крутили «На Тверском бульваре», «Песенку о Лёньке Королёве», «Песенку о полночном троллейбусе», «Не бродяги, не пропойцы», «Песенку о комсомольской богине» и другие его сочинения. Не случайно, что в фильме-манифесте позднего застоя «Полеты во сне и наяву» (режиссер Роман Балаян, 1982) сидящие ночью на кухне герои – рефлексирующие интеллигенты (роли которых исполняют Олег Табаков и Олег Янковский) затягивают песню про синий троллейбус. Окуджава пел эту песню и в Дубулты.
Очень тепло написал о Булате Окуджаве Александр Володин: «В этих песнях звучала невероятная его душа. И тем самым он пронзал души многих и многих, – и нонконформистов, и коммунистов, мещан и поэтов, даже номенклатурных миллионеров… Чем пронзал? Болью своей души и в то же время – ощущением счастья единственной жизни, подаренной нам. Почти каждого в самой глубине души эти чувства нет-нет, а посещают. Своим существованием он объединил, сроднил друг с другом самых разных людей, то есть сделал то, чего никак не могут нынешние президенты»{68}.
«В Дубулты приехал Булат Окуджава, – записал в дневнике 21 декабря 1971 года Марк Поповский, – человек, которого я давно и безотчетно люблю, хотя мы с ним никакие не друзья, и даже не товарищи, просто знакомые. Он мил мне двумя своими чертами: независимостью и скромностью. Независимость его чувствуется во всем, начиная от стихов и романов до манеры сидеть, ходить, беседовать с людьми. Он остается независимым без шума, крика, позы, несмотря на огромную популярность. Великая сила должна быть в человеке, сила самоуважения, чтобы не поддаться разлагающему влиянию всеобщей любви и всеобщего преклонения. Я боюсь проявить свое чувство к нему»{69}.
Неписаный закон писательской повседневности гласил: закончил повесть или роман – обязательно надо это дело обмыть. Когда Владимир Максимов поставил точку в своем романе «Карантин», то принес Крелину последнюю страницу, «где было написано животворное слово “конец”, – и через два часа вошел в запой». А страницы Максимов показывал Крелину не для проверки и не в доказательство собственной работоспособности – «Карантин» был явно не предназначен для публикации в советских издательствах, как и другие его сочинения.
Крелин вспоминает, что Максимов «был в постоянном напряжении – лихорадочно дописывал свой роман, беспрестанно оглядываясь невесть на что и на кого. К концу нашего пребывания по телефону от Булата Окуджавы он узнал, что в Мюнхене, в “тамиздате”, вышла его книга “Семь дней творения”. Володя задергался, ожидая, не без основания, что теперь его посадят. Каждую написанную страницу он приносил ко мне в комнату, чтобы при обыске у него ничего не нашли. Наивно, конечно… Конец романа Володя скомкал, торопясь обогнать КГБ». Предчувствие его не обмануло.
Произведения Владимира Максимова можно отнести к так называемой лагерной прозе, посвященной такому важному аспекту советской повседневной жизни, как тюрьмы и лагеря. Авторами лагерной прозы считаются не только отсидевшие писатели, но и их молодые коллеги, кого сия участь миновала: Александр Солженицын («Один день Ивана Денисовича», 1962), Юрий Домбровский («Факультет ненужных вещей», 1978, Париж), Варлам Шаламов («Колымские рассказы», 1966, Нью-Йорк), Анатолий Жигулин («Черные камни», 1988), Олег Волков («Погружение во тьму», 1987, Париж), Леонид Бородин («Полюс верности», 1978, Франкфурт-на-Майне), Сергей Довлатов («Зона. Записки надзирателя», 1982, США), Георгий Владимов («Верный Руслан», 1977, Франкфурт-на-Майне) и другие. Созданные в рамках этого направления произведения чрезвычайно разнообразны по жанрам – это и романы, и повести, и документальные книги, и дневники, и мемуары. Мы не погрешим против истины, если скажем, что ни в одной другой стране мира литературное творчество писателей – бывших «зэков» (как и сама лагерная тема) не получило такого воплощения, как в СССР. По этим книгам следует изучать историю страны, недаром они включены ныне в школьную программу.
Владимир Максимов, с юности познавший, что такое ГУЛАГ, не был наивен: вскоре, в 1973 году, его исключили из Союза писателей за написание «самиздатовских романов», отправив вместо Дома творчества в «желтый дом», то есть в психбольницу[8]. В 1974 году он покинул СССР, а в 1975-м был лишен советского гражданства. В эмиграции писатель создал и возглавил журнал «Континент». А Юлий Крелин, который, собственно, и приехал впервые в Дубулты именно с Максимовым, продолжал бывать в Доме творчества, под крышей которого всё строчили и строчили свои романы-повести советские литераторы. Учитывая, что с каждым годом поток устремившихся на Запад их коллег все возрастал, оставшиеся словно решили компенсировать освободившиеся в литературе места и работали с еще большей интенсивностью. Так сказать, взяли на себя повышенные соцобязательства.
Бо́льшая часть писателей работала после завтрака, начинавшегося в 9 часов. А вот Фазиля Искандера вдохновение нередко посещало ночами: «Фазиль проживал там свою книгу. По-видимому, он писал по ночам – люди, жившие в комнате под ним, слышали, как начинал Фазиль ночами громко ходить, что-то говорил, затем наступала тишина… И вновь… Видимо, увидел, пережил, прожил – записал… Наутро он был напряжен, порой резок, не всегда достаточно лоялен к друзьям»{70}. Познакомились они не в Доме творчества и не на съезде писателей – Крелин оперировал тестя Искандера.
Однажды Фазиль Абдулович, уехав в Москву, забыл в номере папку с рукописью – то была очередная глава из культового романа «Сандро из Чегема». Хорошо еще, что уборщица, нашедшая рукопись перед тем, как выбросить ее в помойку, подошла к коллегам Искандера справиться – может, он ее забыл, впопыхах оставил? Тут и вспомнился Крелину апокриф, как в Доме творчества «Малеевка» один писатель после завтрака не обнаружил рукописи – это заботливая уборщица выкинула «исчерканную» бумагу в мусорную корзину. Видимо, в те времена на дверных ручках еще не вешали табличку «Не беспокоить». А Искандера дома ждала телеграмма, отправленная в догонку поезду коллегами, подписавшимися как «эндурцы». Читавшим «Сандро из Чегема» смысл этого слова понятен…
Этот роман Искандера называют культовым вовсе не потому, что он против культа личности. Сама история создания и публикации этого плутовского (по выражению автора) произведения причудливым образом наложилась на постоттепельный период развития советского общества и литературы. Первая новелла (а всего их написано 32) увидела свет в 1966 году в «Неделе». В 1973 году в «Новом мире» опубликован журнальный вариант романа, сильно потрепанный цензурой. Автор продолжал «досочинять» свое главное произведение, в итоге в 1989 году вышел трехтомник. Проработавшая в «Новом мире» четверть века, Наталья Павловна Бианки, редактировавшая рукописи и при Симонове, и при Твардовском, вспоминает, как «проглотила» будущий роман за два дня. После чего огорчила автора, сказав ему, что напечатать «Сандро из Чегема» нереально. «Как же ты не поняла, что этот роман наподобие детского конструктора разбирается по частям? Выбрав соответствующие главы, я его обязательно напечатаю», – ответил Искандер. И так и сделал, заметив: «Я не могу жить и не печататься, не говоря уже о том, что у меня семья и ее надо просто-напросто кормить»{71}. Но печать романа по частям не пошла ему на пользу.
Вспоминая свой вклад в «дубултский период» советской литературы, Юрий Крелин отдал дань и «радости общения», и «ужасу и мраку тогдашнего нашего бытия». Писатель признается, что в Дубулты, «порой ловя косые взгляды в ответ на мою русскую речь, я ощущал себя причастным к оккупации. Вроде бы абсурд, смешно: я – оккупант. И тем не менее…»{72}. Действительно, как бы плохо ни относились местные к гостям из Москвы, но латышская уборщица все же не выбросила рукопись Искандера. А могла бы… Но хорошие люди везде есть.
Что касается нелюбви местных жителей к русскому языку, то могу лишь засвидетельствовать, что такое встречалось в Риге и Юрмале и в конце 1980-х годов. Иные продавщицы в магазине словно теряли слух, завидя русскоговорящих покупателей из Москвы. Но нельзя сказать, что это было повсеместно.
Бдительный поэт Владимир Бушин в феврале 1976 года в Дубулты, закончив очередное произведение, решил зачем-то послать его в Москву по почте: «Отправил и пошел гулять. Через час спохватился – нет кошелька, а в нем, вспоминаю, около 50 р. Возвращаюсь на почту… “Извините, девушка, я тут час назад…” Смеется и протягивает мне кошелек. И это тоже дух прежней Латвии, хотя девушка была русской»{73}. Вот и славно.
Грустные мысли все же приходили к литераторам нечасто, ибо Михаил Львович Бауман как мог развлекал их: лишь бы довольны были! Для писателей организовывали поездки на автобусах за грибами и ягодами, возили в Кемери, известное своими лечебными грязями. «Раз в месяц возили в Сигулду на весь день с обедом в термосах. Не говоря об охотничьих и рыболовных турах на большом катере Дома творчества», – рассказывает Вадим Михайлович Крохин. Ему запомнилась необычная поездка группы писателей в составе Беллы Ахмадулиной, Алексея Арбузова, Михаила Шатрова и Юлиуса Эдлиса на лесное озеро с фазендой и баней: «В озеро с огромным камнем прыгали после парилки нагишом все… и Белла, которая залезла в этом виде на камень, как на сцену, и читала стихи. По этическим соображениям я никогда не публиковал эти кадры. Но во время возвращения мы остановились на дороге около какой-то горевшей машины, из которой успели выпрыгнуть ее пассажиры! А Белла своими ладошками пыталась ее потушить, бросая в огонь придорожный песок!»
Сколько стоила путевка в Дом творчества в Дубулты? В начале 1970-х годов однокомнатный номер в главном корпусе обходился писателю в 130 рублей за 24 дня. Если с литератором приезжали родственники, то за их расселение он платил отдельно. Анатолий Курчаткин свидетельствует: «24 дня были со скидкой, сверх того – плати по полной стоимости… При этом получить путевку в хорошее, летнее время обычному, рядовому члену Союза [писателей] было весьма нелегко»{74}.
Путевки добывались разными путями. Кому-то давались просто, но большинству приходилось задействовать имеющиеся связи. Журналист Андрей Максимов приезжал в Дом творчества писателей на Рижском взморье с отцом, поэтом Марком Максимовым. Андрей Маркович в ответ на мой вопрос ответил, что «попасть летом в Дубулты было невозможно. Только по блату. Или если секретарь союза. Записывались за год. И не только в Дубулты… Секретари СП всегда брали лучшие номера».
В августе 1974 года в Дубулты приехал 83-летний ветеран-имажинист Рюрик Ивнев (по паспорту Михаил Александрович Ковалев). 21 августа он отметил в дневнике: «Здесь отдыхает очень много иностранцев, не говоря уже о приехавших из Венгрии, Польши и социалистических республик и со всех концов нашей страны. Подтвердилось… как трудно было получить путевки в Дубулты. Но не для нас. Мы получили ее молниеносно… Мы попали сюда “через Ильинские ворота”»{75}. Ильинскими воротами называли здание ЦК КПСС на Старой площади. Своеобразный московский жаргон, понятный лишь столичным жителям. Вспомнилось вдруг, что Екатерину Алексеевну Фурцеву за ее близость к Никите Сергеевичу Хрущёву прозвали как-то «Никитскими воротами»…
Да откуда взяться свободным номерам для простых писателей, если в Дом творчества (как свидетельствуют архивные источники) то и дело завозили литераторов из таких заповедных стран, что нарочно не придумаешь, – из Бангладеш, Индии, Пакистана. И всё во имя дела мира и укрепления взаимопонимания между народами. Случилась эта эпохальная встреча (вторая по счету) в мае 1974 года{76}. Не менее часто проводились в Дубулты всевозможные семинары и всесоюзные встречи литераторов.
Писатели жили на разных этажах, но столовая была общей. Хорошо ли кормили? Этот насущный вопрос нашел свое отражение в памяти отдыхающих в первую очередь. Все зависело от писательских запросов. Например, Юрий Казаков был не в восторге от местного меню. Весной 1981 года он взялся за письмо своему другу и коллеге Виктору Конецкому. Он начал его писать 20 марта, а закончил 18 мая, когда Конецкий уже пребывал на Рижском взморье:
Поделиться книгой: