Могучая крепость

— Должен признаться, что этот вопрос действительно приходил мне в голову, — признал Уилсинн, когда Вейгнейр сделал паузу.

— На самом деле, мне нужно было поговорить с вами о двух вещах, отче. — Голос Вейгнейра внезапно стал намного серьёзнее, и Уилсинн почувствовал, как его собственные глаза сузились в ответ на это изменение тона.

— Однако, прежде чем я перейду к ним, отец Пейтир, я хочу ещё раз выразить свои соболезнования в связи с казнью — убийством — вашего отца и вашего дяди. Я не хочу бередить рану, которую, как я знаю, нанесла вам их смерть, но я поднимаю этот вопрос ещё раз, потому что есть ещё две вещи, которые я должен вам сказать, и обе они касаются вашей потери.

Лицо Уилсинна напряглось. Не столько от воспоминания о прошлом горе, сколько с напряжением от охватившего его беспокойства. Он не слышал ни слова от Лизбет Уилсинн с тех пор, как пришло её единственное письмо. По крайней мере, он не слышал о том, что её или детей схватили, но это было очень слабым утешением для его незнания о том, где они были, как у них дела, и живы ли они вообще. К настоящему времени даже человек, с такой глубокой личной верой, как у него, начал бы чувствовать себя почти обезумевшим от беспокойства.

— Первое, что я хотел с вами обсудить, — продолжил Вейгнейр, — это то, что то, как вы отнеслись к этой новости, только усилило моё и без того глубокое уважение к вам, как к человеку, как к дитю Божьему и как к священнику. — Епископ пристально посмотрел Уилсинну в глаза. — Было бы слишком легко впасть в личное отчаяние, получив такие новости, особенно в отсутствие каких-либо новостей об остальных членах вашей семьи. И когда подтвердились убийства стольких друзей вашего отца — и их семей — было бы так же легко восстать против Самого Бога за то, что он позволил совершать такие отвратительные преступления во имя Его Церкви. Вы не сделали ни того, ни другого. И, несмотря на вашу собственную потерю, ваше собственное отсутствие информации о ваших братьях, сёстрах и мачехе, вы ни на мгновение не дрогнули в своих обязанностях одного из священников Божьих. Архиепископ Мейкел часто упоминал мне о том высоком уважении, с которым он относится к вам. Так что я хочу сказать вам сегодня, отче, что за последние несколько месяцев я пришёл к пониманию — ясному пониманию — почему он именно так к вам относится.

Пейтир задумался, что же, ради бога, он должен был сказать в ответ. Что бы там ни говорил епископ Хейнрик, Пейтир Уилсинн слишком хорошо знал себя, чтобы распознать кандидата в святые, которого только что описал Вейгнейр. Это было ужасно неловко, и всё же он не мог отрицать, что это было также… подбадривающе. Не потому, что он считал себя выше кого-либо другого, более важным в глазах Бога, а потому… потому что это демонстрировало, что епископ и архиепископ, которому он служил, признали, что он, по крайней мере, пытался. И, что ещё более важно, тот, чьё мнение он глубоко уважал, счёл его усилия удовлетворительными.

Вейгнейр наблюдал за молодым священником, сидящим по другую сторону своего стола, и точно знал, о чём думает Уилсинн. Он не мог думать ни о чём другом и быть тем, кем он был. И епископ ни разу не сомневался, что он только что поставил интенданта в неловкое положение. Но есть времена, когда любое дитя Божье нуждается в похвале. Нуждается в положительном подкреплении в виде осознания того, что его или её по-настоящему ценят, что по-настоящему важно само по себе. И когда кто-то отдал — потерял — столько, сколько этот молодой человек отдал в служении Богу, для Хейнрика Вейгнейра было, по крайней мере, так же важно сказать ему, сколь высоко его ценят, как и для Пейтира Уилсинна услышать это.

—Я… — начал Уилсинн, но затем заколебался. Он закрыл рот, затем снова открыл его, но Вейгнейр поднял правую руку в «останавливающем» жесте и мягко улыбнулся.

— Отче, вы молоды. А я только что ужасно смутил вас, не так ли?

Его улыбка стала шире, карие глаза заблестели, и Уилсинн, несмотря на кокон горя, от которого он так и не смог полностью освободиться, почувствовал, что улыбается в ответ.

— Ну, на самом деле… да, милорд.

— Конечно, смутил. Но Писание говорит нам, что знать и признавать добродетель — такая же наша обязанность, как признавать и осуждать грех. Или, как выразилась Архангел Бе́дард, простого изучения того, что нам делать неправильно, недостаточно, если нам также не будут даны примеры того, что нам следует делать правильно. В этой связи вы можете рассматривать это как пример того, как я выполняю свои пастырские обязанности перед вами, повинуясь обеим этим заповедям. И вы также можете рассматривать это как урок на собственном примере, который вы можете применить в своём собственном служении, когда придёт время хвалить кого-то другого.

— Я… постараюсь запомнить это, милорд.

— Я уверен, вы постараетесь. Однако это было только первое, о чём я хотел с вами поговорить.

— Да, милорд? — сказал Уилсинн, когда Вейгнейр снова сделал паузу.

— На самом деле, — сказал епископ тоном человека, которого внезапно осенило счастливое вдохновение, — возможно, для меня было бы проще — или, по крайней мере, лучше — позволить кому-то другому поговорить с вами об этом конкретном вопросе, отче.

Уилсинн нахмурился, озадаченный почти капризной улыбкой епископа, но Вейгнейр просто встал, подошёл к двери своего кабинета и открыл её.

— Пожалуйста, отче, не могли бы вы попросить их зайти? — сказал он младшему священнику, который ранее препроводил Уилсинна в кабинет. Уилсинн не смог расслышать ответа, но он наполовину развернулся на своём кресле, чтобы видеть, как епископ стоит сбоку от двери, терпеливо ожидая чего-то.

Затем кто-то вошёл внутрь.

Пейтир Уилсинн так и не вспомнил — ни тогда, ни позже — как вскочил со своего кресла. Так и не вспомнил, как он одолел расстояние между ним и дверью. Так и не вспомнил, что он сказал — если он вообще что-то говорил — когда делал это.

Единственное, что он вообще вспомнил, это ощущение своих рук вокруг Лизбет Уилсинн, ощущение её рук вокруг него, вид его сестер, братьев, шурина, маленького племянника, которые — все они — толпились в кабинете Мейкела Стейнейра, в то время как слёзы текли по их щекам… и его.

* * *

Епископ Хейнрик Вейгнейр какое-то время наблюдал за происходящим, улыбаясь, видя слёзы, радость, горе… и любовь. Прислушивался к бормотанию голосов, удивлённым восклицаниям. Затем, очень осторожно, он вышел в приёмную и закрыл за собой дверь.

Он повернулся и увидел, что его секретарь смотрит на него, широко улыбаясь, и он улыбнулся в ответ.

— Иногда, отче, — тихо сказал он, — легче, чем в другие дни, вспомнить, насколько Господь на самом деле добр.

Июль, 894-й год Божий

I. Спальня короля Горжи, Королевский Дворец, Город Транджир, Королевство Таро.

.I.

Спальня короля Горжи, Королевский Дворец, Город Транджир, Королевство Таро.

Король Горжа довольно резко проснулся.

Рука, внезапно зажавшая чей-то рот посреди ночи, как правило, производила именно такой эффект. Особенно на короля, чья спальня находилась на самом верху центральной башни старомодного замка, хорошо охраняемого гвардейцами.

Его глаза распахнулись, и он начал сопротивляться, но почти мгновенно остановился. На это было две причины. Во-первых, рука, зажавшая ему рот, с таким же успехом могла быть мягким стальным зажимом в форме ладони. Другая заключалась в том, что он только что осознал, что к основанию его горла прижат кончик чего-то, похожего на чрезвычайно острый кинжал.

Ночь, по его мнению, быстро превратилась из плохой в скверную.

— Я был бы признателен, если бы вы успокоились, Ваше Величество, — произнёс тенор, которого он никогда раньше в жизни не слышал. — Если бы я хотел всего лишь перерезать вам горло, я бы не стал вас сначала будить.

Этот спокойный голос прозвучал почти безумно разумно, словно это произнёс человек, просто указывающий, что грозовые тучи часто означают дождь.

Горжа мог разглядеть силуэт мужской головы на фоне тусклого свечения прозрачных, освещенных луной штор спальни, и он почувствовал укол благодарности за то, что у Ролинда была капризная ночь, а Мейила настояла на том, чтобы её собственная кровать сегодня была постелена в детской. В тот момент он подумал, что с её стороны было очаровательно мило лично присматривать за сиделками; в данный же он был глубоко благодарен, что, по крайней мере, его жена и сын были где-то в другом месте.

— С другой стороны, — продолжил приятный голос, — я совершенно уверен, что если бы по какой-то причине я решил, что действительно хочу перерезать вам горло, я мог бы сделать это задолго до того, как кто-либо из ваших гвардейцев смог бы отреагировать на любой крик с вашей стороны. Как вы думаете, если бы я решил убрать руку с вашего рта, чтобы мы могли поговорить, как один цивилизованный человек с другим, вы могли бы иметь это в виду? Я имею в виду то, что я могу убить вас прежде, чем кто-нибудь ещё сюда доберётся?

Горжа решил, что обладатель голоса, должно быть, сошёл с ума. Тем не менее, он был готов на всё, что оставляло его с неперерезанным горлом, и поэтому твёрдо кивнул.

— Превосходно.

Рука покинула его рот, и человек, которому она принадлежала, слегка поклонился. Теперь глаза Горжи смогли различить немного больше деталей, и он понял, что незваный гость в его спальне был значительно выше и шире в плечах, чем он сам. Он также казался чисто выбритым и говорил с акцентом, который Горжа распознал как силькийский.

— Я прошу прощения за свои… нетрадиционные методы, Ваше Величество. Однако мне действительно нужно поговорить с вами, и я придерживаюсь мнения, что ни один из нас не хотел бы, чтобы ваши гвардейцы, ваши придворные или — особенно — викарий Жаспер узнали о том, что мы это сделали.

Желудок Горжи, казалось, сжался. В полумраке он не мог быть уверен, но ему показалось, что его посетитель улыбнулся.

— Дело в том, Ваше Величество, — непринуждённо продолжил силькиец, — что я подумал, что было бы неплохо слегка подтолкнуть вашу переписку с графом Серой Гавани. Возможно, вы не знаете, что к этому времени Их Величества должны уже вернуться обратно в Теллесберг, но я полагаю, что это, вероятно, означает, что несколько беспорядочный темп этой переписки будет набирать обороты в ближайшие несколько пятидневок.

Горжа почувствовал себя так, словно его только что кто-то ударил. Никто в Транджире — никто, за исключением сэра Рика Фармина — не знал об осторожных записках, которые передавались туда-обратно между ним и первым советником Черисийской Империи. Он не упомянул о них даже барону Каменной Крепости! Так как же, кто бы это ни был…?

— Я… не знаю, о чём вы говорите, — сумел выдавить он. Однако даже для его собственных ушей это прозвучало как автоматическое, инстинктивное отрицание, имеющее очень мало отношения к правде.

— Ваше Величество! — упрекающе сказал силькиец и даже поцокал языком на короля. — Вы прекрасно знаете, о чём я говорю, — продолжил он с упрёком. — Боюсь, у нас нет времени стоять здесь всю ночь, пока вы это отрицаете. И, нет, сэр Рик — это не тот, от кого я узнал об этом.

Небрежное упоминание о Фармине стало последним ударом. Очевидно, кем бы ни был этот сумасшедший, он знал всё.

— Ладно, — вздохнул Горжа. — Конечно, я знаю, о чём вы говорите. Но кто вы такой, Шань-вэй вас возьми, и что вы делаете в моей спальне?!

— Гораздо лучше, Ваше Величество, — сказал другой мужчина одобрительным тоном. — Что касается представления, то меня зовут Абрейм Жевонс. Я знаю, что для вас это ничего не значит, но вы можете считать меня близким другом Мерлина Атравеса. Я уверен, что вам знакомо это имя.

— Конечно, знакомо, — медленно сказал Горжа, и его глаза сузились. Все в мире знали, что Мерлин Атравес был сейджином. Если этот парень — этот… Жевонс — был его «близким другом», это могло бы объяснить, как он оказался в спальне Горжи посреди ночи. Даже размышляя об этом, король испытывал огромное чувство несправедливости. После стольких столетий, в течение которых никто не видел настоящего, подлинного сейджина, казалось особенно несправедливым, что у Кайлеба Черисийского их было, по-видимому, неограниченное количество, тогда как у Горжи не было даже одного.

— Должен ли я понимать это, — спросил он своего посетителя, — что вы тоже сейджин?

— Давайте просто скажем, что, как и Мерлин, я обладаю некоторыми талантами и способностями, приписываемыми сейджинам, — ответил Жевонс. — И поскольку он, к сожалению, всё ещё находится в нескольких пятидневках пути от Теллесберга, возвращаясь домой из Корисанда, вы могли бы сказать, что я… замещаю его.

— Понятно.

Горжа несколько мгновений смотрел на смутно различимый профиль, затем пожал плечами.

— Поскольку вы, похоже, здесь в качестве посыльного, могу я, по крайней мере, сесть в постели так, чтобы ваш кинжал не сделал ничего… поспешного?

— Несомненно, Ваше Величество, — вежливо согласился Жевонс.

— Спасибо.

Горжа действительно хотел бы подняться, хотя бы для того, чтобы установить хоть какой-то контроль над ситуацией. С другой стороны, он сомневался, что будет выглядеть очень внушительно в своей ночной рубашке. Поэтому он ограничился тем, что подложил подушки под плечи, а затем склонил голову набок.

— Очень хорошо, сейджин Абрейм. Что именно вы хотели обсудить?

— В общем, я просто подумал, что было бы неплохо зайти и представиться. — Зубы блеснули в мимолетной улыбке. — Я чувствую достаточную уверенность в том, что со временем ваша переписка с графом Серой Гавани приведёт к удовлетворительному результату для всех заинтересованных сторон. В тоже время, однако, мне показалось вероятным, что, пока я был здесь — просто представляюсь, вы понимаете — вы также хотели бы узнать, что к адмиралу Каменного Пика вот-вот прибудут подкрепления. Я полагаю, что это можно назвать дополнительным аргументом, который нужно иметь в виду.

— Прошу прощения? — сказал Горжа чуть более резко.

Он точно знал, какие силы были под командованием Каменного Пика, учитывая тот факт, что дерзкий черисиец устроил постоянное хозяйство в Плёсе Холм. Конечно, большинство его галеонов обычно курсировали вокруг, обеспечивая блокаду остальной части таросского побережья и время от времени совершая набеги на какой-нибудь небольшой деснерийский порт на другой стороне Канала Таро. Однако к настоящему времени все они по крайней мере один раз по очереди прошли через якорную стоянку у Острова Песочных Часов. У его наблюдателей было достаточно времени, чтобы опознать каждый из них по имени.

Это было почти всё, что он смог сделать с черисийским нашествием в своих территориальных водах.

— Я сказал, что к адмиралу Каменному Пику вот-вот прибудут подкрепления, — услужливо повторил Жевонс. — На данный момент, я полагаю, планируется довести его силы до сорока галеонов. — Горжа подавил внезапное желание сглотнуть. — И, по странному совпадению, в Старой Черис находится около двадцати тысяч имперских морских пехотинцев, готовых подняться на борт транспортов, если они сочтут необходимым совершить круиз.

На этот раз Горжа не удержался и сглотнул. Двадцать тысяч черисийских морских пехотинцев? С новыми нарезными мушкетами и артиллерией? И осадными орудиями, чтобы справиться с любыми укреплениями, которые случайно окажутся у них на пути? Они прошли бы сквозь его собственную маленькую армию, как дерьмо через виверну!

— Вы хотите сказать, что Кайлеб собирается вторгнуться в моё королевство? — очень аккуратно спросил он.

— Я говорю, что Кайлеб — и Шарлиен — очень предпочли бы не вторгаться в ваше королевство, — любезно сказал Жевонс. — Что возвращает меня к маленькому вопросу о вашей переписке с графом Серой Гавани. Я думаю, все были бы намного счастливее, если бы это можно было уладить без каких-либо… ненужных неприятностей.

Горжа на мгновение уставился на своего почти невидимого посетителя. Затем он удивил самого себя резким взрывом смеха.

— Я должен сказать, сейджин Абрейм, что у вас своеобразный стиль ведения переговоров!

— О, я не веду переговоров, Ваше Величество! Я просто указываю на то, что вы могли бы подумать, следует ли вам вести более оживленные переговоры с графом.

— Понятно. — Горжа ещё несколько секунд рассматривал другого человека. — Могу я спросить, действительно ли Кайлеб — и Шарлиен — готовы быть… такими же разумными, как предположил граф?

— Я думаю, вы могли бы взглянуть на Нармана в качестве примера, — сказал Жевонс более серьёзным тоном. — Я не в том положении, чтобы давать какие-либо обещания от имени Их Величеств, но мне кажется, что, если оставить в стороне тот маленький вопрос о нарушенном договоре, Таро на самом деле причинил Старой Черис меньше вреда, чем Изумруд, прежде чем они достигли с ним взаимопонимания. И, честно говоря, учитывая географическое положение Таро, вам было бы что предложить Империи. Так что…

Он позволил своему голосу затихнуть и пожал плечами, и Горжа почувствовал, как его губы дрогнули на грани невольной улыбки.

— У вас действительно своеобразный стиль ведения переговоров, — сказал он, — но я понимаю вашу точку зрения. Могу я предположить, что если бы я передал вам сообщение для графа — или, если уж на то пошло, для «Их Величеств» — вы могли бы проследить, чтобы оно было доставлено?

— Не немедленно, — сказал Жевонс, и брови Горжи удивленно поднялись. — У меня есть ещё пара небольших заданий, о которых я должен позаботиться, прежде чем я вернусь в Старую Черис, Ваше Величество, — объяснил сейджин. — Мои транспортные приготовления — и расписание — основаны на том, как я с ними справляюсь. Я думаю, что на самом деле вы, вероятно, смогли бы отправить сообщение обратно в Теллесберг по установленным каналам сэра Рика гораздо быстрее, чем я.

— Понятно.

Мозг Горжи заработал, когда он попытался представить, какие ещё «небольшие задания» могут быть у Жевонса в его календаре. Не то чтобы у него было какое-то намерение спрашивать.

— Если бы я мог сделать одно крошечное предложение, — продолжил Жевонс, подняв указательный и большой пальцы примерно на расстоянии полудюйма друг от друга, — я бы пошёл дальше и адресовал вашу следующую записку непосредственно Кайлебу и Шарлиен. Если они пока ещё не в Теллесберге, то, я уверен, они будут там к тому времени, когда она прибудет.

— Понятно, — повторил Горжа. Он покачал головой. — Я думаю, что, вероятно, последую вашему совету, сейджин.

— Хорошо! В таком случае, Ваше Величество, я полагаю, мне пора идти. — Сейджин пересёк комнату и подошёл к открытому окну пятого этажа. — Это была приятная беседа, — продолжил он, раздвигая шторы в обе стороны, садясь на подоконник, а затем свешивая ноги в проём, — но у меня есть и другие маленькие обязанности. Спокойной ночи, Ваше Величество.

Он ловко развернулся, спрыгнул с подоконника, на мгновение поймал его руками, а затем отпустил одну руку, чтобы весело помахать ею, прежде чем полностью отпустить руки и исчезнуть.

Секунду Горжа недоверчиво таращился на внезапно опустевшее окно. Затем он вскочил с кровати, подбежал и посмотрел вниз.

Несмотря на своё недоверие, он не удивился по-настоящему, когда не увидел разбившегося сейджина, лежащего на брусчатке внутреннего двора внизу. Но то, что он этого не увидел, ни черта не подсказало ему о том, как его посетитель умудрялся войти и выйти из его спальни.

«Что ж, — подумал он, — одно можно сказать наверняка — по крайней мере, теперь я знаю, что все „небылицы“ о сейджинах — правда!»

II. Разведывательный скиммер Мерлина Атравеса, над Бухтой Хауэлл, Королевство Старая Черис.

.II.

Разведывательный скиммер Мерлина Атравеса, над Бухтой Хауэлл, Королевство Старая Черис.

— Ты наслаждался этим целиком и полностью, Мерлин Атравес! — выругалась Шарлиен Армак.

— Чепуха, — легкомысленно ответил Мерлин. Он удобно откинулся на спинку пилотского кресла разведывательного скиммера, глядя вниз на тёмную массу островного континента Черис. Со своего нынешнего места он действительно мог видеть огни Теллесберга, один из которых, несомненно, представлял собой окно спальни Шарлиен. — Я просто пытался создать надлежащую… дружескую атмосферу.

— «Дружескую атмосферу», вот как? — Кайлеб фыркнул по своему собственному комму. — Как ты думаешь, что бы ты мог иметь в виду? Мне показалось, ты сказал что-то вроде «Я имею в виду то, что я могу убить вас прежде, чем кто-нибудь ещё сюда доберётся»?

— Да, это была остроумная реплика, не так ли? — заметил Мерлин довольным тоном. — Я подумал, что это довольно хорошо привлекло его внимание.

— Мерлин, дипломатия не должна быть забавой, — вмешался Нарман.

— Конечно нет, Ваше Высочество. А теперь скажите мне с невозмутимым лицом, что вам не понравилось бы делать то же самое.

— Конечно, мне бы понравилось. На самом деле, именно поэтому с твоей стороны было особенно грубо сделать так, хотя ты прекрасно знаешь, что никто из нас не смог бы так сделать!

— Я уверен, что вы все получаете огромное удовольствие, — сказал Мейкел Стейнейр. — Однако, Мерлин, если мне позволено будет заметить, здесь, на борту корабля, рассвет наступит примерно через два часа. Собираешься ли ты вернуться и подняться на борт со всеми своими… кущами на должном месте, прежде чем кто-нибудь заметит твоё отсутствие?

— Назад и на борт, да, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Мерлин, проверяя пальцами одной руки устойчивый рост своих усов и бороды. — Хотя я не совсем уверен насчёт «кущ». Возможно, вам придётся прикрыть меня на час или около того.

— Знаешь, — задумчиво произнёс Стейнейр, — до того, как я тебя встретил, мне очень редко приходилось увиливать, не говоря уже о прямой лжи.

— Только потому, что никто не задавал вам правильных вопросов, — указал Мерлин. — Кроме того, на этот раз вам вообще не придётся лгать. Я буду там, и я буду медитировать. Или, по крайней мере, смотреть последние данные от Сыча, а это, по сути, одно и то же. Кроме того, вы архиепископ! Если вам так нравится, всё, что вам нужно будет сказать любому, кто захочет навестить меня, это «Потому что я сказал „нет“, и я архиепископ, вот почему».

— Ты действительно в весёлом настроении, да? — заметил Кайлеб.

— На самом деле, да. — Мерлин опустил руку и посмотрел вверх и из своего фонаря-пузыря на булавочные бриллианты небес Сэйфхолда. — Если отбросить все шутки в сторону, я думаю, что моя маленькая встреча прошла довольно хорошо. Я уверен, что Горжа скоро напишет тебе, Кайлеб, и ему не повредит помнить, что сейджин может прокрасться в окно его спальни и вылезти из него в любое время, когда ему захочется. Я не думаю, что он одна из тех, от природы предательских, душ, как Зебедайя, но дать ему небольшой дополнительный стимул выполнять любые обещания, которые он даёт — по крайней мере, на этот раз — это, вероятно, хорошая мысль, как ты думаешь?