Могучая крепость

— Руль на левый борт! — снова скомандовал он, и «Шквал» пронёсся ещё дальше, принимая ветер на правый борт. — Закрепите грот-марсель, мастер Малдин! Команду на батарею левого борта, быстрее!

* * *

Мардей Сейган в шоке обернулся, услышав внезапный пушечный залп за кормой. Всего на мгновение его разум был совершенно пуст, он не мог понять, что бы это могло быть. Затем, подобно вспышке ракураи самого Лангхорна, пришло понимание, и он богохульно выругался.

«Чёрт возьми! Чёрт возьми! Он с самого начала знал, что их было трое, и позволил себе забыть об этом. Позволил себе так сосредоточиться, так сконцентрироваться на корабле рядом, что полностью проигнорировал угрозу его второго собрата!»

Даже сквозь ослепляющие клубы порохового дыма он мог видеть, как мачты «Князя Доларского» раскачиваются от того, что он уваливается на подветренную сторону. Несмотря на то, что его такелаж казался неповреждённым, было очевидно, что он больше не управляется, а это означало, что либо его штурвал, либо перо руля, скорее всего, снесло. В любом случае, он больше не мог маневрировать, и Сейган снова выругался, когда третий черисиец, грот-марсель которого немного замедлил его, когда он нёсся вперёд под безумным давлением парусов, хлестнул вторым бортовым залпом в нос «Князя Доларского».

Прямо на его глазах черисийский галеон изменил курс, чтобы лечь между «Гвардейцем» и его текущим противником, и Сейган почувствовал, как у него внутри всё сжалось при мысли о том, что он внезапно окажется вовлечённым в бой с коэффициентом два к одному. Особенно с коэффициентом два к одному, половину которого составлял совершенно нетронутый галеон, который только что эффективно вывел «Князя Доларского» из строя всего двумя залпами.

— Право руля! — скомандовал он, и «Гвардеец» быстро увалился на левый борт. Он развернулся по ветру, на мгновение подставив корму «Шквалу», и отвалил от него в подветренную сторону.

* * *

Настала очередь Арнальда Стивирта богохульствовать.

«Шквал» по-прежнему двигался быстрее, чем «Дротик» или «Гвардеец», поскольку он использовал свою инерцию, чтобы пройти между двумя другими галеонами. Даже его хорошо обученный экипаж был лихорадочно занят, когда канониры с грохотом пронеслись по палубе справа налево, а резкий поворот «Гвардейца» обнажил его корму. Это был бы идеальный, смертельно удобный случай, чтобы нанести удар его второму противнику… если бы собственный манёвр «Шквала» не лишил его такой возможности. Его батарея левого борта была заряжена и готова, его орудийные расчёты правого борта примчались туда вовремя, чтобы нацелить орудия, но относительное движение двух кораблей унесло «Гвардеец» за пределы дуги огня «Шквала», пока он не развернулся достаточно далеко, чтобы пройти почти параллельно ему. Вместо угла, которого он почти добился, два корабля прошли в противоположных направлениях, левый борт к левому борту, что было равносильно обратным курсам, с «Гвардейцем» с подветренной стороны от «Шквала». Артиллеристы Стивирта были так же разочарованы, как и их капитан, упущенной возможностью, но они быстро пришли в себя и нанесли разрушительный бортовой залп по своему врагу, когда проходили мимо.

«Гвардеец» не смог ответить. Он сражался с «Дротиком» своей батареей правого борта. Его орудия левого борта никогда не заряжались и не стреляли, и когда «Шквал» выстрелил, его команда всё ещё отчаянно рубила снасти.

Дальность стрельбы была намного больше, чем у «Князя Доларского», а пушки, заряженные двумя ядрами сразу, как известно, были неточны на расстоянии более половины пистолетного выстрела. С другой стороны, артиллеристы «Шквала» были очень хороши, и «Гвардеец» задёргался под хор криков, когда в него попал новый ураган железа.

* * *

Мардей Сейган не был трусом, иначе граф Тирск никогда бы не сделал его одним из своих первых галеонных командиров. И всё же он был невосприимчив к эффекту неожиданности не более, чем любой другой человек, и потому он почувствовал что-то очень похожее на панику, когда черисийский залп врезался в его корабль.

«Прекрати это! — яростно приказал он себе. — Да, ты позволил этим ублюдкам подкрасться к тебе незаметно. Прими это — и смирись с этим!»

Он потряс головой, как человек, приходящий в себя после удара в челюсть, затем глубоко вздохнул и огляделся, оценивая ситуацию.

«Как всё так быстро скатилось в дерьмо?» — задумался он мгновение спустя.

«Князь Доларский» дрейфовал по ветру, полностью потеряв управление. Большая часть дыма над ним рассеялась, как и над «Гвардейцем» на его нынешнем курсе, и Сейган теперь мог ясно его видеть. Не то, чтобы это было большим утешением; судя по хаосу на палубах и телам, висящим на его марсах и свешивающихся с гамачных сеток, он, должно быть, понёс чрезвычайно сильный ущерб от двух черисийских бортовых залпов. Хуже того, не было никаких признаков какой-либо организованной реакции на его трудности, а капитан Жермейн был слишком хорош, слишком компетентен, чтобы пустить всё… вот так на самотёк, если бы он всё ещё был на ногах.

Уже это было достаточно плохо, но «Великий Викарий Марис» был ещё дальше с подветренной стороны, чем «Князь Доларский» или сам «Гвардеец». В отличие от корабля Жермейна, Рохсейл явно сохранил контроль над «Великим Викарием Марисом», хотя его такелаж был серьёзно повреждён. Выглядело так, что Рохсейлу перепало уже достаточно, и когда Сейган увидел красные струйки, стекающие по его бортам, увидел человеческую кровь, буквально стекающую с его шпигатов, он ни капельки не винил другого капитана. И, для полного счастья Сейгана, «Ракураи» неуклюже отходил с подветренной стороны, насколько это было возможно, без фок-мачты или кливеров.

Всё это означало, что, по сути, его собственный «Гвардеец» и «Бе́дард» Крала остались единственными боеспособными доларскими галеонами.

Он оглянулся назад, за корму, где «Шквал» вновь изменил курс, приближаясь к «Дротику». Прямо на глазах у Сейгана фор-брамсель и фор-бом-брамсель черисийского флагманского корабля, казалось, медленно наклонились вперёд, проваливаясь в дым в мешанине лопающихся вант и тросов. В данный момент в него никто не стрелял, так что это должно было быть результатом кумулятивного урона, но Сейган не собирался жаловаться.

С юго-запада донёсся грохот новых выстрелов, и он перевёл своё внимание в ту сторону, чтобы увидеть, как «Бе́дард» тоже отступает. Андейр Крал вёл оживленный огонь по своему более крупному противнику, но его истинной целью явно было прикрыть свой собственный раненый флагман, пока тот не сможет отступить.

— И что, чёрт возьми, нам делать? — резко спросил себя Мардей Сейган.

* * *

Хэрис Айвейн увидел, как «Бе́дард» вильнула в сторону. Инстинкт побуждал его последовать за ней, окружив меньший корабль и заставив его подчиниться. Или как минимум прогнать его, пока он заканчивал свои дела с доларским флагманом.

К сожалению, он по-прежнему не знал, что происходит за его кормой. Всё, что он мог видеть, так это то, что фор-брамсель и фор-бом-брамсель «Дротика» упали за борт, оставив флагманский корабль почти без мачт. В сочетании с тяжёлыми потерями, которые, как он уже знал, понесла команда Павела, «Дротик» был бы почти беспомощен, если бы кому-нибудь удалось схватиться с ним. И хотя было очевидно, что «Шквал» Стивирта наконец-то смог принять участие в бою — очевидно, с сокрушительной эффективностью, — Айвейн понятия не имел, насколько серьёзно пострадал «Гвардеец» или «Князь Доларский» на самом деле.

Он посмотрел дальше на подветренную сторону, и увидел несколько столбов дыма, поднимающихся с моря. Похоже, «Вспышке» и «Булаве» всё-таки удалось справиться с конвоем. Он сомневался, что им удалось подстрелить больше, чем несколько каботажников, прежде чем остальные разбежались, но это немного было лучше, чем ничего.

«Да, это так, — подумал он. — И, да, ты бы действительно хотел прикончить хотя бы одного из ублюдков. Но «Дротик» расстреляли в пух и прах; у нас своих убитых и раненых более чем достаточно; мы находимся за тысячи миль даже от Острова Сокровищ; и неизвестно, когда появится ещё одна эскадра этих кровожадных ублюдков».

Он недовольно поморщился от своего же неприятного заключения. К сожалению, он не мог оспорить собственную логику.

* * *

Стивирт наблюдал, как «Гвардеец» ставит ещё больше парусов.

Он явно убегал, и в сложившихся обстоятельствах, как бы ему этого ни хотелось, Стивирт не мог винить его шкипера за такой образ мыслей. По крайней мере, ему нужно было убраться подальше, пока он не выяснит, что происходит.

И когда он это сделает, они продолжат бежать, решил Стивирт.

Два их корабля получили тяжёлые повреждения рангоута, в то время как такелаж «Шквала» и «Щита» всё ещё был практически цел. Они захотят защитить своих калек, и Стивирт понятия не имел, насколько близко может быть доларское подкрепление. Возможно, это была не единственная эскадра, которую Тирск отправил в море. В этом случае их «убегающие» противники могут «совершенно случайно» завести их прямо в засаду.

В сложившихся обстоятельствах он был готов позволить им убежать, если они сами этого захотят. Кроме того, ему нужно было побеспокоиться о «Дротике», а ещё был «Князь Доларский». Он всё ещё не мог восстановить контроль, что наводило на мысль, что огонь «Шквала» был даже более эффективным, чем Стивирт был готов предположить. Однако это не означало, что он не мог выздороветь в любой момент, и, если бы он это сделал, то вполне мог бы представлять серьёзную угрозу для повреждённого черисийского флагмана.

«Лучше удостовериться в нём, — решил он. — В конце концов, он наша виверна!»

Он ухмыльнулся при этой мысли, затем встряхнулся.

— Очень хорошо, мастер Малдин, — сказал он. — Приготовьтесь развернуть корабль, пожалуйста. — Он мотнул головой в сторону «Князя Доларского». — Я полагаю, что у нас есть приз, который нужно забрать.

III. КЕВ «Императрица Черисийская», 50, Теллесберг, Королевство Старая Черис

.III.

КЕВ «Императрица Черисийская», 50, Теллесберг, Королевство Старая Черис

КЕВ «Императрица Черисийская» больше не была самым мощно вооружённым боевым кораблём в мире. Фактически, восемнадцать из шестидесяти восьми орудийных портов были пусты, в результате чего у неё было только двадцать восемь длинных тридцатифунтовых орудий на орудийной палубе и четыре длинных четырнадцатифунтовых и восемнадцать тридцатифунтовых карронад на спардеке. Однако, несмотря на уменьшившееся вооружение, она оставался одним из самых мощно вооружённых боевых кораблей в мире, а также любимым флагманом императора Кайлеба.

Вот почему в настоящее время она почти при полном отсутствии ветра двигалась в сторону спустивших на воду вёсла галер у Теллесбергской дамбы. Ветер почти стих, его едва хватало, чтобы поднять легкую зыбь, и под всеми парусами она делала не более двух узлов. На самом деле, вероятно, даже меньше. Бриза едва хватало, чтобы время от времени развевать знамя на топе бизань-мачты, но этого было достаточно, чтобы показать — хоть и урывками — Армакского золотого кракена, плывущего по серебристо-синей Чизхольмской шахматной доске, разделённой на четвертинки с чёрным Черис. Но это знамя отличалось от любого другого имперского черисийского знамени, поскольку на нём были изображены золотая и серебряная короны над кракеном, указывающие на то, что на борту находились оба монарха Черисийской Империи.

Что, в свою очередь, имело какое-то отношение к полчищам лёгких кораблей, устремившихся ей навстречу, и оглушительным радостным крикам, раздававшимся с них. Прошёл почти целый год с тех пор, как императрица Шарлиен отбыла в Чизхольм, и полтора года с тех пор, как император Кайлеб отплыл в Корисанд. На самом деле, официально предполагалось, что они вернутся в Теллесберг на целый месяц раньше, и далеко не один «старый черисиец» разозлился — в некоторых случаях красноречиво — из-за такой задержки.

Конечно, половина этой задержки была вызвана исключительно встречным ветром на обратном пути, с которым даже император или императрица не могли ничего поделать. Тем не менее, они должны были покинуть Черайас на целых три пятидневки раньше, чем они это сделали, и нельзя было отрицать, что между столицами-близнецами Черисийской Империи уже возникло определённое соперничество. В целом, это было удивительно дружеское соперничество, но от этого оно не становилось менее реальным, и наиболее придирчивые из «старых черисийцев» возражали против решения своих монархов продлить своё пребывание в Черайасе.

По большей части те, кто жаловался, не находили сочувствия у своих собратьев. Во-первых, их юные монархи были удивительно популярны среди своих подданных (кроме, конечно, Храмовых Лоялистов, большинство из которых ничего бы так не хотели, как видеть их мёртвыми, но нельзя же иметь всё). Во-вторых, большинство их подданных понимали, что правители империи, сражающейся за свою жизнь против других семидесяти или восьмидесяти процентов мира, могут при случае оказаться вынужденными изменить расписание. А, в-третьих, как прямое следствие необходимости время от времени менять расписание, Шарлиен провела в Теллесберге на три месяца больше, прежде чем уехать в Черайас.

Однако истинной причиной, по которой жалобщикам было довольно грубо велено заткнуться, была новость о том, что Императрица Шарлиен не только беременна, но и то, что наследник императорского престола родится прямо здесь, в Теллесберге. Ребёнок должен был стать не просто черисийцем, но «старым черисийцем» по рождению. Несомненно, королевская семья была бы слишком тактична, чтобы когда-либо сказать об этом, но все, кто имел значение, знали бы. Отсюда и происходила бурная волна аплодисментов, захлестнувшая сотни маленьких судёнышек, когда «Императрица Черисийская» свернула паруса и бросила буксирные тросы на галеры, ожидавшие, чтобы доставить её к причалу.

Вот тебе, Черайас!

* * *

— Знаете, если все наши Старые Черисийцы не перестанут злорадствовать, мы, скорее всего, получим гражданскую войну, — капризно сказал Рейджис Йеванс.

Граф Серой Гавани сидел в конце обеденного стола, глядя вдоль него на Кайлеба. Шарлиен сидела справа от Кайлеба, лицом напротив епископа Хейнрика Вейгнейра, а Бинжамин Райс сидел справа от епископа. Ражир Маклин, сидевший слева от императрицы, завершал званый ужин.

Который казался — особенно для Волны Грома и Серой Гавани — неизбежно неполным без Мерлина Атравеса, стоящего за плечом императора.

— О, конечно же, нет, Рейджис, — безмятежно отреагировал Вейгнейр на заявление Серой Гавани. Ему было около восьмидесяти лет, у него были белоснежные волосы и карие глаза, окружённые морщинками от улыбки. Его худощавое телосложение, сутулая осанка и выступающие вены на тыльной стороне ладоней создавали впечатление хрупкости, но на самом деле его здоровье было превосходным, а с его разумом всё было в порядке.

— О, нет, милорд? — Серая Гавань улыбнулся. — Возможно, вы не слышали то, что слышал я?

— Я слышал столько же злорадства — извините, чрезмерно радостных праздничных комментариев — сколько и вы, — ответил Вейгнейр. — Однако я уверен, что чизхольмцы Её Светлости никогда не обидятся понапрасну. В конце концов, — настала его очередь улыбнуться, — наследник может родиться здесь, в Теллесберге, но где был зачат ребёнок?

Глаза Серой Гавани расширились, он откинулся на спинку стула и долго смотрел на епископа. Затем он покачал головой.

— Вы знаете, мне это даже в голову не приходило. — Он снова покачал головой, с ошеломлённым выражением лица. — Господи боже! Они будут злорадствовать по этому поводу, не так ли?

— На самом деле, они уже, — сказал Кайлеб обречённым тоном. — Я имею в виду, злорадствуют. И говорят о таинственных «вещах» в чизхольмской воде или воздухе. — Он криво улыбнулся. — Я знаю, что каждый в Империи имеет законный интерес в обеспечении преемственности. Я это понимаю. Я даже сочувствую этому. Но я должен сказать вам, что начинаю чувствовать себя как какая-нибудь ценная скаковая лошадь или жеребец-дракон.

— И кем же это меня делает, могу ли я поинтересоваться? — спросила Шарлиен, положив одну руку на свой раздутый живот.

— Другой половиной уравнения? — невинно предположил Кайлеб, и она другой рукой ударила его по костяшкам пальцев.

— Вы видите, с чем мне приходится мириться? — спросила она у стола в целом, и в ответ раздался хор смеха.

— На самом деле, Ваша Светлость, — сказал Серая Гавань, и выражение его лица стало более серьёзным, — то, что ваш ребёнок был зачат в Чизхольме и родился в Старой Черис, вероятно, самое лучшее, что могло случиться. При всём уважении к деликатным чувствам Её Величества — и вашим собственным, конечно — это, должно быть, самая широко обсуждаемая беременность в истории обоих королевств. И, — его улыбка внезапно стала нежной, — подавляющее большинство ваших подданных рады за вас.

— И это, Ваша Светлость, абсолютная правда, — мягко сказал Вейгнейр. — Мы служим благодарственные мессы каждую среду днём в Теллесбергском Соборе с тех пор, как получили известие о вашей беременности. Их посещаемость очень высока. И многие из ваших подданных незаметно оставляют небольшие пожертвования — несколько монет здесь или там, иногда просто букетик цветов или небольшую записку, в которых говорится, как усердно они молятся за вас и вашего ребёнка. — Он покачал головой. — Я очень сомневаюсь, что какая-либо будущая мать в Черисийской истории когда-либо получала столько молитв и благословений, сколько получаете вы.

Шарлиен слегка покраснела, но твёрдо встретила его взгляд через стол, а затем слегка кивнула в знак согласия.

— На самом деле, — бодрый тон Волны Грома был тоном человека, намеренно меняющего настроение, — единственное, что мне кажется совершенно неправильным, это то, что Мейкел и Мерлин находятся где-то в другом месте.

Головы серьёзно кивнули, когда кто-то, наконец, произнёс это вслух. Сарая Гавань, единственный присутствующий человек, который не знал истинной истории молодой женщины по имени Нимуэ Албан, тем не менее, знал о «видениях» сейджина Мерлина. Он также знал, насколько близок стал Мерлин и с Кайлебом, и Шарлиен. Поэтому он не удивился, услышав, что Волна Грома поставил сейджина в один ряд с архиепископом.

— Я согласна, — сказала Шарлиен через мгновение, мягким голосом. Но потом она пожала плечами. — Я согласна, но мы все знали, что Мейкел, вероятно, не сможет вернуться из Корисанда вовремя, и мы ни за что не отпустили бы его туда без Мерлина. Не после того, что случилось с отцом Тиманом.

— Я не понимаю, как кто-то может винить ваши приоритеты, Ваша Светлость. — Голос Вейгнейра стал мрачным. — Убийство любого дитя Божьего — это печаль и ужас. Убийство кого-либо — особенно священника — таким отвратительным способом просто для того, чтобы запугать других и заставить их повиноваться, выходит за рамки горя и ужаса и превращается в мерзость.

На этот раз улыбок уже не было, потому что никто не мог не заметить намёка епископа.

Отчёты полностью подтвердили то, что случилось с врагами Жаспера Клинтана в Храме и Зионе, и, как только что сказал Вейгнейр, это вышло за рамки горя и ужаса к жестокости.

Тридцать один викарий был арестован, подвергнут Допросу, а затем Наказанию Шуляра. Включая Сэмила и Ховерда Уилсиннов, погибли тридцать три из трёхсот викариев Церкви Господа Ожидающего. Восьмерым из коллег-Реформистов Уилсиннов посчастливилось умереть во время Допроса; двадцать три были подвергнуты полному, отвратительному списку варварства, которого требовало Наказание перед их окончательной смертью в огне. На самом деле только шестнадцать прожили достаточно долго, чтобы быть сожжёнными, что казалось недостаточным милосердием.

Пятьдесят два епископа и архиепископа последовали за ними. Как и личный персонал почти каждого из осуждённых прелатов. Жены также были подвергнуты Допросу, и каждая из них была казнена, хотя Клинтан проявил «милосердие», приказав их просто повесить. Дети старше двенадцати лет строго «распрашивались». Большинство из них старше пятнадцати лет присоединились к своим родителям. Допросы и Наказания заняли более двух месяцев, и повергли Зион в шок.

В общей сложности почти две с половиной тысячи человек были арестованы и более тысячи четырёхсот мужчин, женщин и детей казнены. Выжившие младенцы и груднички были «милостиво пощажены Матерью-Церковью» и переданы на воспитание другим членам викариата. Дети старше четырёх лет — те, чьи жизни были пощажены — были отправлены в монашеские общины (большинство из которых были в Харчонге, который считался цитаделью ортодоксальности) с традициями сурового аскетизма и дисциплины.

Клинтан также не упустил возможности рассказать о горстке черисийцев, переживших Фирейдскую Резню. Их было немного — на самом деле, всего семеро — и каждый из них был трясущейся физической развалиной, жаждущей «признаться» в чём угодно, даже зная, что их сожгут, если только это положит конец ужасу, в который превратилась их жизнь. И так они и сделали — признались во всех мыслимых ересях и извращениях. Провозгласили своё поклонение Шань-вэй, свою ненависть к Богу, договоры, в которых они сознательно продали свои души Тьме.

На фоне этого, «доказательства» того, как глубоко проникло отступничество черисийцев, этого самопровозглашённого «доказательства» еретических мерзостей Церкви Черис и того, как она продала себя злу, долгожданное объявление Священной Войны Великим Викарием было почти второстепенным вопросом. Никто не ставил это под сомнение, точно так же, как никто не поднял голоса против Клинтана и «Группы Четырёх» в Храмовых Землях. Больше нет. Не осталось никого, кто осмелился бы поднять его.

И всё же, даже если не было возмущённых голосов, ходили слухи, шепотки, что «зачистка» Великого Инквизитора была менее полной, чем он рассчитывал. Несколько семей осуждённых викариев таинственным образом исчезли, и то же самое сделали десятки семей епископов и архиепископов. Никто не знал, скольким удалось избежать сетей Инквизиции, но тот факт, что хоть и немногим, но кому-то это удалось, ослабил всемогущую ауру железного кулака Клинтана.

Конечно, были встречные слухи — шепотки о том, что чудесное спасение пропавших семей было доказательством влияния Шань-Вэй, доказательством того, что они действительно были её приспешниками. Что только Мать Тьмы могла вырвать их из рук Инквизиции. У людей, сидевших за обеденным столом Кайлеба и Шарлиен, не было никаких сомнений в том, кто несёт ответственность за эти шепотки. Никто также не сомневался, что одна из причин, по которой они были созданы, заключалась в том, чтобы дискредитировать любые показания, которые могли бы дать эти беглецы, если бы они когда-нибудь добрались до безопасности в Черисийской Империи.

— Простите меня, — мягко сказал Вейгнейр через мгновение. — Этот ужин должен быть праздником. Я прошу прощения за то, что омрачил его.

— Милорд, это не вы омрачили его, — сказала ему Шарлиен. — Все мы знаем, кто сделал это, и я боюсь, что мысли о том, что произошло в Зионе, никогда не покидают никого из нас.

— И не должны, — резко сказал Кайлеб. Они посмотрели на него, и он яростно замотал головой. — Этим ублюдкам придётся за многое ответить, и мы обязаны перед всеми их жертвами помнить, что дело не только в том, что они сделали — или пытались сделать — с нами. Вот что они делали со всеми, кто осмеливался встать у них на пути!

— Да, Ваше Величество, это так. — Вейгнейр печально покачал головой. — Все наши священники сообщают, что к ним обращались прихожане, отчаянно пытающиеся понять, как вообще «Группа Четырёх» могла совершать такие действия «во имя Господа». Мы пытаемся утешить их, но правда в том, что никто из нас сам этого не понимает. — Он снова покачал головой. — О, да, умом мы понимаем. Но внутри? Эмоционально? Где находится наша собственная вера в доброту и любовь Бога? Нет.

— Это потому, что ты действительно веришь в Божью любовь и доброту, Хейнрик, — сказал Серая Гавань. — Я не знаю, во что — если вообще во что-то — действительно верят Трайнейр и Мейгвайр, но я думаю, что мы все увидели, во что верит Клинтан. В лучшем случае он верит исключительно в свою собственную силу; в худшем случае он действительно верит в какое-то чудовищное извращение Бога. И в любом случае он готов на всё, чтобы достичь своих целей.

— Боюсь, вы правы. — Вейгнейр вздохнул. — Но это не даёт большого простора для утешения тех, кто напуган и сбит с толку. Всё, что мы можем сделать, это призвать их молиться, доверять Богу и помнить о долге всех добрых и благочестивых людей противостоять злу, где бы оно ни находилось… пусть даже это оранжевая сутана викария. Боюсь, это может быть слабым утешением, независимо от того, насколько сильна чья-то вера. И особенно для тех, кто остаётся в неведении о судьбах своих близких… таких, как отец Пейтир.

Он посмотрел через стол на Шарлиен, его глаза потемнели, и она слегка кивнула в знак понимания. Она знала, каким ужасным искушением, должно быть, было для Вейгнейра желание ободрить Пейтира Уилсинна известием, что его мачеха, братья и сестра сбежали. Она была более чем в восторге от того, как молодому интенданту удалось продолжать выполнять свои обязанности после подтверждённой смерти его отца и дяди… и полного молчания, когда дело касалось остальных членов его семьи. Она также знала, насколько Вейгнейр, как и все остальные, кто когда-либо работал с молодым шуляритом, уважал, восхищался и даже любил его. Наблюдать, как он справляется со своим горем и страхом, было бы достаточно тяжело при любых обстоятельствах. Наблюдение за тем, как он проходит через всё это, когда Вейгнейр мог бы сказать ему, что остальные члены его семьи присоединятся к нему в Теллесберге, лишь усугубляло ситуацию.

«Но они будут здесь в течение ещё двух или трёх пятидневок, — напомнила она себе. — Их корабль уже на полпути через Наковальню. Тогда он узнает, да благословит его Бог… и их».

— Я прекрасно понимаю, о чём вы говорите, Хейнрик, — сказала она вслух, встретившись взглядом с этими тёмными глазами. — И я согласна. Я бы только хотела, чтобы был способ развеять все эти страхи и опасения.

— Если вы простите меня, Ваша Светлость, — тихо сказал Серая Гавань, — я думаю, что вы собираетесь сделать именно это для очень многих ваших подданных.

Она приподняла бровь, глядя на него, а он взглянул на Вейгнейра.

— Вы извинились за то, что затронули эту тему, Хейнрик, но правда в том, что напоминание нам о том, что произошло в Зионе, может быть, не так уж плохо, особенно в такой момент, как этот. Я думаю, это помогает нам здесь, в Старой Черис, и по всей Империи, осознать, насколько мы действительно благословенны. Мы, по крайней мере, точно знаем, за что боремся — что Бог дал нам возможность положить конец кровавой бойне такого человека, как Клинтан. Как часто мужчинам и женщинам предоставляется шанс совершить что-то настолько важное? Я думаю, что все наши люди, даже те испуганные и растерянные души, ищущие утешения, о которых вы только что упомянули, понимают это глубоко внутри. И это, Ваша Светлость, — он снова перевёл взгляд на Шарлиен, — причина, почему ваш ребёнок так важен для всех них. Потому что они искренне любят вас и Кайлеба. Я тоже в это верю. Но этот ребёнок представляет собой нечто большее, чем просто обеспечение императорской преемственности. Он — или она — также является символом борьбы, ради которой была создана Империя.

IV. КЕВ «Чихиро», 50, Залив Горат, Королевство Долар

.IV.

КЕВ «Чихиро», 50, Залив Горат, Королевство Долар

Граф Тирск отвернулся от кормовых окон, когда лейтенант Бардейлан препроводил пришедших посетителей в большую каюту «Чихиро».

— Джентльмены, — тихо сказал граф.

— Милорд, — ответил за всех четверых Кейтано Рейсандо, как старший офицер.

— Пожалуйста, — Тирск указал на четыре стула, стоящие перед его столом. — Садитесь.

Они подчинились вежливо сформулированному приказу, и, прежде чем пересечь каюту и сесть за стол, он ещё мгновение постоял, рассматривая их.

Все они — в особенности Рейсандо и Рохсейл — выглядели измученными. Кроме того, Рохсейл испытывал явный дискомфорт, несмотря на решительные попытки скрыть это. Его левый локоть задел подлокотник кресла, когда он садился, и пальцы его левой руки инстинктивно дёрнулись от боли там, где они выступали из перевязи.

Однако в затенённых глазах, смотревших на него в ответ, было нечто большее, чем просто усталость или даже боль, и он сложил руки на столе перед собой.

— Я прочитал ваши отчёты и отчёты ваших старпомов — вашего исполняющего обязанности старпома, в вашем случае, капитан Крал. Конечно, есть определённые несоответствия. Учитывая неразбериху морского боя, совсем неудивительно, что никто из вас не видел события абсолютно одинаково. Однако, несмотря на это, я считаю, что вырисовывается чёткая и последовательная картина, о чём и я сообщил епископу Стейфану и герцогу Торасту.