Могучая крепость

Большая часть Канцлера по-прежнему так думала. Но не весь он… не что-то внутри него, что когда-то имело убеждения.

«Может быть, он по-прежнему такой, — подумал он. — Может быть, вся эта его „возрождённая вера“ — всего лишь ещё один способ избежать участия в неприятных делах. Но я не думаю что это так. Не по-настоящему. Если бы всё дело было только в этом, он не стал бы настраивать таким образом Жаспера против себя. И он уверен, что Шань-вэй не стала бы настраивать против меня, когда я единственный потенциальный союзник против Жаспера, которого он может надеяться найти!»

— Если Жаспер когда-нибудь услышит, как ты говоришь что-то подобное, — услышал Трайнейр свой собственный голос, говорящий почти непринужденно, — то тот факт, что ты член «Группы Четырёх», тебя не спасет. Ты ведь понимаешь это, да? Что ты с таким же успехом можешь зайти дальше, и открыто выступить против него?

— Я мог бы оказаться и в гораздо худшей компании, — спокойно ответил Дачарн.

— Но не в более мёртвой компании.

— Вероятно, нет. Вот почему ты единственный, кому я это сказал. Конечно, ты всегда можешь пойти и сказать ему, что я сказал, так ведь? С другой стороны, если ты сделаешь это, и он сделает со мной то, что он уже сделал со многими другими мужчинами и женщинами, которых мы знали всю нашу жизнь, тогда ты останешься совсем один с ним и Аллайном, не так ли? Как долго, по-твоему, ты продержишься — особенно когда ты тот, к кому прислушивается Великий Викарий, единственный человек с источником власти, который может соперничать с Инквизицией — когда он начнёт беспокоиться о предателях в наших собственных рядах?

Трайнейр почувствовал, как его челюсть сделала попытку отвалиться. Он сдержал свой порыв, опираясь на опыт десятилетий политической борьбы, но острота того, что только что сказал Дачарн, потрясла его.

«А ведь он прав, чёрт бы его побрал. Я не могу позволить, чтобы Жаспер так думал. И я так же не могу позволить себе позволить Робейру погибнуть. Потому что, пока он всё ещё здесь, я всегда могу отвлечь Жаспера, чтобы он занялся им, если ему понадоблюсь я. А вот когда его не станет…»

— Ладно. Я не буду отрицать — не могу отрицать — твою точку зрения, — признался Трайнейр вслух. — Я не хочу остаться единственным потенциальным голосом оппозиции, теперь, когда он закусил удила. Но это не поможет тебе остаться живым и невредимым, если ты достаточно сильно настроишь его против себя. У меня могут быть эгоистичные причины не хотеть, чтобы с тобой… что-нибудь случилось. Но тебе тоже не принесёт никакой пользы, если я уйду на дно вместе с тобой, а я не хочу этого делать.

Настала очередь Дачарна задумчиво смотреть на Трайнейра. Это было самое откровенное признание, которое он когда-либо слышал от Канцлера.

— Скажи мне, Замсин, — сказал наконец Церковный Казначей, — ты действительно веришь хоть одному из представленных свидетельств? Будь честен — по крайней мере, со мной. Ты знаешь, как Инквизиция добивается «признаний», так что скажи мне. Ты действительно думаешь, что Сэмил и Ховерд Уилсинны — Сэмил и Ховерд, из всех на кого можно подумать — растлевали детей? Что они поклонялись Шань-вэй прямо здесь, в Храме? Что они были в предательской связи с Церковью Черис? Что ни планировали сотрудничать с черисийцами, признать «законность» раскола в обмен на поддержку Черис в том, чтобы посадить одного из них на трон Великого Викария здесь, в Храме?

Трайнейр отвёл взгляд. Он почти целую минуту стоял, невидящим взглядом уставившись на мозаику на стене, а затем глубоко вздохнул и снова посмотрел на Дачарна.

— Нет, — тихо сказал он. — Нет, я не верю в это. Но я верю, что они плели заговор против Жаспера. И, как следствие, это означает, что и против нас с тобой тоже. Ты может быть достаточно уверен в своей вере, чтобы спокойно отнестись к чему-то подобному. Я нет. Я признаю это — я не такой. Но я думаю не только о своей собственной безопасности, своей собственной власти и комфорте. Планировали ли они вступить в сговор с черисийцами или нет, это, на самом деле, в некотором смысле, не имеет значения. Если бы им удалось свергнуть Жаспера, это создало бы огромный вакуум власти в Храме и викариате. Одному Богу известно, чтобы из этого получилось, чтобы это значило для сплочённости Матери-Церкви в данный момент. Но что ещё хуже, они могли попытаться свалить его… и потерпеть неудачу.

— Ты думаешь, то, что сейчас происходит, ужасно? Что ж, я действительно не могу с этим не согласиться. Но насколько хуже было бы, если бы им удалось спровоцировать настоящее восстание против Жаспера? Удалось расшевелить достаточно викариата, чтобы поддержать их? Удалось расколоть Мать-Церковь… расколоть викариев Матери-Церкви со всеми последствиями, которые это имело бы для веры и поддержки простых людей? Неужели ты думаешь, что это не открыло бы черисийцам дверь настежь, независимо от того, хотели они этого или нет? И неужели ты думаешь, хоть на мгновение, что другие, отобранные и назначенные Рейно и Жаспером в Инквизиции и иерархии Шуляритов не остались бы ему верны? Как ты думаешь, что бы произошло, если бы Уилсинны развязали настоящую гражданскую войну внутри самых высокопоставленных викариев Матери-Церкви? Ты думаешь, что цена не была бы намного хуже, даже чем то, что мы уже видим?

— Я думал об этом, — признался Дачарн. — Я не уверен, что это могло быть «намного хуже». Если уж на то пошло, я вообще не уверен, что могло быть хуже. Но я так же не могу знать, что этого не было бы. И я должен признаться, что в данный момент я не вижу никого, кто мог бы противостоять Инквизиции и той истерии, которую создал Жаспер. Без чего-то, чего угодно, с реальной надеждой на то, чтобы действительно остановить его — а мы оба знаем, что на данный момент его пришлось бы останавливать силой — попытка остановить его только ухудшит ситуацию. Я знаю это. Именно по этой причине я и не пробовал. Это причина, по которой я не планирую пытаться.

— Но… — начал было Трайнейр.

— Я не буду пытаться остановить его, но и не собираюсь заявлять ему о своей поддержке. Может быть, это ханжество, но я не собираюсь посещать эти его ужасные фестивали убийств. Я не собираюсь подписывать никаких ордеров на казнь. Не собираюсь одобрять убийства каких-либо детей или давать ему ни единой унции прикрытия или оправдания, которые он не может создать для себя. Он Великий Инквизитор. Можешь ли ты хотя бы начать считать, сколько раз он говорил нам это? Хорошо, пусть он будет Великим Инквизитором. Пусть он возьмёт на себя ответственность — и потребует признания заслуг, если таковые имеются — за разгром этой гнусной попытки предать Мать-Церковь её врагам.

Ирония Дачарна была испепеляющей, и Трайнейр нахмурился.

— Что ты тогда собираешься делать, Робейр? — спросил он через мгновение. — Если ты не собираешься выступать против него, и ты не собираешься поддерживать его… то что? Ты планируешь удалиться в какой-нибудь монастырь?

— О, я думал об этом, — очень, очень тихо сказал Дачарн. — Поверь мне, Замсин, ты не можешь себе представить, что я думал сделать именно это. Но я не могу. Это было бы бегством, попыткой спрятаться от моей собственной ответственности.

— Тогда расскажи мне, что ты собираешься делать! — рявкнул Трайнейр, и его тон был таким раздражённым, что Дачарн удивил их обоих кривым подобием улыбки.

— Хорошо, я так и сделаю. — Он снова придвинул свой стул вперёд, и, сложив руки перед собой на столе и склонившись над ними, пристально посмотрел на Трайнейра. — Я собираюсь выполнять свою работу Казначея Матери-Церкви. Я собираюсь поддерживать её финансовое здоровье — насколько это в моих силах, учитывая, во сколько обходится эта безумная война. И каким-то образом, в то же время, я собираюсь позаботиться о том, чтобы бедардисты, паскуалиты и другие благотворительные ордена действительно получили финансирование и поддержку, которые им положены. Следующей зимой я позабочусь о том, чтобы по всему Зиону, Замсин, были открыты бесплатные столовые. Я собираюсь построить бараки для бедных, чтобы они могли пережить снег и лёд за нашей входной дверью. Я собираюсь построить больницы, чтобы заботиться обо всех искалеченных, которых породит эта война, и детские дома, чтобы заботиться обо всех сиротах, которых она оставит. Я, наконец, собираюсь использовать своё положение викария Церкви Господа Ожидающего, чтобы сделать именно то, в чём Мейкел Стейнейр, Кайлеб и Шарлиен Армаки — справедливо — обвиняли нас, что мы этого не делаем.

Трайнейр уставился на него. Затем он разразился резким, лающим смехом.

— Что это, Робейр? Пытаешься купить прощение Архангелов? Это твоя взятка? Что ты обещаешь Богу в качестве компенсации за свою неспособность открыто противостоять «перегибам» Жаспера?

— В некотором смысле, да, — непоколебимо сказал Дачарн. — Это один из способов выразить это. Другими словами, я собираюсь сделать всё, что в моих силах, несмотря на «перегибы» Жаспера, не так ли? И поскольку с твоей стороны было бы так… нецелесообразно позволить мне исчезнуть из уравнения, у тебя есть моё разрешение представить это Жасперу именно в этих выражениях. Считай это моей личной сделкой с Шань-вэй.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Трайнейр, и глаза Дачарна сверкнули.

— Я думал, это было достаточно ясно. — Он снова откинулся назад, скрестив ноги. — Давай, скажи Жасперу, что мы с тобой говорили об этом. Скажите ему, что я не могу поддерживать его решения как Великого Инквизитора, но я признаю, что это его решения как Великого Инквизитора. Что я не буду открыто выступать против него, но, в свою очередь, он не будет стоять у меня на пути к тому, чтобы благотворительные ордена — которые в любом случае находятся под общим контролем Казначейства — получали необходимую им поддержку. Скажи ему, что ты думаешь, что это мой способ подкупить собственную совесть. Лангхорн, возможно, ты даже прав! Но я также предлагаю тебе напомнить ему о погонщике драконов, который обнаружил, что ему нужна морковка в дополнение к кнуту. Он может оставить всё это слащавое подобострастие, всю эту слюнявую заботу «о массах» мне. Позволь мне справиться с этим — видит Бог, у меня это получится лучше, чем у него когда-либо получалось! И пока я всё ещё являюсь членом «Группы Четырёх», заслуга будет принадлежать «Группе Четырёх», включая Жаспера. Он доказал, что может терроризировать людей, заставляя их повиноваться. Теперь всё, что ему нужно сделать, это позволить мне купить их послушание, и он будет счастлив, я буду… удовлетворён, и конечным результатом будет укрепление его позиции, а не её ослабление.

Трайнейр нахмурился, в очередной раз застигнутый врасплох политической проницательностью Дачарна. Это был совершенно правильный способ представить аргументы Казначея Великому Инквизитору. Но кроме этого, это действительно имело смысл.

Он пристально посмотрел на собеседника, задаваясь вопросом, что именно изменилось внутри Робейра Дачарна. Что-то там изменилось, он чувствовал это, но не мог точно определить, что именно. Дело было не в том, что какая-то часть возрожденной веры Казначея исчезла. Не то чтобы ему вдруг стало комфортно от жестокости Клинтана. Даже не то, что он смирился с этим. Это было что-то… другое.

«Может быть, это просто потому, что Жаспер наконец-то доказал, что его нельзя контролировать. Может быть, это просто доза реализма, принятия, смягчающая весь его идеализм. И, может быть, это тоже не так. Может быть, это что-то совсем другое. Но это не значит, что он ошибается насчёт лучшего способа продать его Жасперу. И он ни в коем случае не ошибается насчёт важности поиска какого-то мотиватора, кроме простого ужаса! Это всегда было слепым пятном Жаспера. Если я только смогу убедить его позволить Робейру быть нашим… более добрым, мягким лицом, тогда, возможно, я действительно смогу исправить часть ущерба, который он наносит».

Он ещё раз посмотрел в глаза Дачарну, а затем, наконец, пожал плечами.

— Ладно, Робейр. Если моё посредничество в какой-то сделке между вами и Жаспером удовлетворит тебя, если ты дашь Жасперу гарантии, что оставишь вопросы Инквизиции на усмотрение Инквизиции, если он даст тебе полную свободу действий в том, что касается твоей благотворительной деятельности, я попытаюсь. И я думаю, что, вероятно, я добьюсь успеха… до тех пор, пока ты серьёзно относишься к этому. Но не лги мне. Если это тебя удовлетворит, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы продать это Жасперу. Но если я когда-нибудь позже узнаю, что ты не готов до конца выполнить свою часть… соглашения, я умою руки от того, что в конечном итоге с тобой случится. Это понятно?

— Конечно, понятно, — сказал Дачарн и снова удивил Трайнейра — на этот раз странно мягкой улыбкой. — Ты знаешь, во многих отношениях Жаспер всегда был своим злейшим врагом. И одна из причин заключается в том, что он забыл — и я должен признать, что я тоже забыл об том — что иногда доброта, мягкость — такое же сильное оружие, как любой террор или наказание. Конечно, я полагаю, это не то оружие, которое подходит ему по конституции. Так что я уверен, что для нас — для всех нас — будет лучше, если он позволит мне позаботиться об этом за него.

III. Кабинет отца Пейтира Уилсинна, Улица Золотой Марки, Город Теллесберг, Королевство Старая Черис

.III.

Кабинет отца Пейтира Уилсинна, Улица Золотой Марки, Город Теллесберг, Королевство Старая Черис

Отец Пейтир Уилсинн невидящим взглядом уставился в окно своего кабинета.

Яркое солнце Теллесберга освещало широкую улицу за густой зелёной тенью деревьев, растущих вокруг здания бывшего Казначейства, в котором располагался этот кабинет. Было позднее утро, и, как всегда, Теллесберг был полон энергии. Офис Уилсинна находился достаточно далеко от гавани и обслуживавшего её складского района, чтобы местное уличное движение было относительно свободным от тяжёлых грузовых повозок, которые так много времени грохотали по большей части остального города. Это был прежде всего финансовый район, где располагались банкиры и юристы, биржевые торговцы и бухгалтерские конторы, и, если не считать регулярно курсирующих тележек, запряжённых ящерицами, большая часть движения здесь состояла из пешеходов, лишь изредка встречавшихся с экипажами или всадниками. Вокруг было замечено несколько уличных торговцев, чьи тележки и маленькие фургоны были затенены разноцветными навесами. Большинство из них были продавцами продуктов питания, обслуживающими офисных работников, работающих по соседству, и время от времени дразнящие ароматные запахи проникали в его открытые окна.

Уилсинн не замечал этого. Не больше, чем он замечал контраст между ярким солнечным светом и густой тенью, или слышал громкие голоса торговцев, или действительно видел проходящих пешеходов. Нет. Его внимание было сосредоточено на чём-то другом, на запомнившихся словах из письма, которое лежало сложенным на столе перед ним.

Итак, это наконец произошло. Он снова почувствовал ощущение жжения в глубине своих голубых глаз. После всех этих лет.

Он не знал, как это письмо попало к нему. О, он был уверен, что смог бы отследить как минимум последние две или три пары рук, через которые оно прошло, но после этого оно бы бесследно растворилось в анонимности, которую требовал его отправитель, и он был рад, что это так.

Он откинул голову на высокую спинку своего кресла, закрыл глаза и вспомнил каждый шаг путешествия, которое привело его в этот кабинет, на эту улицу. Он вспомнил своё собственное осознание того, что у него есть истинное призвание священника. Он вспомнил, как решил последовать за своим отцом в Орден Шуляра, потому что это было то, что делали Уилсинны, и потому что он разделял приверженность своего отца реформированию того, во что превратился этот орден. И он вспомнил тот день, когда отец убедил его занять должность интенданта архиепископа Эрайка Динниса.

— Клинтан становится одержимым черисийцами, — мрачно сказал ему отец, тоном викария, разговаривающего с молодым священником, которому он доверял, чем как отца, разговаривающего с сыном. — Им отчаянно нужен честный интендант, кто-то, кто будет справедливо применять Запреты, а не потворствовать паранойе Клинтана. И, честно говоря, — отец вышел на первый план, — я хочу, чтобы ты убрался из Зиона. Мне не нравится направление, в котором развиваются события, а ты уже сделал себя слишком заметным для моего душевного спокойствия.

Пейтир почувствовал, как его брови поползли вверх, и его отец резко фыркнул.

— О, я знаю. Знаю! Кастрюля и чайник, и всё такое. Но, по крайней мере, я старший викарий, а не какой-то старший священник! Кроме того…

Он начал было говорить что-то ещё, потом остановился и просто покачал головой. Но Пейтир тоже понял то, чего не сказал его отец. Если Сэмилу Уилсинну «не нравилось направление, в котором развивались события», то как минимум одна из причин, по которой он хотел, чтобы Пейтир был в Теллесберге, заключалась в том, чтобы вывести его настолько далеко из досягаемости Жаспера Клинтана, насколько это было физически возможно.

В долгосрочной перспективе это, вероятно, не имело бы никакого значения. Если бы дело дошло до этого, ни одно место на Сэйфхолде не было бы действительно вне досягаемости Клинтана, поскольку досягаемость Великого Инквизитора была досягаемостью самой Матери-Церкви. Но Пейтир понимал логику, стоящую за этим, и, как бы мало ему ни нравилась мысль о «дезертирстве» от своего отца и остальных реформаторов из Круга Сэмила Уилсинна, он понял, что его отец также был прав насчёт того, что черисийцам нужен честный интендант. А честные интенданты, к сожалению, были всё более дефицитным товаром.

И поэтому он последовал совету своего отца и принял этот пост.

С тех пор он был рад, что сделал это. Он точно понимал, почему черисийцы могли встревожить и привести в ярость кого-то вроде Клинтана, но чем лучше он узнавал их, тем более понимал, что опасения Клинтана были беспочвенными. Возможно, черисийцы были более изобретательны, чем следовало бы, но среди них не было и намёка на Тьму. Он был уверен в этом. И ни одно из нововведений, которые ему было предложено оценить, даже близко не подходило к фактическому нарушению «Запретов». Но Клинтан был не готов принять этот вывод — не потому, что у него были какие-либо конкретные доказательства обратного, а потому, что любой намёк на «неортодоксальность» среди граждан Черис был оскорблением его собственной власти как блюстителя Божьего. Хуже того, это потенциально угрожало уютной маленькой империи Инквизиции.

Тем не менее, Пейтир оказался не готов к внезапному всплеску открытой войны между Королевством Черис и Рыцарями Храмовых Земель. Внезапная эскалация застала его врасплох не меньше, чем кого-либо другого, и он оказался вынужден выбирать между клятвой повиновения Великому Инквизитору, возглавлявшему Орден Шуляра, и клятвой повиновения Богу.

В конце концов, это не было соревнованием. Он не мог притворяться, что ему было комфортно — что ему действительно было комфортно, даже сейчас, если уж на то пошло — в его нынешнем положении. Он согласился служить Мейкелу Стейнейру в качестве его интенданта, но не ожидал, что в конечном итоге возглавит вновь созданное Королевское, а затем и Имперское Патентное Бюро! Теперь он не просто следил за тем, чтобы новые нововведения не нарушали «Запретов». О, нет! Теперь он был вовлечён в активное поощрение нововведений… до тех пор, пока они «Запретов» не нарушали.

Как он и опасался с самого начала, напряжённость между этими двумя наборами обязанностей неуклонно подталкивала его всё дальше и дальше к «черисийскому» мышлению. Он переходил от понимания того, что они должны внедрять инновации, если хотят пережить нападение на них, к восприятию инноваций как достойной самоцели. Это была опасная перспектива для любого человека, но особенно для священника, которому было поручено защищать «Запреты». Тем не менее, по крайней мере до сих пор, ему… удавалось жить с этим. Помогло то, что он так глубоко проникся восхищением к императору Кайлебу и императрице Шарлиен и — особенно — к Мейкелу Стейнейру. «Еретический» архиепископ Черис был таким же благочестивым, как и любой другой человек, которого когда-либо знал Пейтир Уилсинн, включая любого из коллег его отца, и Пейтир стал глубоко и лично предан своему новому архиепископу.

И вот теперь это.

Его мысли снова вернулись к письму. Письмо было отправлено специальным шифром, который они с отцом разработали перед его отъездом в Теллесберг, и он ни на секунду не сомневался, что оно пришло от человека, который его подписал.

{i}…поэтому, твой отец хотел, чтобы я и дети остались дома. Я боюсь за него, Пейтир, но, в конце концов, дома мы не останемся. Я не знаю, какие новости дойдут до тебя из Храма и Зиона в ближайшие несколько месяцев. Я не ожидаю, что они будут хорошие. Но если всё пойдёт по плану, нас с детьми там не будет. Кое-кто, кого я знаю — и кому доверяю — устроит это, а также то, чтобы Эрейс, Фрейман и юный Сэмил в конце концов присоединились к нам. Я точно не знаю, как это будет, а если бы и знала, то не стала бы доверять это письменным материалам, даже тебе. Но знай, что я сделаю всё — всё, что в моих силах — чтобы защитить твоих братьев и сестер и доставить их к тебе в целости и сохранности. И знай также, что твой отец любит тебя и очень, очень гордится тобой.{i}

{i}Лисбет{i}

Он знал, что означало это письмо. Он не знал, произошло ли это уже, но он знал, что это значило для его отца, дяди и всех других людей, которые присоединились к их борьбе за спасение Ордена Шуляра и самой Матери-Церкви.

Он заплакал, когда открыл это письмо накануне вечером. Заплакал о своём отце и его друзьях, и о Матери-Церкви… и о себе. Не из-за смерти своего отца — все люди умирали — а из-за того, какой смертью умрёт его отец. Из-за того, что его отец умрёт, не завершив великую задачу своей жизни.

И из-за того, что со смертью его отца эта великая задача ложилась на плечи Пейтира Уилсинна, который был навсегда сослан в страну, столь далёкую от Храма. Он был единственным живым человеком на Сэйфхолде — или станет им слишком скоро — который обладал Ключом, и он никогда не сможет им воспользоваться, если только каким-то образом Церковь Черис не сможет действительно победить Мать-Церковь и всю ту огромную власть, которой она обладала в мире.

Он провёл долгую бессонную ночь в молитвах и медитациях. Умолял Бога указать ему его путь, направить его туда, куда он должен идти. И он провёл столько же часов, молясь за женщину, которая написала это письмо.

«Ты никогда не позволяла мне называть тебя мамой, Лисбет, — подумал он. — Ты всегда настаивала, чтобы я помнил свою «настоящую» мать. И я это делаю, и благодарен тебя за это, но мне было всего четыре года, когда она умерла, рожая Эрейс, и как бы ты ни разрешила мне называть тебя, ты тоже моя мать».

Он не всегда чувствовал в себе это. На самом деле, он слишком ясно (и с большим чувством стыда) помнил, как его четырнадцатилетнее подростковое эго ощетинилось от оскорбленной пристойности, когда его престарелый отец — ему тогда был всего сорок один год — привёл домой новую «жену», всего на семь лет старше, чем его собственный сын, оставшийся без матери. Если уж на то пошло, менее чем на одиннадцать лет старше его собственной дочери! Позор! Какое право имел его отец увиваться вокруг кого-то, кто был намного моложе его? Ведь было же очевидно, что он просто был сражен её физической красотой и молодостью?

Лисбет потребовалась большая часть года, чтобы пригладить эти ощетинившиеся колючки. На сей день более взрослый (и, как он надеялся, более мудрый) Пейтир Уилсинн знал, что именно её физическая привлекательность впервые привлекла к ней Сэмила Уилсинна. И тот факт, что красота её образа стройной брюнетки так отличалась от образа его первой рыжеволосой голубоглазой жены, вероятно, помог. И всё-таки, какой бы ни была причина, по которой он впервые обратил на неё внимание, простая красота и молодость не были причинами, по которым он женился на ней. И по мере того, как Пейтир узнавал её, по мере того, как она убирала эти щетинки, он сам полюбил её так же сильно, как полюбил младших братьев и младшую сестру, которых она ему подарила.

И вот теперь она где-то пряталась… если ей повезло. Она и те братья и сестра, которых он так любил, спасались бегством, отчаянно прячась от членов того же ордена, чьи цвета и символ Пейтир Уилсинн носил даже сейчас. Если бы их нашли, если бы их схватили, она могла бы увидеть, как не только её муж, но и её дети будут подвергнуты Допросу прямо у неё на глазах. И всё же, столкнувшись лицом к лицу со всем этим ужасом, со всем этим потенциальным ужасом, она нашла время напомнить ему о любви его отца. Чтобы напомнить ему, утешить его.

«Пожалуйста, Господи, — взмолился отец Пейтир Уилсинн. — Пусть они будут в безопасности. Защити их. Яви Руку Свою над ними и приведи их сюда, в безопасное место».

IV. Замок, Остров Замка́, Глотка, Королевство Старая Черис

.IV.

Замок, Остров Замка́, Глотка, Королевство Старая Черис

— Так насколько всё плохо на этот раз? — спросил верховный адмирал Брайан Остров Замка́, граф Острова Замка́, далёким от веселья тоном.

В данный момент он стоял на железном балконе, привинченном к фасаду самой высокой башни в городе-крепости, известной просто как Замо́к. Несмотря на то, что это был богатый город, а также самая важная единственная военно-морская база Королевства Старой Черис, и что он располагался на Остров Замка́, критически важном острове, который составлял все его графство, он всегда думал, что это было особенно лишённое воображения название для города. О, оно было достаточно красноречиво, поскольку он находилось прямо в центре Глотки, единственного пути, по которому любой захватчик мог добраться до Бухты Хауэлл, истинного сердца и жизненно важного центра Старой Черис. Пока Черис удерживала Замо́к, её контроль над Бухтой Хауэлл был абсолютным; а вот потеряй она Замо́к или позволь кому-нибудь взломать его силой, и Старая Черис оказалась бы открытой и уязвимой.

Когда он смотрел на воды Глотки, сверкающие и покрытые белыми шапками пены в свете позднего утра, он необычайно хорошо осознавал как ценность, так и уязвимость Замка́.

На протяжении веков, Старая Черис вложила целое состояние в укрепление Замка́ и двух крепостей, известных как Ключи, по обоим берегам Глотки. И всё же, несмотря на все заботы и расходы, потраченные на камень и катапульты, а затем и пушки, истинной целью крепостей было только высвободить истинную оборону королевства. Укрепления были щитом королевства; Флот был его мечом.

— Крепость Черис — это деревянные борта её флота.

Старый король Жан II сказал это более ста пятидесяти лет назад. Конечно, в то время это было скорее хвастовством, чем фактом. Королевский Черисийский Флот времён Жана II только начинал своё восхождение к известности. Но он точно знал, что имел виду, и с тех пор он и его наследники неустанно работали, чтобы поднять черисийскую морскую мощь на вершину, которую никто другой не мог оспорить. И до тех пор, пока Флот нёс вахту у её берегов, Старая Черис сама по себе была крепостью.

«Как-то ещё Жан II сказал, что Черис — это крепость, созданная Самим Богом», — подумал Остров Замка́. Графа всегда тихо забавляло количество крепостей, которые, по-видимому, представлял себе старый король, но это не означало, что старый чудак не имел полного представления о стратегических реалиях королевства, в процессе строительства которого в тот момент находилась его династия.

По мнению Острова Замка́, именно Жан II по-настоящему создал концепцию черисийцев как черисийцев, их чувства идентичности друг с другом, которая распространялась на весь огромный остров.

«Интересно, что бы он сделал в нашей нынешней ситуации?» — язвительно подумал Верховный Адмирал и повернулся спиной к залитой солнцем морской глади. Откинувшись назад, он прислонился спиной к перилам балкона, высотой ему по пояс, взялся за эти перила обеими руками, и, собравшись с духом, повернулся лицом к трём своим «гостям».

Рейджис Йеванс, граф Серой Гавани, был маленьким, щеголеватым мужчиной. Он был значительно ниже ростом, чем Остров Замка́, и сложен скорее для скорости и выносливости, чем для грубой силы. В виду того, что он был всегда безукоризненно ухоженным и одетым по последней моде, некоторые особо неосторожные души сначала могли списать его со счетов, как щёголя. Однако во второй раз люди такой ошибки не совершали. Остров Замка́ был готов признать, что в облике графа, вероятно, присутствовал некий намёк на щегольство, но, хотя Серая Гавань уже был в годах, в молодости он был королевским офицером — и хорошим офицером. Он также, вероятно, был одним из двух или трёх лучших первых советников, которыми когда-либо могло похвастаться Королевство Старой Черис, а также напрямую связан с императором Кайлебом — и, если уж на то пошло, с Брайаном Островом Замка́ — через брак.

С другой стороны, сэра Доминика Стейнейра, барона Каменного Пика, никто никогда не принял бы ни за кого другого, кроме как морского офицера. Он сильно походил лицом на своего старшего брата, архиепископа, но был значительно моложе и пользовался хорошей репутацией у дам. Как иронично подумал Остров Замка́, потеря ноги в Битве в Заливе Даркос, похоже, ничуть не замедлила его в этом отношении.

А ещё был Бинжамин Райс, барон Волны Грома, примерно такой же твёрдый, флегматичный, архетипичный черисиец, каким он и являлся. Лысый, обветренный, просто (хотя и дорого) одетый, намеренно демонстрирующий захватывающее дух великолепие каменной глыбы.

— Ну что, Бинжамин? — приглашающе сказал Остров Замка́. — Насколько всё плохо?

— Вероятно, всё именно так плохо, как ты думаешь, — спокойно ответил Волна Грома. — Но ты знаешь даже лучше, чем я, что нет волшебных лёгких путей, когда дело доходит до строительства боевых кораблей, Брайан. Завтра они точно не поразят нас у Восточного Мыса внезапно построенным, полностью укомплектованным экипажами, полностью вооружённым, полностью обученным флотом.

— Я уверен, что это звучит очень обнадёживающе, — немного едко сказал Остров Замка́. — Однако, я также уверен, что ты поймёшь, что как человек, ответственный за рекомендации, что делать с Флотом, пока Кайлеб и Шарлиен в отъезде, я действительно ценю периодические новости об их успехах.

Как подумал Каменный Пик, верховный адмирал был явно более встревожен, чем хотел казаться. Вряд ли это было неразумно с его стороны, учитывая обстоятельства, но это был отрезвляющий признак того, насколько серьёзными эти обстоятельства были.

Были те, кто ошибочно принимал обычно весёлое поведение Острова Замка́ и его любовь к (по общему признанию) плохим розыгрышам за шутовство. Даже те, кому следовало бы знать лучше, иногда совершали ошибку, предполагая, что кто-то столь ошеломляюще богатый, как он, просто играет в свои военно-морские обязанности, чтобы было чем заняться, пока марки катятся в карман. Остров Замка́ не был особенно крупным графством, но каждый корабль, проходивший через Глотку, платил графу Острова Замка́ пошлину за проход. Она была не очень высока, и ни один корабль никогда по-настоящему не уклонялся от её, но каждые пятидневку через этот водный путь проходило огромное количество судов, и каждое из них вносило свой небольшой вклад в кошелёк Острова Замка́. Учитывая, что одной из традиционных обязанностей графов было следить за тем, чтобы Глотка оставалась открытой, и как долго и хорошо они выполняли свою работу, очень немногие были склонны возражать против такого соглашения.

Возможно, это должно было подсказать тем душам, которые относились к верховному адмиралу легкомысленно, что история его самого и его семьи требуют повторного взгляда на это удобное предположение. Потому что правда заключалась в том, что Брайан Остров Замка́ обладал примерно той же силой ума, как и они и обнаруживали, а за этой весёлой внешностью скрывались движущая энергия и мощное чувство ответственности. Когда он начинал раздражаться, это обычно было признаком того, что ситуация была серьёзной… и становилась всё хуже.

— Я склонен согласиться с Брайаном, Бинжамин, — сказал Серая Гавань значительно более мягким тоном. Волна Грома взглянул на него, и первый советник пожал плечами. — Я уверен, что это ничего не изменит, но любой командующий флотом хочет получать наилучшую информацию, которую он может получать, как можно раньше. Чем раньше ты её получишь, тем скорее ты сможешь начать планировать, как на неё реагировать.

Его глаза на мгновение потемнели, когда все трое вспомнили, чего добился король Хааральд с помощью информации, которой он располагал до нападения «Группы Четырёх» на Черис.

— Я понимаю и согласен, — сказал Волна Грома. Он снова перевёл взгляд на Острова Замка́. — Очевидно, что после того, как Мерлин покинул Королевство, мы вернулись к другим способам отслеживания, — сказал он, и Остров Замка́ кивнул. Все четверо были осведомлены о видениях сейджина Мерлина, хотя только Каменный Пик и Волна Грома знали всю правду о нём. По крайней мере, пока.

— Ладно, с этой оговоркой и принимая во внимание, что вся моя информация устарела значительно больше, чем могла бы быть, — как подумал Каменный Пик, это заявление было не совсем точным, учитывая личный доступ Волны Грома к СНАРКам Сыча, хотя ни один из них не собирался объяснять это Острову Замка́ или Серой Гавани, — похоже, граф Тирск быстро совершенствует выучку Доларских подразделений. Я пока не уверен, но я думаю, что он, вероятно, завершит работу над ними раньше наших первоначальных прогнозов, и доларские литейные заводы также справляются с работой намного лучше, чем другие, когда дело доходит до производства новых пушек. Не так хорошо, как наши, но лучше, чем у остальных наёмников «Группы Четырёх». Я бы не удивился, — он бросил быстрый взгляд на Каменного Пика, — если бы большинство его торговых судов уже не были готовы к выходу в море, хотя, как и все их верфи, они всё ещё пытаются войти обратно в колею нового строительства после перехода с галер на галеоны.

— Деснейр занят примерно тем же, что мы и ожидали от него. Как и у Долара, у них есть преимущество того, что они могут строить круглый год, но они по-прежнему выясняют, как это делать. У них мало квалифицированных корабельных мастеров, и, честно говоря, «эксперты», которых Мейгвайр отправил из Харчонга, чтобы «консультировать» их, сделали ситуацию только хуже. Деснерийцы — не черисийцы, но и не харчонгцы, и им не нравится, когда с ними обращаются как с рабами. — Зубы Волны Грома сверкнули в невесёлой улыбке. — По моим лучшим оценкам, у них примерно девяносто галер, которые они построили по первому плану Мейгвайра, и, примерно, от пятидесяти пяти до шестидесяти пяти — назовем это двумя третями — галеонов, за строительство которых они отвечают по новому распределению. Однако я сомневаюсь, что хотя бы половина из этих галеонов уже завершила комплектацию. Очевидно, орудия и экипажи являются узким местом в данном вопросе. Пройдёт ещё как минимум пара месяцев, прежде чем корабли, которые они уже построили, будут действительно готовы к выходу в море.

— Могли бы они сократить этот временной интервал, сняв людей с галер, Бинжамин? — спросил Серая Гавань, внимательно глядя на него, и Волна Гром пожал плечами.

— В данный момент они, похоже, не желают отказываться от галер, — ответил он. — Я не знаю, сколько из них действительно приняли превосходство галеона — я имею в виду, действительно осознали. Когда Аэрли взял в плен коммодора Вейлара в ноябре, я думаю, он бросил камень в шестеренки.

— Данкин хорош в такого рода вещах, — с усмешкой заметил Остров Замка́, и Каменный Пик фыркнул.

— У меня сложилось такое же впечатление, — согласился Волна Грома. — Но моя точка зрения заключалась в том, что Вейлар, как минимум, кажется достаточно гибким, чтобы понять, как изменилось уравнение, даже если он по сути армейский офицер. Возможно ещё более важно что, он был одним из немногих деснерийских флаг-офицеров, про которых я бы сказал, что они настроены по-настоящему наступательно. Из отчётов моих агентов и того, что Мерлин передал мне в своём последнем сообщении, ясно, что большинство остальных деснерийских коммодоров и адмиралов… не горят желанием скрестить с нами мечи в открытом море. А случившееся с Вейларом, вероятно, не заставило остальных из них ещё больше стремиться подражать его подвигам.

— Харчонг и Храмовые Земли? — спросил Остров Замка́, и Волна Гром кисло усмехнулся.

— Без доступа к Мерлину я действительно ничего не могу сказать о том, что происходит так далеко, Брайан, — заметил он. — Я скажу, что большинство отчётов, которые я получил, указывают на то, что там была особенно суровая зима. Они уже отстали от графика, и я не думаю, что весь этот лёд и снег хоть как-то помогли делу. Харчонг, по крайней мере, не испытывает таких сильных затруднений с литейным производством, как Деснейр. Тем не менее, у них гораздо больше проблем производством необходимой им артиллерии, чем у нас, после того, как Эдвирд Хоусмин действительно набрал обороты в Дельтаке. Так что даже если предположить, что они вернут к работе всех своих корабельных мастеров, пройдёт ещё некоторое время, прежде чем они смогут вооружить двести галеонов. Честно говоря, я сомневаюсь, что они будут готовы к службе до конца следующей весны или начала следующего лета.

— А Таро? — спросил Каменный Пик.

— А Таро — и наш хороший друг король Горжа — всё ещё находятся в пресловутом ручье, полном кракенов, без весла, — сказал Волна Грома с волчьей улыбкой. — На самом деле он преуспевает, когда дело доходит до строительства кораблей, но он полностью и целиком облажался в том, что касается их вооружения. И даже со всеми субсидиями Церкви, он испытывает ужасные трудности с поиском финансирования на то, чтобы помочь тем литейным заводам, которые у него есть, расширить свои возможности по производству артиллерии.

— Это хорошо, — сказал Остров Замка́ с нескрываемым удовлетворением, и Серая Гавань рассмеялся.