Могучая крепость

— Разобраться? — повторил Каменная Наковальня. — Как именно мы «разобрались» с этим, Терил? Если я правильно помню, это был скорее вопрос получения наших инструкций, чем «разбирательства» с чем-нибудь.

«Отец, — подумал Гарвей, — явно не в настроении. Неудивительно».

— Я бы не назвал их «инструкциями», — спокойно ответил Тартарян. — И ты бы тоже не стал, если бы не был так занят демонстрацией обиды.

Глаза Каменной Наковальни распахнулись. Он начал что-то говорить в ответ, затем с усилием заставил себя замолчать.

— Хорошо, — неохотно согласился он. — Достаточно честно. Я постараюсь перестать выходить из себя.

— Небольшая передышка нам совершенно не помешает, Ризел, — сказал ему Линдар с лёгкой улыбкой. — Это не значит, что остальные из нас не чувствуют себя точно так же время от времени. И всё же, в словах Терила есть смысл. Из того, что я прочитал, генерал-наместник, — Гарвею было ясно, что Линдар намеренно использовал официальный титул Чермина, — по-прежнему делает всё возможное, чтобы не наступать на нас сильнее, чем нужно.

Каменная Наковальня выглядел так, словно ему хотелось бы оспорить этот анализ. Вместо этого, он кивнул.

— Я должен признать, что он, как минимум, старается быть вежливым, — сказал он. — И, по правде говоря, я ценю это. Но прискорбный факт, Рейминд, заключается в том, что он не говорит нам ничего такого, чего мы не знаем. И ещё более прискорбным фактом является то, что в данный момент я не вижу ничего, что мы можем с этим поделать, чёрт побери!

Он оглядел сидящих за столом, как бы приглашая своих товарищей высказать свои предложения. Однако никто, похоже, не был готов к этому, и он кисло фыркнул.

— Могу я предположить, что генерал-наместник выразил свою озабоченность по поводу последних инцидентов? — спросил Гарвей через мгновение, и его отец кивнул.

— Именно это он и сделал. И я его не виню, правда. На самом деле, если бы я был на его месте, я бы, вероятно, сделал больше, чем просто выразил озабоченность по этому вопросу.

Гарвей серьёзно кивнул. Учитывая раскалённую добела волну ярости, охватившую Корисанд после убийства князя Гектора, было неудивительно, что княжество кипело от негодования и ненависти. Не было также ничего особенно удивительного в том, что негодование и ненависть, о которых шла речь, вылились в публичные «демонстрации», которые имели ярко выраженную тенденцию перерастать в беспорядки. Беспорядки, которые, казалось, так же неизменно перемежались грабежами и поджогами, если Городская Стража или (чаще, чем хотелось Гарвею) морпехи Чермина не смогли подавить их почти сразу.

По странному повороту судьбы, люди, чаще всего страдающие от этих поджогов, как правило, были торговцами и владельцами магазинов, многие из которых обвинялись в спекуляции и завышении цен, как только черисийская блокада Корисанда действительно начала кусаться. Гарвей был уверен, что под прикрытием этих беспорядков было улажено немало давних личных счетов (которые, чёрт возьми, имели отношение к лояльности Дому Дайкин)… и, если уж на то пошло, что часть этих поджогов была предназначена для уничтожения записей о том, кто кому что должен — хотя он был не в состоянии доказать что-либо подобное. По крайней мере, пока. Но даже если некоторые мотивы были несколько менее бескорыстными, чем возмущённый патриотизм и ярость по поводу убийства Гектора, нельзя было отрицать неподдельный гнев по поводу Черисийской «иностранной оккупации» Корисанда, который кипел на дне всего этого.

И, неизбежные ли, закономерные ли, но волнения, порождённые гневом, имели столь же неизбежные последствия сами по себе. Условия, которые ввёл Император Кайлеб, были гораздо менее суровыми, чем могли бы быть, особенно в свете десятилетий вражды между Черис и Корисандом. Тем не менее, Гарвей был уверен, что они были более карательными, чем Кайлеб действительно предпочёл бы. К сожалению, император был способен распознать признаки надвигающейся катастрофы так же ясно, как и любой другой.

— Я согласен, отец, — сказал он вслух. — Я полагаю, что в сложившихся обстоятельствах хорошо, что генерал-наместник признаёт неизбежность такого рода вещей. По крайней мере, он вряд ли будет реагировать слишком остро.

— По крайней мере, пока, — сказал Северный Берег.

Граф был коренастым мужчиной, живот которого становился немного толще по мере того, как он всё больше входил в средний возраст. В его редеющих волосах всё ещё сохранилось несколько огненно-рыжих прядей юности, а серые глаза были озабоченными.

— Я не думаю, что он будет слишком остро реагировать, что бы ни случилось, милорд, — откровенно сказал Гарвей. — К сожалению, если мы не сможем сами справиться с этими беспорядками, я думаю, он будет вынужден предпринять значительно более решительные шаги. Честно говоря, я не вижу, чтобы у него был какой-то выбор.

— Я должен согласиться с вами, Корин, — мрачно сказал граф Эйрит. — Но когда он это сделает, я боюсь, что это только ухудшит ситуацию.

— Несомненно, именно поэтому он до сих пор проявляет сдержанность, — отметил Линдар. Он слегка поёрзал на стуле, повернувшись лицом к Гарвею более прямо. — Что, в свою очередь, приводит нас к вам, сэр Корин.

— Я знаю, — вздохнул Гарвей.

— Ты сказал, что получит отчёт от Алика? — спросил Каменная Наковальня.

— Да. На самом деле, этот отчёт, вероятно, ближе всего к хорошим новостям, которые я получил за последнее время. Он говорит, что его конные констебли почти готовы.

— Это хорошая новость, — сказал Каменная Наковальня, хотя его чувства явно были, по крайней мере, несколько смешанными, за что Гарвей ни капельки его не винил.

Сэр Алекс Артир, граф Разделённого Ветра, слыл чем-то вроде тупого предмета. Это была вполне заслуженная репутация, если Гарвей собирался быть честным в этом вопросе. Его не раз обвиняли в том, что он думает своими шпорами, и ни один словарь никогда не стал использовать термин «Разделённый Ветер», чтобы проиллюстрировать слова «спокойно аргументированный ответ».

С другой стороны, он понимал, что не был самым блестящим человеком, когда-либо рождённым, и Гарвей лучше, чем кто-либо другой, знал, что импульсивный граф действительно научился останавливаться и думать — по крайней мере, тридцать или сорок секунд — прежде чем броситься в бой. Во многих отношениях он был далёк от идеального командира для конных патрулей, которые собирались взять на себя ответственность за поддержание порядка в сельской местности, но у него были две блестящие характеристики, которые перевешивали любые ограничения.

Во-первых, что бы там кто не думал, выжившие из армии Гарвея доверяли Разделённому Ветру так же безоговорочно, как и самому Гарвею. Они знали, независимо от того, была ли остальная часть княжества готова поверить в это или нет, что в сложившихся обстоятельствах никто не смог бы выполнить работу лучше, чем Гарвей, Разделённый Ветер и сэр Чарльз Дойл. Что сочетание ружей черисийских морпехов, дальнобойности черисийской артиллерии и смертоносной амфибийной мобильности Черисийского Флота было слишком сильным для любого простого смертного генерала, чтобы преодолеть его. И они знали, что какой-нибудь другой командир, другие генералы, вполне могли бы убить гораздо больше из них, доказывая это. Как следствие, они были готовы продолжать доверять своим старым командирам, и это доверие — эта преданность — стоила дороже рубинов.

И, во-вторых, не менее важных, как солдаты верили в Разделённого Ветра, так и Гарвей абсолютно верил в графа. Возможно, признавался он сам себе, не без некоторых оговорок в отношении суждений Разделённого Ветра, хотя у него было гораздо больше веры в эти суждения, чем в суждения некоторых членов Регентского Совета. Но какие бы сомнения он ни питал по поводу… сообразительности графа, он полностью и безоговорочно верил в преданность, честность и мужество Алика Артира.

«Да, может быть, у него не самый острый ум в княжестве, по сравнению с остальным. Но эти дни я возьму три из четырёх и поблагодарю Лангхорна за то, что они у меня есть!»

— А как насчёт остальной армии, Корин? — спросил Тартарян.

— Могло быть как лучше, так и хуже. — Гарвей пожал плечами. — Генерал Чермин выдал количество мушкетов достаточное для разрешённых нам сил, а мы переделали их все, чтобы можно было применять новые штыки. На данный момент у нас по-прежнему нет никакой артиллерии, и, честно говоря, я не могу винить его за это. И все мушкеты по-прежнему гладкоствольные. С другой стороны, они намного лучше, чем у кого-либо другого. Если рассматривать это со стороны «могло быть и хуже» — ни у одного из нарушителей спокойствия, с которыми мы, скорее всего, столкнёмся, не будет такой огневой мощи, как у нас. К сожалению, у меня и близко нет такого количества людей, как мне хотелось бы. Столько, сколько, я чертовски уверен, нам понадобится до того, как всё это закончится, судя по тому, как всё идёт на самом деле. И все те, что у меня есть, изначально были обучены как солдаты, а не как городские стражники. Пока мы на самом деле не увидим их в действии, я не так уверен, как хотелось бы, в том, что они не будут реагировать как воевавшие солдаты, а не как стражники, что может привести к… беспорядкам. Это если смотреть со стороны «могло бы быть лучше».

— Сколько их у тебя? Сколько их у нас? — спросил Северный Берег. Гарвей посмотрел на него, и он пожал плечами. — Я знаю, что ты послал нам всем памятку об этом. И я прочитал её — действительно прочитал. Но, честно говоря, я уделил больше внимания военно-морской стороне вещей, когда делал это.

«Что ж, в этом есть смысл», — предположил Гарвей. Графство Северного Берега располагалось на острове Дочери Ветра, отделённом от главного острова Корисанда проливом Восточной Марго и плёсом Белой Лошади. Дочь Ветра была почти вдвое меньше острова Корисанд, но на ней проживало меньше четверти населения. Большая часть острова всё ещё была покрыта вековыми лесами, а девяносто процентов населения жило почти на расстоянии видимости от берега. Люди с Дочери Ветра были склонны считать жителей «большого острова» иностранцами, и (по крайней мере, до сих пор) они казались гораздо менее возмущёнными, чем жители Менчира, убийством князя Гектора. В сложившихся обстоятельствах Гарвея не удивило, что Северный Берег больше беспокоилось о том, как черисийские морские патрули могут повлиять на его рыбаков, чем о численности гарнизона, который мог появиться на острове.

— Численность наших сил — полевых войск — составит чуть меньше тридцати тысяч, — сказал он. — Я знаю, что тридцать тысяч звучит как много людей, и, честно говоря, я более чем немного удивлён, что Кайлеб вообще согласился позволить нам вернуть столько корисандийцев под ружьё. Но, правда в том, что на самом деле это не такая уж большая цифра. Милорд, только не тогда, когда мы говорим о чём-то размером с целое княжество. Пока я могу держать их собранными в одном месте, они могут справиться со всем, с чем им придётся столкнуться. Однако, если мне придётся начать делить их на подразделения меньшего размера — а мне придётся, что так же точно, как и существование Шань-вэй — шансы начнут меняться. Честно говоря, я не вижу никакого способа, которым я смогу разместить отряды везде, где они нам действительно понадобятся. Не в том случае, если я собираюсь держать их достаточно крупными, новые у них будут мушкеты или нет, чтобы все мы были счастливы.

Северный Берег мрачно кивнул.

— Настоящая проблема, — заметил Каменная Наковальня, — заключается в том, что у нас будет достаточно боевой мощи, чтобы потушить любые возникающие пожары, но у нас не будет достаточного количества людей, чтобы обеспечить нам такой охват, который в первую очередь мог бы предотвратить вспыхивание искр. — Он выглядел несчастным. — И настоящая проблема с затаптыванием пожаров заключается в том, что все остальное поблизости тоже имеет тенденцию на них топтаться.

— Совершенно верно, отец. Вот почему я был так рад увидеть отчёт Алика. Я собираюсь начать перебрасывать его людей в другие крупные города, особенно здесь, на юго-востоке, как можно быстрее. Он не сможет сделать ни один из своих отрядов таким большим, как нам всем хотелось бы, но они будут более мобильными, чем любая наша пехота. Они смогут охватить гораздо больше территории, и, честно говоря, я думаю, что кавалерия будет более… обнадёживающей для местных городских стражников.

— Обнадёживающей? — Его отец слегка улыбнулся. — Может ты имел в виду более устрашающей?

— В какой-то степени, я полагаю, что да, — признался Гарвей. — С другой стороны, небольшое устрашение людей, которые, скорее всего, доставят этим стражникам проблемы, это хорошо. И я не собираюсь жаловаться, если констебли предложат офицерам местной стражи помнить о том, что они должны поддерживать общественный порядок, а не руководить патриотическими восстаниями.

— Так же, как и я, — сказал Каменная Наковальня. — Хотя есть часть меня, которая предпочла бы делать именно это — возглавлять патриотическое восстание, я имею в виду, — вместо того, что я делаю.

Никто не отреагировал на это конкретное замечание, и через мгновение граф пожал плечами.

— Хорошо, Рейминд, — сказал он. — Теперь, когда у Корина есть свои войска, готовые к развёртыванию, я полагаю, пришло время нам выяснить, как мы собираемся им платить, не так ли? — Его улыбка была ледяной. — Я уверен, что это тоже будет очень весело.

IV. КЕВ «Ракурай», 46, Залив Горат, Королевство Долар, и КЕВ «Разрушение», 54, Королевская Гавань, Остров Хелен, Королевство Старая Черис

.IV.

КЕВ «Ракурай», 46, Залив Горат, Королевство Долар, и КЕВ «Разрушение», 54, Королевская Гавань, Остров Хелен, Королевство Старая Черис

Свежий послеполуденный ветер дразняще хлестал по тёмно-синей поверхности воды, взъерошивая её двухфутовыми волнами. Тут и там почти игриво вздымались гребни белой пены, а кусачий ветерок гудел в снастях. Залив Горат был хорошо защищённой якорной стоянкой, и здесь круглый год никогда не было льда. Но сегодня температура воздуха была едва выше нуля, и требовался совсем небольшой порыв ветра, чтобы заставить человека вздрогнуть, когда он проносился по обширной, лишённой деревьев арене залива.

Доларские моряки, собравшиеся на палубе КЕВ «Ракураи», безусловно, испытывали свою долю дрожи, стоя в ожидании приказов.

— Спустить брам-стеньги!

Голос капитана Рейсандо раздался со шканцев переоборудованного торгового судна в официальном предварительном приказе, и старшины бросили на свои рабочие группы предупреждающие взгляды. Сегодня днём «Ракураи» решил почтить своим присутствием граф Тирск, и всем на борту было совершенно ясно, что сегодня будет очень плохой день, если порядок на борту не будет идеальным.

— Марсовые команды, наверх!

По палубе застучали ноги и приписанные к марсам матросы хлынули вверх по вантам. Они поднимались по ним, как обезьяно-ящерицы, фонтанируя вверх по такелажу, но нежные тона в голосах старшин мягко поощряли их быть ещё быстрее.

— Марсовые, вверх на реи брамселей!

Новая команда прозвучала почти сразу же, как они добрались до марсов, и заставила их взмыть ещё выше, забравшись до уровня стень-эзельгофта.

— Стоять по брам- и грот-топенантам!

Ещё больше моряков побежали на свои места на палубе, занимая места у канатов, проходящих через направляющие блоки на палубе, затем через блоки, прикреплённые к одной из сторон каждого стень-эзельгофта, и вниз через бронзовые шкивы, установленные в квадратных шпорах брам-стеньг. Затем каждый стень-вынтреп снова поднимался по мачте, к другой стороне стень-эзельгофта и закреплялся рым-болтом. В результате получался канат, протянутый через пятку брам-стеньги, предназначенный для поддержки веса мачты, когда она опускается сверху, и контролируемый палубной командой, назначенной на каждую мачту. Другие матросы ослабили штаг стеньги и ванты, слегка отпустив их, и затем прозвучала следующая команда.

— Выбрать слабину!

Стень-вынтрепы натянулись, и офицеры, отвечающие за каждую мачту, критически осмотрели свои зоны ответственности, а затем подняли руки, сигнализируя о готовности.

— Поднять стеньгу, вынуть шлагтов!

Моряки ещё сильнее натянули стень-вынтрепы, и высоко над палубой каждая стеньга слегка приподнялась, когда канат, проходящий через её шпор, приподнял её. Её пятка поднималась достаточно далеко через квадратное отверстие (едва достаточное, чтобы пятка могла двигаться в нём) в брусьях лонг-салинга стеньги, чтобы ожидающая рука извлекла шлагтов — заострённый штифт из твёрдой древесины, который обычно проходил через шлагову дыру в пятке стеньги и опирался на брусья лонг-салингов, чтобы выдержать вес брамселя и зафиксировать его на месте.

— Опускай!

Стеньги плавно, грациозно скользнули вниз почти в идеальном унисоне, когда люди на стень-вынтрепах повиновались команде. Талрепы и стень-вынтрепы одновременно направляли и удерживали мачты, хотя якорная стоянка была достаточно защищена, даже от сильного бриза, так что реальной опасности того, что рей собьётся с пути, не было.

Цель упражнения состояла не в том, чтобы спустить стеньги на палубу и уложить их, и потому их продвижение вниз закончилось, когда их шпоры достигли точки чуть выше чикс на соответствующих нижних мачтах. В то же самое время, когда рангоутное дерево спустилось вниз, марсовые занялись верхним такелажем. Они осторожно ослабили штаги и бакштаги, когда стеньги опустились, затем закрепили их на стень-эзельгофтах. Если бы цель состояла в том, чтобы оставить брам-стеньги закреплёнными в таком виде в течение какого-либо периода времени, через закреплённые штаги была бы продета вымбовка и закреплена на месте, чтобы помочь держать ситуацию под контролем. Однако сегодня днём никто не озаботился этим особым уточнением. В этом не было особого смысла, так как все участники знали, что им предстоит получить удовольствие от повторения этого манёвра по крайней мере ещё три раза, прежде чем закончится день.

— Спуститься!

Приказ заставил марсовых спуститься вниз, даже когда через шлагову дыру была пропущена тяжёлая привязь и закреплена вокруг стеньги, чтобы удержать её на месте. Корабль выглядел усечённым с его стеньгами и брам-стеньгами, спаренными таким образом, но стеньга была надёжно закреплена таким образом, что высота корабельного такелажа уменьшилась почти на треть. Результатом было уменьшение парусности на высоте и уменьшение центра тяжести оснастки, что вполне могло бы доказать разницу между выживанием и погибелью в зубах зимнего шторма.

Последний трос был закреплён, последняя верёвка завязана, и теперь все матросы напряжённо наблюдали, как капитан и адмирал осматривают дело их рук. Это был момент напряжённой тишины, своего рода притихшей насторожённости, приправленной звуками ветра и волн, свистом виверн и криками чаек. Затем граф Тирск посмотрел на Рейсандо и серьёзно кивнул.

Никто не был настолько глуп, чтобы порадоваться свидетельству удовлетворения адмирала. Даже принудительно завербованные в экипаж корабля, пробыли на борту достаточно долго, чтобы научиться чему-то большему. Но тут и там сверкали широкие ухмылки, рождённые сочетанием облегчения (никто из них не хотел думать о том, как отреагировал бы капитан, если бы они оконфузили его перед адмиралом) и гордости, осознания того, что они хорошо поработали. Завершение подобного манёвра в гавани было детской забавой по сравнению с выполнением его в море, в темноте, на качающемся, рыщущем судне. Большинство из них знали это — некоторые, относительно небольшое число опытных моряков, рассеянных среди них, по крайне неприятному личному опыту — но они также знали, что это то, что им рано или поздно придётся делать. Никто из них не был очарован идеей потеть ради потения больше, чем любой другой человек, но большинство из них предпочли овладеть необходимыми навыками здесь, а не пытаться овладеть ими в последнюю минуту перед лицом потенциально чрезвычайной ситуации, связанной с жизнью или смертью в море.

Это, во многих отношениях, было необычное настроение, особенно для экипажей, в которых был такой большой процент неопытных сухопутчиков. Матросы, которых против воли схватили вербовочные отряды, как правило, возмущались тем, что их утаскивают из их уютных домов на берегу — а так же от жён и детей, которые зависели от их поддержки. Учитывая риски боя, не говоря уже о превратностях болезни или несчастного случая, шансы на то, что они когда-нибудь снова увидят этих жён и детей, были не очень высоки. Этого было достаточно, чтобы разбить сердце любому мужу или отцу, но при этом даже не учитывался тот факт, что их принудительная вербовка, как правило, в одночасье обездолила их семьи. Не было никакой гарантии, что те, кого они любили, сумеют выжить в отсутствие своих мужчин, и даже если бы они это сделали, трудности и голод были почти гарантированы большинству из них. В сложившихся обстоятельствах едва ли было удивительно, что принудительно завербованных людей чаще всего приходилось заставлять выполнять свои задачи, часто с расчётливой жестокостью, пока они не сливались в сплочённый корабельный экипаж. Иногда они вообще никогда не достигали этой сплочённости, и даже многим из тех, кто в конечном итоге нашёл бы своё место, просто не хватало опыта — по крайней мере, до сих пор — чтобы понять, почему неустанная подготовка была важна для них, а не просто для их настойчивых, требовательных офицеров и упрямых старшин. Это было не то отношение, которое обычно вызывало жизнерадостное стремление подниматься и спускаться по мачтам в ледяной полдень, когда они могли бы быть под палубами, подальше от пронизывающего ветра.

Однако настроение экипажа «Ракураи» совершенно отличалось от такого настроя. На самом деле, оно отличалось от того, что раньше можно было увидеть на борту почти любого доларского боевого корабля с таким количеством насильно завербованных людей. Отчасти это было связано с тем, что на этот раз было относительно мало жестокости, а та, что была применена, была тщательно рассчитана, соответствовала обстоятельствам, которые её требовали, и была применена с безжалостной справедливостью. Было, конечно, несколько инцидентов, когда в ней не было необходимости, когда боцманмат «старой школы» прибегал к использованию кулаков или чрезмерному увлечению своим «стартером» (верёвки с узлом, используемой для подстёгивания «отстающих»), но их было удивительно мало по сравнению с тем, что произошло бы в большинстве других доларских флотов.

Отчасти это было связано с тем, что так много боцманматов Флотской «старой школы» (и капитанов, если уж на то пошло) погибли в катастрофической кампании, которая закончилась около Каменного Пика и мыса Крюк. Главным образом, однако, это было потому, что новый командующий флотом объяснил свою позицию по этому конкретному вопросу, среди прочего, с кристальной ясностью. И так же потому, что оказалось, что он на самом деле имел это в виду. На данный момент одиннадцать капитанов, которые допустили ошибку, предположив, что он был несерьёзен насчёт своих приказов, касающихся ненужных наказаний или жестокости, были уволены с позором. Учитывая тот факт, что двое из этих капитанов были даже более благородного происхождения, чем сам граф, а один из них пользовался покровительством самого герцога Тораста, ни один из его оставшихся капитанов не был склонен сомневаться, что он имел в виду то, что сказал в первый раз.

Однако была и другая причина — которая проистекала из признания снизу даже больше, чем из сдержанности сверху, и которая снискала графу Тирску степень преданности, почти неслыханную среди принудительно завербованных моряков. Никто точно не знал, как об этом узнали, но на флоте было общеизвестно, что граф лично настоял, что, поскольку флот укомплектован для службы Матери-Церкви, Мать-Церковь должна взять на себя ответственность за благополучие семей принудительно завербованных мужчин. Зарплата простого матроса в Королевском Доларском Флоте была невелика, но Мать-Церковь позаботилась бы о том, чтобы деньги выплачивались непосредственно семье мужчины во время его отсутствия, если бы такова была его просьба. Более того, и это было совершенно беспрецедентно, Церковь пообещала выплатить пенсию вдове любого насильно завербованного моряка, погибшего на действительной службе, а также обеспечить содержание его несовершеннолетних детей.

Всё это помогло объяснить, почему было удивительно мало стонов об отставке, когда капитан и адмирал вернулись на палубу полуюта «Ракураи», и капитан снова потянулся к своему рупору.

— Брам-стеньги поднять!

* * *

— У них получается даже лучше, чем мне бы хотелось, — тихо заметил сэр Доминик Стейнейр, барон Каменного Пика.

Одноногий адмирал удобно откинулся на спинку мягкого кресла, а деревянный ножной протез, заменявший икру его правой ноги, покоился на скамеечке для ног перед ним. Лампы на масле из кракенов ярко горели, свисая с подволока, и спящая громада его нового флагмана была спокойна вокруг него, так как стояла на якоре, пока он наблюдал, как записанные изображения воспроизводятся перед его глазами. Спущенные брам-стеньги возвращались в исходное положение так же плавно, как и опускались, словно управлялись одной рукой, и он покачал головой.

— Согласен, — произнёс в его правом ухе голос Мерлина Атравеса, говорившего из своей дворцовой спальни в Черайасе, почти в семи тысячах миль отсюда. В Королевской Гавани было чуть за полночь, но из окна Мерлина уже виднелись первые, очень слабые признаки ледяного зимнего рассвета. — Конечно, всё это по-прежнему тренировка, при почти идеальных обстоятельствах. И они по-прежнему не так хороши в этом, как наши люди.

— Может быть, и нет, — уступил Каменный Пик. — С другой стороны, никто так хорошо в этом не разбирается, как наши люди, и я бы предпочёл, чтобы так оно и оставалось. — Он снова покачал головой. — Мастерство укрепляет уверенность, Мерлин, и последнее, что нам нужно — чтобы эти люди начали чувствовать себя уверенно, столкнувшись с нами в море. — Он мгновение помолчал, склонив голову набок, словно в раздумьях, затем фыркнул. — Позволь мне исправиться. Предпоследнее, что нам нужно — чтобы они начали чувствовать уверенность в своей компетентности. Последнее, что нам нужно — чтобы они действительно развили эту компетенцию. И это, к сожалению, именно то, что, похоже, делает Тирск.

— Согласен, — повторил Мерлин, на этот раз с чем-то гораздо более похожим на вздох. — Я обнаружил, что, вопреки себе, я скорее восхищаюсь Тирском, — продолжил он. — Тем не менее, я также понял, что не могу не пожалеть, что он не словил ядро около мыса Крюк. И, если уж на то пошло, я не могу не пожалеть, что король Ранилд не пошёл дальше и не казнил его как козла отпущения за Армагеддонский Риф. Это было бы крайне несправедливо, но этот человек слишком хорош в своей работе, чтобы у меня было душевное спокойствие.

— Я полагаю, что они неизбежно смогли бы найти хотя бы одного компетентного моряка, если бы искали достаточно долго и усердно, — кисло согласился Каменный Пик.

— К тому же я не думаю, что всё то время, что он провёл на пляже, кому-то повредило, — заметил Мерлин. Каменный Пик вопросительно поднял бровь, и Мерлин поморщился. — У этого человека мозги, вероятно, не хуже, чем у Альфрида, — отметил он, — и у него больше реального морского опыта, чем у кого-либо ещё, к кому может обратиться Церковь. Я думаю, совершенно очевидно, что он потратил время, которое они оставили его гнить на берегу, используя свой мозг и свой опыт для анализа всех ошибок, которые совершили Мейгвайр и идиоты вроде Тораста. Они поступили глупо, припарковав его там, и я так же рад, что они это сделали, но недостатком является то, что они дали ему достаточно времени для размышлений. Теперь он применяет плоды всех этих размышлений на практике.

Каменный Пик издал раздражённый подтверждающий звук — что-то среднее между ворчанием и рычанием. Как Мерлин и Кайлеб, барон пришёл к выводу, что Тирск почти наверняка был самым опасным противником Черис в настоящее время. Как только что заметил Мерлин, у этого человека были мозги, и опасно компетентные. Хуже того, он ни капельки не боялся того, что Мерлин называл «нестандартным мышлением». Например, его настойчивость в том, чтобы Церковь заботилась о семьях принудительно завербованных моряков, была неслыханной. Вся эта идея вызвала ожесточённое сопротивление, и не только со стороны Церкви. Довольно много старших офицеров Доларского Флота предприняли яростную попытку свести на нет это предложение. Отчасти это сопротивление было чистым рефлексом в защиту «того, как всё было всегда». Отчасти оно было вызвано опасением, что такая практика станет обычной — а от Флота будут ожидать, что он возьмёт на себя такие же финансовые обязанности в будущем. Но в большей степени оно было вызвано простым негодованием по поводу авторитета и поддержки, которые герцог Ферн и Капитан-Генерал Мейгвайр оказали Тирску. И от готовности Тирска использовать эту поддержку, чтобы пробиться сквозь их угрюмое сопротивление. Реформаторов редко любили, а степень, в которой они вызывали негодование и ненависть, обычно была прямо пропорциональна тому, насколько отчаянно требовались реформы.

«В этом есть урок», — подумал Мерлин. — «Или, во всяком случае, чертовски острая ирония, учитывая, насколько непопулярны сейчас оказываются в Храме „реформаторы“, навроде Кайлеба Армака и Мейкела Стейнейра!»

— Ты понимаешь, — сказал барон через секунду или две, — если ему действительно удастся реорганизовать для них их флот, Тораст и другие бросят его кракенам так быстро, как только решат, что могут обойтись без него.

— Конечно, бросят, — согласился Мерлин немного печально. — Я думаю, он тоже это знает. Что только делает его ещё более опасным, с нашей точки зрения.

— Так что нам просто придётся самим что-то с ним сделать, — сказал Каменный Пик более оживлённо. — Гвилим почти готов к отплытию.

— Я знаю. — Мерлин нахмурился. — Во многих отношениях, однако, я бы хотел, чтобы ты пошёл вместо него.

— Гвилим такой же способный, как и я, — отметил Каменный Пик. В его тоне, возможно, чувствовалась некоторая жёсткость, и Мерлин быстро покачал головой.

— Это не вопрос способностей, Доминик, — сказал он. — Поверь мне, никто не испытывает большего уважения к Гвилиму, чем я! Просто я предпочёл бы, чтобы парень, отвечающий за опаление бороды короля Ранилда, имел доступ к СНАРКам. Особенно учитывая, насколько компетентным, как мы только что выяснили, оказался Тирск.

Каменный Пик кивнул в знак согласия, хотя согласие, о котором шла речь, было явно немного неохотным. И всё же он действительно не мог спорить по этому поводу. Адмирал сэр Гвилим Мензир был флаг-капитаном Кайлеба в битвах при Каменном Пике, мысе Крюк и в Проливе Даркос. Он был опытным моряком, обладал исключительным вниманием к деталям и железными нервами. Однако он не был одним из «внутреннего круга», который был допущен до правды о Мерлине, а это означало, что у него не было возможности изучать какие-либо «спутниковые снимки». Как и, если уж на то пошло, и у никого из его штаба.

К сожалению, сам Каменный Пик был единственным из старших военно-морских офицеров Кайлеба и Шарлиен, кто входил во внутренний круг. Привлечение некоторых других на борт было первоочередной задачей, но, опять же, это было не то, с чем можно было спешить. Сам Каменный Пик решительно выступал за включение в список верховного адмирала Брайана Острова Замка́, и он, и Мерлин были уверены, что Братство Святого Жерно довольно скоро одобрит приём Острова Замка́. Конечно, тогда должен был встать вопрос о том, кто будет информировать Острова Замка́. С учётом отсутствия Кайлеба, Шарлиен и архиепископа Мейкела в Старой Черис, было бы практически невозможно найти подходящего посланника — кого-то, обладающий достаточным авторитетом, чтобы заставить Острова Замка́ выслушать его, если он не воспримет это хорошо, и кого-то, кому он доверял бы настолько, чтобы поверить, когда он действительно услышит это. Барон Волны Грома мог бы послужить таким лицом, в случае крайней необходимости, но всё же…

— Я, вероятно, мог бы уговорить Брайана послать меня вместо Гвилима, — сказал барон через мгновение, но выражение его лица было несчастным, а тон неуверенным.

— Нет. — Мерлин снова покачал головой. — Кайлеб и Шарлиен правы насчёт этого. Ты тоже нужен нам там, где ты есть. Или, скорее, там, где ты вот-вот окажешься. И давай посмотрим правде в глаза, Долар вызывает беспокойство, но Таро находится прямо по соседству. И Белый Брод отнюдь не лентяй и не бездельник.

Настала очередь Каменного Пика поморщиться, но не согласиться он не мог.

Имперский Черисийский Флот был самым большим и мощным флотом, которым когда-либо могло похвастаться какое-либо отдельно взятое сэйфхолдийское королевство. Он быстро увеличился до более чем девяноста галеонов и продолжал расширяться. К сожалению, ему не суждено было сравниться ни с одним другим сэйфхолдийским королевством; ему предстояло столкнуться с объединёнными флотами практически всех материковых королевств. Хуже того, Церковь Господа Ожидающего выделила ошеломляющие суммы на субсидирование этих флотов, хотя не все строительные программы различных королевств и империй были одинаково развиты. Храмовые Земли и более северные порты Империи Харчонг значительно отставали от верфей Долара и Деснерийской Империи, и эта ситуация не собиралась улучшаться для Церкви в ближайшее время. Но простая, уродливая правда заключалась в том, что даже при неограниченном бюджете (которого у неё не было) Черисийская Империя не смогла бы сравниться с совокупным строительным потенциалом материковых королевств. Не был безграничен в Черис и запас рабочей силы. Девяносто галеонов, каждый с экипажем примерно в пятьсот человек, требовали сорока пяти тысяч моряков. До сих пор Флоту удавалось удовлетворять свою потребность в людях, не прибегая к принудительной вербовке, в основном потому, что он всегда следовал политике, аналогичной той, которую Тирск навязал Долару и Церкви. Однако это должно было измениться, потому что было уже не так много добровольцев, которых можно было привлечь, независимо от того, каковы были стимулы, и ситуация с укомплектованием только ухудшалась по мере того, как численность флота продолжала расти.

А она должна была расти. Предполагая, что Церковь завершит свои текущие строительные программы, под её командованием должен был оказаться флот из более чем трёхсот девяноста галеонов — количество, более чем в четыре раза превышающее нынешнюю численность черисийских сил. Сто пятьдесят из них должны были быть переоборудованными торговыми судами, но такими же были и четверть галеонов черисийского флота. И это даже не считая двухсот с лишним галер, построенных Церковью до того, как она осознала, насколько галеры стали устаревшими. Возможно, они не очень хорошо подходили для решающих дуэлей с применением бортовых залпов, но они более чем удваивали общее количество корпусов, которые Церковь могла бросить на своих противников, а если они ещё и смогут свободно действовать, пока галеоны Церкви нейтрализуют черисийский галеоны…

Хорошая новость заключалась в том, что все упомянутые корабли, были распределены между пятью широко разбросанными флотами. Ни одно королевство или империя не могли сравниться по численности флота с черисийским, хотя Харчонг и должен был приблизиться к ней, как только его завершится его отложенная на зиму кораблестроительная программа. Сосредоточить эти широко разбросанные эскадры должно было быть по меньшей мере так же сложно, как сосредоточить силы, предусмотренные для первоначальных планов «Группы Четырёх» по уничтожению Старой Черис. И даже после того, как они будут сосредоточены, их экипажи будут печально неопытны по сравнению с экипажами Имперского Флота.

Граф Тирск, как минимум, явно понимал этот факт. Так же, как понимал его и Гэвин Мартин, барон Белого Брода, старший адмирал короля Горжи Таросского. К сожалению, с точки зрения Церкви, они были единственными двумя командующими флотом, всё ещё доступными для неё, которые когда-либо сталкивались с Черисийским Флотом в бою. Герцог Чёрной Воды, корисандийский командующий битвой в Проливе Даркос, погиб там в бою, а Гарт Ральстен, граф Мандир, и сэр Льюк Колмин, граф Шарпфилд, которые командовали изумрудским и чизхольмским компонентами флота Чёрной Воды, теперь находились на службе у Черис. К ещё большему (для Церкви) сожалению, тот факт, что Тирск и Белый Брод потерпели сокрушительное поражение от тогдашнего кронпринца Кайлеба, привёл к тому, что их советы были отвергнуты почти всеми их коллегами флаг-офицерами.

В случае с Тирском ситуация явно менялась, но ни Харчонг, ни Деснерийская Империя, ни Храмовые Земли, казалось, не были слишком склонны извлекать выгоду из Доларского примера. Королевство Таро извлекло, но король Горжа продолжал томиться под тучей неодобрения. Казалось очевидным, что «Группа Четырёх» продолжала обвинять Таро в катастрофической утечке разведданных, которая позволила королю Хараальду Черисийскому и его сыну просчитать стратегию Церкви и разработать контрстратегию, чтобы всесторонне победить её. Это было крайне несправедливо, хотя, не зная о СНАРКах Мерлина, это было достаточно понятно. Особенно учитывая усилия Черис по стимулированию именно такой реакции.

Как следствие, ни одна из галер флота Церкви не была заложена на Таросских верфях. После запоздалого переключения «Группы Четырёх» на галеонный флот, Таро было допущено к программе строительства, но даже тогда таросский компонент оставался самым маленьким из всех. А Белый Брод — который, очень вероятно, был даже лучшим боевым командиром, чем Тирск — был почти полностью проигнорирован.

В сложившихся обстоятельствах, численное преимущество Церкви было значительно менее подавляющим, чем могло показаться. Однако, в противовес этому, Черисийская Империя была очень большой и очень уязвимой мишенью. Черис и Чизхольм, в частности, находились на расстоянии шести тысяч миль друг от друга, если летела виверна, и, кроме того, от Королевского Порта в Чизхольме до мыса Тарган в Корисанде было ещё более чем две тысячи миль. Корабль, дислоцированный для защиты Черис, находился как минимум в месяце пути от Чизхольма, даже при самых благоприятных условиях ветра и погоды, а кораблю, дислоцированному в Чизхольме, потребовалось бы почти столько же времени, чтобы добраться до Менчира, в Корисанде.