Помоги проекту - поделись книгой:
Глубина этих мыслей, их неординарность и конструктивность играли и будут играть большую роль в нашей дальнейшей деятельности.
Жизнь яркая, жизнь глубокая
Подумать только — ведь я был знаком с Николаем Петровичем 55 лет! Из них мы по-настоящему дружили лет двадцать. Во всяком случае, в 70–80-х гг. не было, кажется, ни одного дня рождения Николая, на котором я бы не был в качестве тамады. После того как он женился на Гюле, свои дни рождения он отмечал дома, был всегда примерно один и тот же состав гостей, среди которых выделялся, пожалуй, самый близкий друг Николая, тоже покойный Станислав Шаталин.
Первое впечатление от Николая было: элегантный, чистенький, румяный, улыбающийся мальчик. Всегда с иголочки одетый, с обязательным белым платочком в верхнем кармане пиджака, он резко отличался от всех нас, еще выглядевших «по-совковому». Что-то в нем сразу чувствовалось «не совсем наше», что-то особенное. Я только недавно поступил в ИМЭМО, был уже кандидатом наук, а Николай был аспирантом в Институте экономики стран социалистической системы, который располагался с ИМЭМО в одном здании. Так мы и познакомились, он сразу удивил меня интересом к проблемам развивающихся стран, чем мы занимались в отделе, который создал Виктор Тягуненко. И Николай быстро стал своим в нашей компании «третьемироведов», подружился с Тягуненко, Степановым, Аваковым, Рымаловым, Солоницким, Оксаной Ульрих и Леной Брагиной. Его научные интересы все время находились на грани «между социалистическим лагерем и третьим миром». Забегая вперед, скажу, что впоследствии мне довелось быть (редкий случай!) оппонентом у Николая на обеих защитах диссертаций — и кандидатской, и докторской.
Когда мы познакомились, он был еще женат на Юле, удочеренной внучке Хрущёва, и, следовательно, был в какой-то степени вхож в самую верхнюю верхушку советского истэблишмента, но это не чувствовалось абсолютно. Ни малейшего снобизма, ни даже намека на то, что он приобщен к «верхам» и стоит на голову выше простых смертных. В этом сразу были видны хорошее воспитание и настоящая интеллигентность. Собственно, иначе мы бы и не сблизились, ведь разница в возрасте была приличной: я был старше на десять лет, и мой жизненный путь был совершенно иным. Я в юности пять лет был рабочим, он принадлежал к «сливкам общества». Но моментально почувствовалась какая-то взаимная тяга, как говорят американцы, «химия». Мне, по крайней мере, с самого начала было с ним удивительно хорошо, легко, приятно и в то же время интересно. Как-то сразу попали «на одну волну», нашли общий язык, и выявилось удивительное сходство взглядов и вкусов, впоследствии только укреплявшееся. Я был поражен, откуда у этого «кремлевского юноши» такое понимание жизни, внутренних и мировых проблем.
Удивительно, но факт: за все десятилетия нашего знакомства у нас ни разу не было ни малейших размолвок, никакого обострения отношений. Не припомню случая, когда один из нас говорил другому резкие слова. В моей жизни это совершенно необычное, уникальное явление. Мы со Шмелёвым как-то сразу «притерлись» друг к другу, понимали один другого с полуслова и с каждым годом убеждались, что одинаково смотрим на все основные вещи.
При этом люди мы были по своей структуре совершенно разные. В отличие от меня, Коля был невероятно общительным, компанейским человеком: казалось, что он со всех сторон окружен друзьями, все время проводит в компаниях, ресторанах, застольях. Мало знавшие его люди и представить себе не могли бы, что этот самый человек находит время для того, чтобы писать и научные трактаты, и книги. Я и сам никогда не мог понять, как Николай умудряется сочетать в себе различные свойства и способности, как он умеет переключаться от своей исключительно бурной, насыщенной светской жизни к серьезнейшим, требующим глубокого раздумья в уединении исследованиям экономики.
Одно время мы были близки в самых разных сферах. Были женщины, которые на одном этапе своей жизни любили его, на другом — меня. Это никогда не влияло на наши взаимоотношения. А уж выпито было немало за эти долгие годы! Иногда добраться до дома после ужина на квартире у Коли было целой проблемой. Пить он был, как все знают, большой мастер, и я об этом упоминаю, так как иначе облик этого незаурядного человека был бы неполон. При этом я никогда, ни единого раза не видел его пьяным. Под хмельком, навеселе — сколько угодно, но все ему нипочем. Поразительный организм. Вообще в Николае была заложена такая жизненная сила, в него был вставлен такой мощный аккумулятор (сколько ни разряжался, сам собой заряжался опять, пока не иссяк окончательно), что можно было просто изумляться и восхищаться.
Карьера Николая была столь же противоречивой, неоднозначной, многокрасочной, как и сама его натура. Был период, когда он был «невыездным», точно не знаю почему. Однажды, если не ошибаюсь, его жену и дочь пустили отдыхать в Венгрию, а его «зарубили». Он смирился с мыслью, что его будут тормозить, и однажды сказал мне: «Если будет удобно, поговори при случае с Иноземцевым (директором ИМЭМО) о том, что хорошо было бы образовать в институте отдел по изучению истории мировой экономики. Я мог бы его возглавить, работы хватит на всю жизнь». Я засомневался, нужно ли это Иноземцеву; Николай ответил: «Ну убеди его, ведь это надо для респектабельности института!» Излишне говорить, что ничего из этого не вышло.
Но вдруг — неожиданный зигзаг. Николай попал в ЦК КПСС, если память мне не изменяет, в лекторскую группу. Стал пользоваться соответствующими привилегиями, познакомился с «ответственными работниками», особенно с Александром Николаевичем Яковлевым. Кстати, вспоминаю, как он мне рассказывал такую историю: на следующий день после защиты докторской диссертации Николай встретил Яковлева, который пожал ему руку и сказал: «Вот, Николай Петрович, со вчерашнего дня резко увеличилось число людей, которых вы можете послать на …».
И книги стал писать одну за другой. Писал и раньше, но не публиковали. И вдруг — как прорвало! Все мы, его друзья, просто ахали, получая от него в подарок очередную книгу: какой диапазон, какая способность заглянуть в прошлое, уловить что-то главное, дойти до сути, пройти в самую глубину. То наша сегодняшняя жизнь, а то — Иван Грозный, а вот еще — последняя любовь Гёте! Как сил хватает, откуда время берется, что за невероятная работоспособность, усидчивость у этого бонвивана… И ведь при этом научные труды пишет. Наконец, уже потом — статья «Авансы и долги», сразу прославившая его на всю страну.
Эта статья, безусловно, стала вехой в жизни Шмелёва. Не только в силу блестящего экономического анализа — все знавшие его люди и так понимали, что он один из самых глубоких и проницательных экономистов, человек редкой эрудиции и глобального масштаба мышления. Здесь Николай показал себя как политический мыслитель, причем совершенно определенной ориентации. Он стал одним из главных идеологов перестройки, смело и безоговорочно встал в ряды борцов за решительное обновление всей нашей политической и общественной жизни. И когда в январе 1991 г. произошли кровавые события в Вильнюсе, Николай сдал авиабилет, по которому он должен был вылететь в Париж. Остался в Москве, чтобы лично участвовать в борьбе против тех, кто еще пытался любыми средствами удержать уже отжившую свой век, обанкротившуюся систему.
Здесь можно спросить: как Шмелёв относился к советской власти? Ни одного хорошего слова я никогда от него не слышал о тоталитарной системе, самым страшным воплощением которой был сталинизм. Сколько у нас было разговоров на эту тему, с какой ненавистью он отзывался о системе, которая лично ему ничего плохого не сделала; я сначала удивлялся, что такие настроения могут быть у бывшего зятя Хрущёва. Потом понял, что в этом как раз и проявлялась его внутренняя порядочность наряду с умением объективно осмыслить суть исторических событий. В отличие от многих отпрысков советских вельмож, не способных примириться с фактом крушения советской власти, Николай смог подняться выше личных интересов. Напомню, что он работал в «святая святых» системы, в ЦК, имел массу льгот, впереди светила прекрасная карьера. Кто мог знать, что будет после смены власти, не рухнет ли и он, и ему подобные «идеологические столпы» системы? И уж во всяком случае меньше всего он мог предполагать, что при новой власти станет академиком и директором института. Но он пошел тем путем, который считал необходимым для страны, пошел с Шаталиным за Горбачёвым и Яковлевым.
Помню, мы сидели втроем: Николай, я и наш общий друг, покойный Лев Степанов. Был разгар перестройки. Лев сказал: «Мы даже еще не можем представить себе, что изменения пойдут лавинообразно». Шмелёв тут же откликнулся: «Правильно, Лева, нашел верное слово! Будет лавина, и нас, может быть, погребет, но не должна эта античеловеческая система быть вечной, надо же наконец дать людям свободно дышать!» Это буквально его слова, я их запомнил в точности и годы спустя ему же их напомнил.
Николай Шмелёв по своей природе, по структуре своей личности был демократом и либералом. Сколько раз я слышал, как он последними словами клеймил всякий авторитаризм, диктатуру, деспотизм, преследование свободы мысли. Вот что он ненавидел органически — это всякое насилие, исходит ли оно от человека или государства. Ему были совершенно чужды такие распространенные в нашей стране черты, как грубость, хамство, непримиримость и нетерпимость, отношение к человеку с иным мнением как к врагу. И вместе с тем Николай был настоящим русским человеком в лучшем смысле слова и русским патриотом.
А вообще он с огромным любопытством наблюдал за жизнью как у нас, так и за рубежом, впитывал в себя что-то новое. Помню, как мы с ним ходили по Буэнос-Айресу и как он вглядывался в памятные места этого чудесного города, уже изучив историю Аргентины. Чего он, кстати, терпеть не мог, так это дилетантского, поверхностного отношения к истории и особенностям различных обществ. Если Николай не чувствовал себя компетентным высказать о чем-то действительно веское мнение, он воздерживался от оценок. Безаппеляционность, самомнение, склонность рубить с плеча, не стесняясь обидеть человека, — все это было ему абсолютно чуждо. Когда-то я ему сказал о чьем-то афоризме на тему самооценки: «Оценивая себя, я скромен, но сравнивая — горд». Он тут же за это схватился и даже записал, чтобы не забыть.
И все же: что это была за личность?
Я бы выделил несколько ипостасей Николая Шмелёва, человека на редкость многогранного и не поддающегося общеизвестным шаблонным оценкам.
Первая: вальяжный русский интеллигент старого, дореволюционного образца, в кресле и с трубкой в зубах, начитанный, философствующий, озирающий мудрым взглядом вереницу минувших столетий.
Вторая: плейбой второй половины ХХ века, ровесник и сотрапезник «шестидесятников», любитель жизни во всех ее проявлениях, ценитель красивого застолья, любимец женщин.
Третья: типичный кабинетный ученый, способный, изолировавшись от мирской суеты, часами сидеть над книгами, трактатами, статистикой, обдумывать и писать научные исследования.
Четвертая: писатель, литератор, сочинитель беллетристических повестей и романов, с наслаждением копающийся в пыли веков, проникающий в мысли и чувства давно ушедших персонажей, дающий простор фантазии, отбрасывающий сухую научную прозу.
Как можно было все это совместить? Я не знаю другого человека, в котором бы могли сочетаться столь различные грани личности. Может быть, именно поэтому, из желания все охватить, и в экономике свое слово сказать, и в литературе попробовать сравняться если не с классиками, то по крайней мере с Нагибиным, Битовым, Аксёновым, и в академической иерархии двигаться до потолка (а ради этого — со сколькими фигурами надо завязывать отношения, сколько потом чертыхаться и отплевываться, сколько погружаться в суету сует) — может быть, поэтому и не все получилось, о чем мечталось? Внешне, формально — куда уж больше, а внутренне? О чем, может быть, жалел Николай, чего бы он не стал повторять, будь возможна другая жизнь, — не знаем…
В давние времена я подарил Николаю котенка. Оказалось, что это норвежский лесной кот. Он прожил 19 лет. И каждый раз, когда я приходил в гости, навстречу мне бросалась, только я успевал открыть дверь, Катя, дочь Николая, держа в руках огромного кота. После этого выходил из кабинета хозяин, и я неизменно спрашивал: «Ну, что нового написал?» Такой был неизменный ритуал. Я знал, что главным в жизни Николая было — писать книги. Он написал бы больше, возможно, создал бы шедевр, если бы… если бы не был тем Николаем Шмелёвым — разносторонним и жадным до всех проявлений жизни, — которого мы знали. И мы должны быть рады, что жили рядом с таким человеком.
Николай Петрович Шмелёв: он первым выступил за реформы и первым — против того, как они проводились
Про Николая Петровича писать будут многие. Он был человеком крупного калибра и в литературе, и в экономике, и в судьбе многих людей оставил след на всю их последующую жизнь. В том числе и в моей судьбе. Он был моим начальником, старшим товарищем и соавтором в 1983–1991 гг., когда я работал в Институте США и Канады АН СССР; а после 1991 г. мы общались регулярно и по работе, и как друзья. В 1989 г. в России, а потом и в США вышла наша книга «На переломе»[23]; в 1991 г. под нашей редакцией вышла другая книга[24]; до этого и после этого мы писали вместе докладные записки, статьи, главы в книгах[25].
В 1983 г. я закончил рукопись книги про экономические циклы, ее раскритиковали как подрывающую марксистские догмы (хотя мне казалось, что, наоборот, я восстанавливаю творческий марксизм). Николай Петрович отнесся к книге с симпатией, взялся помочь, и в итоге я перешел в сектор мирохозяйственных связей Института США и Канады, который тогда Шмелёв и возглавлял. Во время первого серьезного разговора я посчитал нужным рассказать Шмелёву, имевшему репутацию либерала, о своих политических взглядах:
— Я социал-демократ, Николай Петрович, верю в международное братство всех людей труда. Нынешнюю советскую систему критикую, как и все, но социалистические идеи разделяю. Может, и не вполне большевик, но как минимум «меньшевик-интернационалист».
Шмелёв улыбнулся.
— М-да, сколько вам лет?
— Скоро 30.
— Знаете, что Черчилль говорил? Кто в молодости не был левым, у того нет сердца. Но кто к старости не стал правым, у того нет ума. У вас еще есть время, но не так много…
Наверное, в последующие годы я поправел, а может, и Шмелёв полевел, так или иначе мы сработались. Мне повезло, что судьба нас свела, я понял это сразу. Николай Петрович отличался от остальных так, что лишь слепой мог не заметить, что по широте кругозора, по общей культуре и по умению анализировать и видеть глубже он превосходил других на порядок. Это было очевидно в науке, в экономике: многие специалисты, знавшие досконально «свои» темы, которыми занимались десятилетиями, не могли, что называется, взять быка за рога — сформулировать суть дела так четко, как Николай Петрович. И не могли сделать более верные прогнозы. Это было очевидно и в его художественной прозе — он писал о Гёте и Пиросмани, о Питере Брейгеле и Иване Грозном, о московской интеллигенции и советской жизни. Его повести, романы и рассказы были «настоящими», написанными «не понарошку», все они запоминались и «не отпускали» — заставляли мысленно возвращаться к ним опять и опять, искать ответы на вопросы вечные и непреходящие, которые волновали человека сотни лет назад и будут волновать всегда.
Николай Петрович одним из самых первых выступил за реформы в статье «Авансы и долги», опубликованной в «Новом мире» в 1987 г.[26], и одним из первых выступил против того, как они проводятся. При всем своем уважении к Горбачёву («европеец со ставропольским акцентом») он резко критиковал его макроэкономическую политику, создавшую огромные вынужденные сбережения — отложенный потребительский спрос и повсеместные дефициты. В начале 90-х гг. ему предлагали войти в правительство (пост министра приватизации или другой), но он отказался. Он любил говорить: «Я не губернатор, я еврей при губернаторе», но отказался он, конечно, из-за принципиального несогласия с «безжалостными» шокотерапистскими методами. Он переживал и за судьбу СССР, и за судьбу России, и за судьбу социалистической идеи.
В своей экономической публицистике конца 80-х Шмелёв определил главную экономическую проблему тогдашнего развития: рыночные реформы, ставка на экономические стимулы требуют стабильного рубля, а бюджетный дефицит и его монетизация эту самую стабильность подрывают, дискредитируя реформы и реформаторов. Тогда же он предложил варианты разумной политики — отказ от антиалкогольной кампании для восстановления потерянных от акцизов на водку доходов бюджета, продажа реальных активов (малая приватизация) и финансовых активов (облигационные займы) населению для откачки отложенного потребительского спроса, импорт ширпотреба за счет валютных резервов и иностранных займов для немедленного наполнения потребительского рынка. Такие рекомендации могли помочь профинансировать издержки перехода к рынку, осуществить своего рода «хирургию под наркозом», но, к сожалению, они если и были использованы, то в слишком малой степени и слишком поздно. Накопленные вынужденные сбережения населения в конце концов были ликвидированы самым жестоким и разрушительным способом — павловская денежная реформа 1991 г. и апрельское «регулируемое» повышение цен, а потом и полное освобождение цен 2 января 1992 г., положившее начало периоду сверхвысокой инфляции.
В период высокой инфляции 1992–1995 гг., когда деньги раздавали на все, кроме того, на что действительно было нужно, Шмелёв возмущался безжалостностью реформаторов в отношении пенсионеров, врачей, учителей, университетов, фундаментальной науки. «Если они печатают деньги вагонными составами, то разве нельзя прицепить к этому поезду еще маленькую тележку, чтобы спасти от развала Академию наук? Сохранить в науке и в России сотрудников Математического института Стеклова стоит максимум несколько миллионов долларов — копеечные деньги в государственном масштабе; даже если на эту величину увеличить дефицит бюджета и погасить его печатанием денег, инфляция вырастет только с 1000 % в год до 1002 %. Какая разница. Кто это заметит?»
Наверное, лучше, чем кто-либо, Шмелёв понимал, как в реальности работает советская экономика и вся административная система. «Если сказать, что система абсурдна, то это нас далеко не продвинет, — объяснял он. — Задача состоит в том, чтобы вскрыть механизм функционирования системы, законы ее развития».
«В чем состоит самая глубокая тайна советской системы? Я не сразу это понял, — говорил Шмелёв, — мне понадобились годы, чтобы понять. Я думал, на Лубянке есть подвал, там клетка, в клетке — три мудреца. Когда „припекает“, возникают серьезные проблемы, члены Политбюро идут в подвал к клетке за советом. Мудрецы им и говорят: „Вводите войска в Чехословакию“, или: „Стройте `Атоммаш`“, или: „Поднимайте цены на мясомолочные продукты“. Так вот, самая главная тайна советской системы состоит в том, что не только мудрецов, но и клетки и даже подвала на Лубянке нет».
В каждой шутке есть доля шутки: этот образ системы был и у Войновича в «Москва 2042» — суперкомпьютер, якобы вычислявший оптимальную траекторию развития, а на самом деле сломанный и давно не работающий, в подвале, охранявшемся как святилище. Но есть и в шутке доля правды. Советская система, вопреки представлениям плановиков, развивалась совсем не по плану, а по неведомым никому законам, причем развивалась относительно устойчиво и одно время (до середины 60-х) даже сокращала разрыв с западными странами по подушевому доходу, да и по социальным показателям (продолжительность жизни, например) была впереди многих. Каковы эти законы и механизмы развития плановой системы, мы до сих пор не знаем (это один из крупнейших пробелов в экономической науке), но благодаря Шмелёву имеем много «наводок».
Собственно говоря, в этой области художественные произведения Шмелёва, особенно его сборник рассказов «Curriculum vitae», дают не меньше пищи для размышления, чем его научные работы. Перечитайте рассказы про А. И. Соболева, спасшего от разъяренного быка секретаря ЦК по международным связям Б. Н. Пономарева, про Иди Амина и его друга — агента советской разведки поневоле, про Н. П. Фирюбина, секретаря московского горкома партии после войны, которого Сталин заподозрил в желании «отключить канализацию и провода в Кремле перерезать», — это ценные документы эпохи, реальные истории, записанные настоящим писателем, человеком, умевшим видеть и схватывать главное. Для серьезных будущих исследователей советского социализма эти рассказы дадут не меньше, чем архивы и статистические сводки.
От Шмелёва я впервые услышал, что создание совнархозов в 1957 г., которое, как считали многие, не имело никакого экономического смысла, на самом деле было продиктовано соображениями политической борьбы. Хрущёв старался тогда преодолеть сопротивление министерской бюрократии и решил создать «две партии» — по сельскому хозяйству и промышленности (а в перспективе хотел создать шесть — по птицеводству, свиноводству и т. д.). Так что получалось, что совнархозы отчасти сродни китайской «культурной революции», цель которой тоже состояла в том, чтобы предотвратить бюрократизацию аппарата.
От Шмелёва я впервые узнал, какие широкие полномочия и невиданная в плановой системе экономическая самостоятельность были предоставлены наркомам вооружений, танков, самолетов, боеприпасов во время Второй мировой войны — вплоть до права устанавливать зарплаты, которые они считали нужными. Получалось, что в критические моменты административная система могла наплевать на все табу и использовать чисто рыночные методы.
Многое из того, что говорил Николай Петрович, он не успел записать. Те, кто знали его, наверное, как и я, только сейчас понимают, что многие его неопубликованные мысли будет трудно восстановить и додумать до конца.
В рассказе «Последний этаж»[27], который сам Николай Петрович считал «самым важным из написанного», главный герой говорит так: «…никому еще и никогда не удавалось додуматься в этих вечных вопросах до большего, чем простая констатация унылого, согласен, неприятного и тем не менее абсолютно бесспорного факта: каждый из нас — лишь песчинка в пустыне бытия, и приходил ли ты в мир или вовсе не был в нем, не имеет ровным счетом никакого значения ни для кого, кроме разве что тебя самого да еще немногих твоих близких, кого судьба так или иначе связала с тобой в один узел».
Я спорил, говорил, что есть какой-то смысл, предназначение, что человечество в конце концов добьется того, что люди будут жить вечно и мы узнаем, что там, за пределами Вселенной. Я цитировал Конфуция: «Живи так, будто завтра умрешь; учись так, будто проживешь вечно».
— Да, я могу принять неизбежность смерти, — отвечал Николай Петрович. — Но смириться с тем, что мы никогда не узнаем, в чем смысл, зачем нам была дана эта жизнь, — с этим смириться я никогда не смогу.
Что же тут скажешь, действительно, трудно смириться. Еще труднее умирать, так и не узнав, в чем этот смысл. Но если мы не знаем, это не значит, что смысла нет. Для меня этот смысл определяется достижениями и нравственными ориентирами таких людей, как Шмелёв. Николай Петрович не конъюнктурил ни в советское, ни в постсоветское время. Его художественную прозу не печатали четверть века, но он все равно продолжал писать в стол, не подстраиваясь ни под цензуру, ни под «политкорректность». Он успел сделать много и прожил жизнь достойно по самому высокому гамбургскому счету.
В последние годы жизни Шмелёв полушутя жаловался на груз прожитых лет.
— Мне уже трудно вникать в смысл дискуссий, когда я сижу на Ученом совете или на конференции, мне трудно сконцентрировать внимание, мне надо сделать усилие, чтобы понять, о чем они там говорят и какие новые идеи провозглашают. Но в конце концов я делаю усилие и вникаю в суть — господи, о чем они говорят, я все это 30 лет назад знал!
Таким он останется в моей памяти. Навсегда.
Неведомые перспективы
Под названием «Неведомые перспективы» в журнале «Дружба народов» (2014. № 5) вышла, как оказалось, наша последняя статья — интервью с академиком Николаем Петровичем Шмелёвым. Но появилась она на этот раз только под одной моей фамилией. Вообще в последнее время такой формат стал обычным для большинства наших органов СМИ, даже толстых журналов. По этому поводу Николай подшучивал: «Жмоты, они это делают, чтобы не делиться гонораром с тем, у кого берут интервью».
Журнал «Дружба народов», оправдывая свое название, раньше платил гонорар нам обоим, и мы его потом делили по-братски. Обычно Николай отказывался от своей доли и предлагал: «Давай лучше, Леонид, посидим в каком-нибудь хорошем ресторанчике. Поговорим, а заодно поужинаем». Так мы это и делали до того времени, пока Николай Петрович не ушел в неведомую вечность. Предложенный журналом вариант названия статьи после этого оправдывал себя больше, чем предложенный нами ранее заголовок «Перспективы и коррективы». В него мы вкладывали свой смысл. Она замышлялась как продолжение появившегося в этом журнале интервью под заголовком «Надежды и прогнозы». Сюрпризы жизни вносят свои коррективы в наши прогнозы как в политике, так и в экономике.
Таким сюрпризом стала услышанная мною 6 января (в день моего рождения) весть о неожиданной кончине Николая Петровича. Верить этому я отказывался. Поздно ночью я решился все же позвонить жене Николая Петровича — Наташе.
Она рассказала, что за ужином Николай ей сообщил, что они приглашены на мой юбилей. При обсуждении, что подарить юбиляру, он ее успокоил, мол, знаю, что подарить Леониду. А ночью Николая не стало. Смерть пришла раньше скорой.
На юбилейном вечере, проходившем в санатории «Узкое», где часто отдыхал также Николай Шмелёв, в числе гостей должен был находиться и Николай. Место ему было намечено за одним столом рядом с нашим общим другом Евгением Максимовичем Примаковым.
До того, как представлять кому-то слово, я обратился к гостям с одной просьбой: «Никогда никому не спешите делать такие подарки, как Николай Петрович…»
Для тех, кто не знал о кончине Николая Петровича, это стало черной вестью. Пришлось первый бокал поднять за вечную память того, кто должен был находиться среди нас.
Николай не относил себя ни к «лирикам», ни к «физикам». Мы не были с ним ни одноклассниками, ни однокурсниками, ни даже коллегами. Он больше интересовался Западом, а я — Востоком. Себя я больше относил к «лирикам», а он — к «физикам». Только после прочтения его первого романа «Пашков дом» и статьи «Авансы и долги» я увидел в нем экономиста, склонного тоже к лирике.
Пять лет спустя после распада Советского Союза у меня состоялась первая беседа с ним, в формате интервью для издаваемой в то время Алексеем Аджубеем газеты «Третье сословие». Зашел тогда разговор о перспективах погашения Россией долгов советской власти и о способности постсоветской России рассчитаться со всеми полученными «авансами».
Тогда у нас состоялся, по-моему, первый «разговор по душам». Только пятнадцать лет спустя Николай Петрович самому себе признавался, что русский бизнес, который нами воспринимался как некое «третье сословие», оказался слишком «жлобским» по своей натуре, поэтому-то и недальновидным, и неконкурентоспособным.
Эту мысль он развивал и в нашей беседе, опубликованной в «Дружбе народов» (2011. № 7), которая выходила сначала под заголовком «Прогнозы и надежды». Потом эти идеи развивалась им в более обстоятельной статье «Россия в дихотомии Востока-Запада через 50 лет» (Альманах «Россия перед близким Востоком и недалеким Западом». М., 2012). В ней он напомнил: «Вряд ли какой другой народ в XX веке пережил за сто лет столько войн и кровавых революций и потрясений, не говоря о голодоморах сначала на Украине, а потом и в самой России: это и русско-японская война с „январской революцией 1905 года“, а за ней мировая война и две революции. Россия хлебнула горя не меньше, чем Украина и любая из других стран СНГ».
Признаюсь, наша последняя беседа-интервью и подсказала мне мысль о собирании партитуры «столетней» Великой войны, которую я попытался развить в своей книге «Самосокрушение».
Последствия пережитых Россией в XX веке войн и революций не изжиты до сих пор. Из двух возможных сценариев — пессимистического и оптимистического — первым, к сожалению, приходит в голову пессимистический. Николай Петрович был убежден, что русский народ еще не выдохся. Но и он может надорваться, если ему не удастся восполнить тот утраченный генетический ущерб от продолжающейся депопуляции как следствие всех войн и революций.
«Конец самостоятельной истории России в традиционном ее облике связан не столько с внешними факторами, сколько с нынешним внутренним состоянием страны, — доказывал Шмелёв. — Россия больна изнутри, наследственно. Получилось так, что примененная к ней в 1990-х годах рыночная, по-своему тоже „революционная“, терапия лишь усугубила происходившие в ней болезненные процессы. Они стали развиваться давно, еще в советские времена».
В длинном списке болезней современной России первым он называл резко ускорившийся процесс депопуляции страны. После этого и углубляющийся демографический кризис. Отсюда следует и запустение огромных ее территорий, а также — тревожные сдвиги в ее этнической структуре. Отток населения из ее восточных районов на запад, а не наоборот. Отсюда же и сократившаяся под влиянием, прежде всего, искусственных политико-административных экспериментов иммиграция и возросшая эмиграция наиболее активной, дееспособной и образованной части населения. Все это порождает обоснованные опасения, что в предстоящем полстолетии Россия не сможет удержать в своем составе не только Восточную Сибирь с Дальним Востоком, но и ряд прикавказских автономий. Там будут пролегать южные и восточные границы России в середине XXI века — по Каспию, по Лене, по Енисею, а может быть, и по Оби. Предсказывать ее будущие границы сегодня не возьмется никто.
Теперь стало очевидно — без целенаправленных общегосударственных усилий с упором именно на государственные инвестиции и поощрительную социальную политику стихия рынка России не способна решить и другие задачи. Преобладавшая ранее в российском руководстве ультралиберальная идеология либо пренебрегала этой крупнейшей проблемой современности, либо и того хуже — сознательно вела дело к избавлению страны от «излишнего бремени». Это же инициировало в 1991 г. и развал Советского Союза под тем же самым предлогом избавления России от «бремени лишних нахлебников».
Нет никакой уверенности в том, что при жизни новых двух-трех поколений Россия сумеет преодолеть последствия жесточайших структурных изменений в экономике, которые ей пришлось претерпеть за последние двадцать лет. Разве что за исключением энергосырьевого сектора и отчасти военно-промышленного комплекса. Прежний экономический потенциал страны разрушен или почти разрушен. Это: традиционное тяжелое машиностроение, приборостроение, авиационная и автомобильная промышленность, железнодорожное строительство, судостроение, уж не говоря обо всем комплексе потребительских отраслей и аграрном секторе. По всем этим направлениям сложившиеся условия в стране не внушают особого оптимизма, если исключить, конечно, издревле присущую российскому человеку надежду на чудо и авось.
На мое напоминание о его прежних оценках, что мы кормимся за счет мировых цен на нефть и живем по принципу «нефть в обмен на колбасу», Николай Петрович возразил:
— Ну, положим, живем мы не только в обмен на колбасу, получаем кое-что и другое. К примеру, деликатесы, о которых раньше и слыхом не слыхивали. Все получаем, кроме ожидаемых инвестиций в нашу экономику.
В последних наших беседах мы то и дело возвращались к назревавшему кризису на Украине. Причину его Николай усматривал в том, что для Киева Запад становится теперь более близким, чем олицетворяемая Россией постсоветская Евразия.
В журнальном варианте эти мысли и другие «острые моменты» по понятным причинам были сокращены. Последние беседы проходили урывками, в три захода в обстановке обострившегося к концу года украинского кризиса и непонятных революций во внешнем мире, в нашем ближнем и не столь дальнем зарубежье.
«Арабская весна» к тому времени успела наложиться на более близкую нам украинскую «зиму тревоги нашей». Работая в академических институтах и будучи давними членами Союза писателей, мы с Николаем не могли оставаться равнодушными и к проводимым реформам РАН и преобразованиям в писательском сообществе. К тому времени власти догадались ввести годовой мораторий на реорганизацию Академии наук. Незадолго до перенесенной им болезни Николай сказал: «Пережить бы нам все эти моратории… Очень настораживает меня само это слово. От него какой-то мертвечиной отдает, внушает какую-то безнадегу…»
Знакомой нам обоим актрисе Алле Демидовой, которая когда-то вместе со Шмелёвым училась на экономическом факультете МГУ, после прочтения нашей беседы в «Дружбе народов» наши прогнозы показались тоже слишком безнадежными. Да и перспективы малоутешительными. Услышав это, Николай, немного помолчав, произнес:
«Боюсь, Леонид, если мы и попытаемся вносить в нынешнюю безнадегу какие-то коррективы, общая картина в мире не изменится. Как тут не вспомнить роман Джона Стейнбека „Гроздья гнева“ и другую его книгу „Зима тревоги нашей“. Он писал их в преддверии первого мирового экономического кризиса. За ним вскоре и последовала Вторая мировая. До России она дошла только через десяток лет. До Европы она докатилась быстрее, чем до Америки. У меня теперь такое ощущение, что новая война у нас опять у порога. Не знаю, будет она уже девятая или десятая. Как это уже было сто лет назад, Первая мировая повлекла за собой Февральскую, потом и Октябрьскую революции в России».
При перечислении Николаем всех последующих войн и революций у него получалось, что Россия пережила шесть разных революций и восемь войн: японскую, Первую и Вторую мировые, гражданскую, польскую, финскую, афганскую и, наконец, чеченскую. Сколько в них было перебито народу, до сих пор не подсчитано. В них была уничтожена лучшая часть русского народа и его золотой генофонд, не поддающийся восстановлению. Он важнее всех золотых резервов.
Согласившись с таким подсчетом, я напомнил, что еще были войны в Испании, Китае, Корее, на Ближнем Востоке, в Африке. В них Россия тоже принимала участие. Получится, что в XX веке она пережила свою «столетнюю» войну.
Николай Петрович согласился со мной, но с одной оговоркой:
«Вряд ли стоит называть Великой Русской революцией только Февральскую и Октябрьскую с последующими за ними гражданской войной, как это, по аналогии с Французской революцией, предлагают сделать некоторые умники.
Согласен с тобой, что все советские люди были либо детьми, либо — пасынками Октября. Мне самому приходилось носить красный галстук и значок с изображением Ленина. Что касается моих родителей, то отец мой в партии большевиков никогда не состоял, в оппозициях не участвовал, родственников за границей мы тоже не имели. Как рассказывала мне мать, когда отец после моего рождения услышал по радио о смерти Максима Горького, произнес: „Горький умер, зато у нас Шмелёв родился!“ Это позднее я догадался, что он пророчил мне судьбу писателя Ивана Шмелёва. За свою жизнь мне довелось исколесить почти весь мир. Но об эмиграции никогда и не помышлял. Испытание на прочность, могу сказать, выдержал. Только после появления в печати наделавшей столько шума моей статьи „Авансы и долги“ меня стали зачислять в диссиденты. Такая репутация за мной закрепилась после появления моего романа „Пашков дом“. В отличие от политики, оставаться теперь диссидентом в литературе нет никакой нужды. А вот в науке волей-неволей приходится быть порой инакомыслящим диссидентом.
Вообще, русской интеллигенции было бы полезно теперь почаще вспоминать Гоголя и Салтыкова-Щедрина. А вот нового Булгакова или Платонова среди писателей что-то не видно. Есть, правда, несколько почитаемых мною писателей. Но за последние десять лет ими тоже ничего путного не создано. Не то, что было в первые годы перестройки. В этом я мог убедиться в конце 1980-х гг., когда моя кандидатура была выдвинута от Академии наук в депутаты Верховного СССР. Тогда я набрал больше голосов, чем академик Сахаров. Хотя он в политике был человеком мировой известности. Я же был известен скорее как публицист, интересующийся экономикой. Другой вопрос, почему верхи потом не стали прислушиваться не только ко мне, но и к таким отечественным пророкам, как Солженицын и академик Сахаров. Вот уж, поистине, нет пророков в своем Отечестве. Они, конечно, были, но при их жизни к ним не прислушивались.
У нас постоянно не срабатывает обратная связь. Она вроде закона стоимости работает всегда в преобразованном виде. Поэтому-то и принято делать вид, что ничего в стране особенного не происходит. Так было после смерти Сталина и после снятия Хрущёва, а потом и после отстранения Горбачёва.
При наших встречах с ним на это Горбачёв не раз жаловался и сам. Задним числом каялся, что давал всем много авансов. Но не думал, как расплачиваться потом с долгами. Задним умом мы все крепки. Все, кроме разве наших либералов. Они пытаются строить некий гибрид бандитизма с капитализмом. Стараются от них не отставать и наши „эсеры“ из „Справедливой России“, и большевики из КПРФ. Они все еще продолжают мечтать о социализме с человеческим лицом. Но забывают о том, что капитализм в России потому и уступил место недоразвитому социализму, что не успел выполнить три свои основные прогрессивные функции. Тут давай вспомним о нашем общем друге Георгии Ивановиче Куницыне. При Брежневе его называли „последним легальным марксистом“ в России. В своих лекциях он часто любил ссылаться на работу Энгельса о трех прогрессивных функциях капитализма, который он должен был выполнить прежде, чем начинать переход от капитализма к социализму.
Первая функция состоит в том, чтобы подготовить квалифицированного рабочего как на земле, так и на производстве. Вторая — воспитать гражданина, сознающего свои права и обязанности. Наконец, третья — удовлетворить в каждом гражданине „юношескую страсть к собственности“. У нас же произошла, как говаривал Ельцин, „рокировочка“. Место бюрократического социализма сразу же занял бандитский капитализм. Да и капитализм у нас не выполняет ни одной из этих функций. Вот стар и млад — все бросились удовлетворять пробудившуюся у них юношескую страсть к чужой, особенно — к государственной, собственности.
Насколько я понял из всех теперешних споров вокруг национальной идеи, речь идет не столько о самой идее, сколько о том, останется ли президент Путин на третий срок. Всех почему-то интересует, кто может прийти ему на смену из представителей „креативного“ класса. Но класс-то этот еще не успел ничего создать. До сих пор продолжают ехидничать по поводу распавшейся советской „дружбы народов“. Но почему-то у нас мало что делалось для укрепления сотрудничества трех славянских, по привычке называемых братскими, народов: России, Белоруссии и Украины. Вот теперь в „незалежной“ поднимается революция Майданов под „червоно-черным“ знамением. Кажется, такого цвета флаг был и у Степана Бандеры. По-моему, Янукович заблудился, не зная, куда и под каким флагом ему идти.
Страны Европейского союза тоже заблудились. Каждая страна ищет свой путь, чтобы избежать вовлечения в такую гражданскую войну на Украине. Турция, по-моему, оказалась умнее в своей охоте сразу за двумя зайцами — стать членом ЕС и выбиться в лидеры мусульманского мира. В Европе идет конкуренция между „мульти-культи“ и многопартийностью, а у нас же — между бандитами и олигархами. Все пошло в раздрай после того, как Ельцин провозгласил за каждой автономией право брать суверенитета столько, сколько может проглотить. Самораспад у нас имел свою экономическую и национальную подоплеку.
На Украине Донбасс и Новороссия тоже кормят всю „незалежную“. Судя по развитию событий на Украине, перспективы там безрадостные. Они могут иметь непредвиденные не только для Украины как геополитические, так еще более серьезные экономические последствия. На саммите в Минске Путин счел уместным напомнить, что отсутствие темпов интеграции грозит замедлением темпов роста экономики во всех странах СНГ. Обычно при встрече с главами стран ближнего и дальнего зарубежья он начинает беседу с констатации того, насколько увеличился за последнее время товарооборот. Но на самом деле между бывшими братскими странами товарооборот постоянно падает, особенно с Украиной.
Это, впрочем, относится и к инвестициям и товарообороту между странами ЕС, куда так устремилась Украина. Бизнес везде предпочитает короткие инвестиции длинным. У нас бизнес дикого капитализма. Я всегда доказывал, что рыночная экономика должна быть регулируемой. Соблюдаться должен определенный баланс между свободным рынком и социальной справедливостью. Поэтому я и выступал против курса, проводимого Гайдаром, который считал, что рынок сам по себе решит все проблемы и все отрегулирует. В знак протеста против такого курса я решил выйти из Президентского совета при Ельцине.
Сами по себе инвестиции не могут решать проблем оттока и притока капитала. Взятый курс на инновации должен дополняться диверсификацией. Мне не раз приходилось в разных интервью говорить: нельзя сидеть только на нефтяной игле. Нужно что-то делать с сельским хозяйством. Треть посевных площадей уничтожена, а половина крупного рогатого скота вырезана.
Диверсификацию экономики нужно проводить за счет тех ее отраслей, которые можно еще спасать и возрождать. Это — военное судостроение, самолетостроение. Мы можем создавать и свои конкурентоспособные модели. Наша наука тоже должна иметь свои стратегические цели. Но, к сожалению, что мы имеем сейчас? Фундаментальную и прикладную науку почти уже уничтожили. Профтехучилища убиты. Квалифицированного сварщика теперь днем с огнем не разыскать. Профессионалы говорят, что мы в высоких технологиях отстали на целое поколение.
Давно идут споры, с чего начинать: с подъема производства или с подъема человека-производителя? Китай предпочел оживлять малый и средний бизнес, тем самым обеспечил занятостью всю страну. Хоть ломом, хоть мотыгой, важно что-то делать. Успех Китая поэтому долгосрочен. Я восхищаюсь ими. Во многом перенос китайской модели на нашу специфику был бы уместен, хотя мы, конечно, не китайцы. Свой корень жизни мы подрубили. С моей точки зрения, движущей силой может стать малый бизнес, его нужно развивать. Люди наконец должны проснуться от спячки! От застоя в конце концов распался и Советский Союз. Занимаясь проблемами реинтеграции, мы пытаемся решить их без осмысления подлинных причин развала страны. У меня складывается впечатление, что мы опять запутываемся в лабиринте авансов и долгов.
Не только русский, но и весь постсоветский бизнес был и остается недальновидным. Он развивается в режиме „Три Ж“: жадность, жлобство и жуликоватость. Мы могли бы и не допустить грабежа нашей экономики. Достаточно было закрыться в своей крепости, как это предлагалось в нашумевшем недавно романе-фантазии „Третья империя“ Михаила Юрьева. Сам автор, один из известных бизнесменов, почему-то предпочел вкладывать свой капитал в разработку сланцев в США. Не знаю, насколько это перспективнее. У нашей страны был, конечно, и другой выход — ввести монополию, если не на внешнюю торговлю, то на эксплуатацию своих природных ресурсов. Ведь по нашей конституции они объявлены собственностью народа, но распоряжаются ими кучка олигархов у государственной кормушки, не советуясь ни с народом, ни с экономистами.
Ты вспомнил о своих встречах с академиком Дмитрием Львовым. Я хорошо его знал. Все его расчеты оказались правильными. Нетрудно было подсчитать — с учетом возросшей за последние годы цены на энергоресурсы каждый взрослый гражданин России при ваучеризации экономики мог бы стать миллионером. Но при приватизации в формате „Три Ж“, которую устроил Чубайс, это оказалось невозможно. Мир никогда до этого не знал такого масштаба ограбления. У меня есть серьезные основания считать, что это и привело страну к состоянию „Три Д“ — депопуляции, демодернизации и деиндустриализации. Как бы нечто подобное не повторилось теперь при грабительском реформировании РАН. Может быть, это тот случай, когда нам подают лапшу и тараканов в одной тарелке. Хищные и всеядные насекомые скоро могут растащить по углам все недвижимое имущество РАН. Ученым же будут продолжать вешать лапшу на уши. Протестов против этого было много. Но обратная связь между властью и наукой, похоже, опять не сработала.
Насколько я знаю, наш общий друг академик Примаков выступал против создания Большой Академии. Он всегда приглашает меня на заседание своего делового клуба „Меркурий“. Там обычно деловыми людьми высказывается много толковых мыслей и предложений. Но вот доходят ли они до верхов — сомневаюсь. Первое, что надо было бы сделать, — поставить преграду на пути разворовывания страны! Тогда не пришлось бы проводить и рейдерские набеги на имущество РАН. Все это делается якобы для блага науки. Провозглашать можно что угодно. Подобное мы уже проходили и при Хрущёве. Он тоже обещал приход коммунизма к концу 1980-х гг. Мол, он уже не за горами.
На самом деле мы все еще продолжаем догонять, но уже перегнали Америку по числу миллионеров и миллиардеров, а заодно — и по числу безработных. Таковы реальности дикого капитализма в России. Она, похоже, имеет среди всех существующих цивилизованных государств самую несправедливую экономику. Реформы Гайдара и Чубайса лишили население более 90 % сбережений с обещаниями вернуть их в течение 10–20 лет. За это время более половины ограбленных не дожили до возвращения им собственных сбережений. Вопрос — куда ушли эти деньги? На геологоразведку новых месторождений нефти денег не находится. Зато по несколько раз на день по телевизору нам внушают: „Мы лидируем по запасам нефти и газа в Европе. Мы занимаем первое место по их экспорту“. Нашли чем гордиться!
Новое поколение бизнесменов избаловано, как ни в какой другой стране, заоблачными прибылями в строительстве. Но заработки рабочих в России в 5–6 раз ниже, чем в Европе, и в 10 раз меньше, чем в США. А вот насчет инвестиций в национальную экономику власти продолжают надеяться на чужих дядюшек. Для заманивания их создали даже специальный Российский Фонд прямых инвестиций с участием государственного капитала. А с государственно-частным партнерством дела идут туго, особенно по части инвестиций. Я уж не говорю о выделяемых науке грошах, вызывающих жалость к ученым и к самой науке.
С каждым годом инвестиций и расходов на науку становится все меньше. Не хватает их ни для удержания молодых ученых, ни для поддержания созревших „мозгов“. Разве что только на поддержание штанов. Одни уезжают к друзьям, другие — к недругам. Едут куда угодно — лишь бы выжить. Во что может вылиться для России соревнование за свою „исключительность“ во всем мире? Только к исключению из числа великих держав.
По темпам экономического роста и численности населения США и Китай уже оказались впереди планеты всей. Через два-три десятилетия Китай обгонит не только США, но и каждую из стран БРИКС. Как бы и среди них не оказаться в числе последних.
Нельзя к тому же забывать о продолжающейся трансформации мировой экономики. В ней более 90 % мирового финансового оборота падает теперь не на реальную, а на виртуальную экономику. Если дальше будет продолжаться такое „реалити-шоу“, реальная экономика сожмется до неизвестно какой точки. А тут назревают еще проблемы экологии. Одни предсказывают глобальное потепление, другие — глобальное похолодание. Признаки того и другого налицо. При любом сценарии Россия не сдвинется с места. Но ее могут заставить подвинуться или продвигаться не в ту сторону. На друзей и партнеров рассчитывать здесь не приходится.
Мы не научились сводить ни дебеты с кредитом, ни авансы с долгами. После „революции“ в октябре 1993 года по развитию экономики мы скатились до уровня жизни населения стран третьего мира. Те события никак уже нельзя называть „второй Октябрьской революцией“. Продлись она дольше, пришлось бы теперь платить еще большую цену. Чеченские кампании не идут ни в какое сравнение с тем, что могло бы разыграться на русских просторах и майданах.
Честно говоря, меня больше беспокоит все же положение в науке. Она тесно взаимосвязана с экономикой. Ты помнишь, как в „лихие девяностые“ предоставлялись льготы кому угодно, только не людям интеллектуального труда. Опасаюсь, что РАН после присоединения к ней Сельскохозяйственной и Медицинской академий может постигнуть судьба Советского Союза после присоединения к нему стран Балтии.
Ты мне напомнил о твоем избрании действительным членом РАЕН. Это произошло тогда же, когда и Горбачёва объявили почетным академиком РАЕН как лауреата Нобелевской премии мира, как ты выразился, за то, что он развалил Советский Союз. Но Горбачёва слишком ругать не стоит. При нем российской науке худо-бедно удавалось как-то выживать. При нем ученые сдавали в аренду помещения своих институтов. Ты, наверное, читал, что теперь Киев готов сдать Западу в аренду всю Украину в придачу с Крымом. Готова ли Украина на все это пойти, чтобы выжить? „Остров Крым“ все же „нашенский“ — он всегда считался русским. Хотя Хрущёва и обвиняют за передачу Крыма Украине, у него тогда хватило ума оставить за Россией Севастополь. Скорее всего, своим подарком Хрущёв хотел откупиться за свои прежние грехи того времени, когда был на Украине полновластным хозяином. Заодно он старался заручиться поддержкой украинцев при избрании его генеральным секретарем ЦК. Ведь год спустя после смерти Сталина Хрущёв еще не чувствовал себя полновластным хозяином в стране.
А в 1990-е Ельцин так торопился забрать себе всю власть, что при подписании документов готов был пойти на все. На вопрос Кравчука: „А как же Крым?“ — махнул рукой и сказал: „Забирай!“ Вот так, одним взмахом руки решил судьбу миллионов русских людей на земле, завоеванной их предками.
В воспоминаниях о своей жизни — „Curriculum vitae“ — я рассказывал о встрече в 1995 г. Рождества по католическому календарю у итальянского корреспондента в Москве Джульетто Кьеза. Мы с супругой оказались тогда в одной компании с Горбачёвым и Явлинским. Кто-то из гостей поинтересовался у меня, как у бывшего члена семьи Хрущёва, встречали ли Рождество в его доме. Мне тогда пришлось напомнить, что Хрущёв отнесся к своей последней встрече Рождества, как к Прощеному воскресенью перед Великим постом. Он готов был простить и попросить прощения у всех, кого когда-то мог обидеть.
Наверное, под впечатлением этого рассказа Горбачёв спросил у Явлинского, смог бы он так же попросить прощения за то, что обещал перестроить нашу экономику за 500 дней. Явлинский в долгу не остался и отпарировал, что у Горбачёва, мол, тоже есть много за что у народа просить прощение. Вот тогда Горбачёв и признался, что его погубила самонадеянность. Я думаю, что Януковича может тоже погубить такая же самонадеянность. Но долго он так не усидит. За это Украине придется тоже потом расплачиваться слишком дорогой ценой. А крымчанам ничего не остается другого, как побыстрее выйти из состава Украины и прибиться к родному берегу — к России.
На Украине, по-моему, давно уже борются две „национальные идеи“: одна — на Западной Украине, а другая — на Востоке и Юге Украины. По-моему, у Януковича мало шансов быть переизбранным на второй срок. Ему даже вряд ли удастся усидеть хотя бы до конца своего первого срока.
Так исторически сложилось, что самостийная Украина как самостоятельное государство не успела сформироваться. „Незалежной“ постоянно приходилось под кого-то „ложиться“, то под турок и шведов, то под поляков и немцев. А после революции — то под петлюровцев, то под махновцев. Расскажу тебе один анекдот, который я услышал от нашего общего знакомого, генерала Михаила Абрамовича Мильштейна. Приходит как-то старый еврей домой и говорит жене, что на бюро райкома его не восстановили в партии. „А за что тебя исключили?“ — спрашивает жена. „За то, что я играл на скрипочке на свадьбе у батьки Махно, а потом служил у Петлюры“. Жена возмутилась: „Идиот! Не мог сказать, что у тебя от роду не было скрипки, а Петлюру ты в глаза никогда не видел!“ Еврей только вздохнул: „Сама посуди, Сара, как я мог им это сказать, если одна половина из них сама гуляла на свадьбе у Махно, а другая половина служила когда-то у Петлюры…“ По-моему, России не стоит из-за Украины ссориться с Западом. Другое дело Крым — он всегда был русским и большинство крымчан — это русские. Уж кто-кто, а они — точно часть Русского мира. Главное — надо всем научиться по-хозяйски трудиться на своей земле, чем бесконечно спорить, кому эта земля принадлежала в прошлом и что может ожидать Украину в будущем.
Не в обиду будет тебе сказано как составителю альманаха „Триединство“, мне приходится теперь сожалеть, что пытался в нем прогнозировать, что может ждать Россию в пятидесятых годах XXI века. Делать какие-то прогнозы на будущее у меня теперь нет никакого желания даже в отношении самого себя».
Эти слова Николай произнес при прощании со мной. Он словно предчувствовал, что для него наступающий Новый год может стать последним в жизни, опрокинутой в вечность.
Поистине, никому не дано предугадать, чем наше слово отзовется. Любые прогнозы и прогнозирования имеют свои временные пределы. Они способны не только иногда сбываться, но и неожиданно обрываться.
В первую в этом году Рождественскую ночь жизнь Николая Петровича оборвалась. Он так и не дожил до любимого им «лета Господнего»…
Прощаясь со мной по телефону, он горько пошутил: «Не знаю, переживем ли мы с тобой год моратория реформирования РАН. У тебя, правда, есть для этого стимул — отметить свое 85-летие. В любом случае, хорошо тебе встретить Новый год, и обещаю оставить силы для твоего юбилея». Увы, жизнь распорядилась иначе…
Подаренная нам с дочерью последняя книга Николая Шмелёва называлась «Кто ты?». Эта книга о смысле жизни и о тех вопросах, которые каждый из нас задает самому себе: «Кто ты?» и «Кто мы?». Нам всем предстоит на них еще отвечать. Мало спрашивать друг друга: «Что делать?» и «Кто виноват?». Пора самим уже приниматься за дело. Не допускать, чтобы будущее вечно опрокидывалось в прошлое. Не дай Бог — в вечное…
Жизнь, опрокинутая в вечность
В Рождественскую ночь не стало Николая Петровича Шмелёва.
Эта потеря стала для нас с отцом невосполнимой утратой. Из всех интеллектуалов, с которыми нам доводилось общаться, он был не просто интеллигентным, но и душевным человеком. Николая Петровича я знала как близкого друга отца и нашей семьи много-много лет. Я любила присутствовать при их встречах, т. к. это было всегда интересно и увлекательно. Иногда они спорили, а иногда просто говорили по душам. Но часто эти задушевные беседы носили весьма острый и полемический характер. Николай Петрович был неординарный и незаурядный человек во всем.
Со студенческих лет помню его широкое лицо с вдумчивыми глазами — умный и проникновенный взгляд Будды поверх очков, все знающего и все понимающего, с чуть грустной улыбкой. Блестящий экономист, ученый энциклопедических знаний, эрудит, писатель, лектор. Сколько разных ипостасей было у этого удивительного человека. Он всегда прекрасно одевался. Умел это делать, будучи с ранних лет приобщенным к «верхам»: ухоженный, благоухающий, в белоснежной рубашке, обычно при галстуке, приятный силуэт в добротном пальто и в кепи, со вкусом заломленной немного набок, и с неизменной сигаретой в руке. Весь его доброжелательный и миролюбивый вид располагал к задушевной беседе. Он мог быть и непримиримым, когда дело касалось его жизненных принципов и политических взглядов. Своим вроде тихим и мягким голосом Николай Петрович действовал гипнотически не только на меня. К нему всегда прислушивались — будь то международные конференции или дружеские застолья в нашем доме на Ленинском. Это была его особенность — внушать людям доверие к себе. А в кругу друзей с него спадала пелена официальности, и он становился веселым и остроумным собеседником, сыплющим цитатами, изящными шутками и анекдотами. Нередко они пикировались с отцом, а иногда наперебой, словно соревнуясь, читали друг другу стихи любимых поэтов. Я больше нигде и никогда не видела таких застолий, какие происходили в нашем доме. Кто только у нас не бывал, и физики, и лирики, и писатели, и дипломаты, и ученые: Евгений Примаков, Георгий Мирский, Александр Пятигорский, Георгий Куницын, Николай Шмелёв, Чингиз Айтматов, Радий Фиш, Татьяна Григорьева, Георгий Гачев, Лев Грибов, Александр Медовой, Евгений Пырлин и другие. Атланты духа и интеллекта. Каждый — необыкновенная личность, каждый — исключительный профессионал в своем деле. Люди-вехи, люди-эпохи. Они уходят. И люди такого уровня встречаются теперь все реже и реже. Но каждый раз, когда бы я ни встречалась по жизни с Николаем Петровичем, я испытывала то юношеское восхищение этим необыкновенным человеком.
Тогда, в 80-е гг., было немного писателей, которых мы с юношеским максимализмом причисляли к «настоящим и стоящим». Николай Петрович стал для меня одним из первых среди них. Его статья «Авансы и долги» произвела в свое время эффект разорвавшейся бомбы. Статью обсуждали все, и стар и млад: на круглых столах в научных институтах, на кухнях, в общественном транспорте и в очередях в парикмахерских. С нее и началась перестройка с «новым мышлением». А потом мы читали «Пашков дом» и в его героях узнавали себя. Но как непросто было видеть себя в таком зеркале…
Его рассказы были интересными, содержательными, емкими по сюжету, эмоционально насыщенными. Тематика их самая разнообразная: о дружбе, любви, предательстве, верности, о нравах в «верхах» и о нелегкой жизни простых людей. В его рассказах и повестях чувствовалось дыхание времени — неотвратимость смены строя, назревавшая жажда перемен, а потом боль разочарования и утраченных иллюзий. Читая его книги, создавалось впечатление, что смотришь захватывающий фильм с калейдоскопом персонажей и сюжетных линий. Как-то я сказала Николаю Петровичу, что в будущем наш сложный перестроечный период 80–90-х гг. будут изучать по его рассказам, как дореволюционное прошлое — по рассказам Чехова. Помню, как он искренне удивился: «Ты правда так думаешь? А то меня все время принимают почему-то только за ученого, а ведь я еще и пишу». В его словах чувствовалась грусть от того, что так долго он писал в стол и так долго ему не давали пробиться к ЕГО читателю. Когда он рассказывал, с какими людьми его сталкивала судьба и чему он был свидетелем, он часто повторял: «Теперь это все пища для ума и размышлений». Частью этих размышлений он поделился в своих зарисовках «Curriculum vitae». Николай Петрович обладал редким даром — он умел сопереживать, сочувствовать и пропускать чужую боль через свое сердце. Когда меня постигло горе и я потеряла мужа, писателя Сергея Лукницкого, приблизительно в то же время, когда и у Николая Петровича умерла жена Гюли, он был не только понимающим другом, но и сострадающим Человеком. Но нас связывала не только общая непростая судьба, но и общие литературные и культурологические интересы.
С отцом он чаще говорил о политике, а со мной любил говорить о литературе, истории, культуре. Как-то мы с ним заговорили о Боге и оба почти одновременно, не сговариваясь, вспомнили слова Бердяева: «Веришь — есть Бог, не веришь — нет Бога». Вздохнув, Николай Петрович тихо прошептал: «Господи, верую! Помоги моему неверию!» Всю жизнь он искал Истину в самом высоком понимании этого слова.
Часто мы говорили с Николаем Петровичем о наболевшем и волнующем нас обоих — о культуре и образовании. А так как я вполне осознавала, что веду «беседы с Сократом», то по горячим следам, иногда тезисно, записывала поразившие меня высказывания:
«Фундаментальная культура — это корни, которые питают новые побеги, а ее планомерно разрушают. Наша культура сегодня все время уступает масс-культуре. Как начался процесс одичания населения в начале 90-х, так он и продолжается. Запущена целенаправленная программа дебилизации страны: агрессивно — по телевидению, скрыто — в образовании. ЕГЭ закрепляет этот процесс. Вместо того чтобы научить МЫСЛИТЬ молодых людей (а именно в этом и должна быть главнейшая функция школы), научить проводить аналитические сравнения и делать выводы, их натаскивают на то, как поставить правильно галочку. Делается все, чтобы оболванить молодежь. Нужно изучать закономерности, а не отдельные фактики. Нужно воспитывать думающего читателя, а не потребителя информации.
Поделиться книгой: