Путь

– А можно выключить этот дикий вой?.. – меня странным образом повело в сторону, в глазах начало темнеть и стало тихо.

Очнулась я тоже в тишине. Никакого воя, шума и людей вокруг. Мягкая теплая постель посреди совершенно белой комнаты. В открытое окно, занавешенное белыми полупрозрачными шторами, светило заходящее солнце. Голова больше не кружилась и не болела. Руки и ноги тоже были при мне и в нормальном состоянии. Удалось присесть без последствий, я спустила ноги на прохладный пол и осторожно встала с постели. Мне хотелось подойти к окну и посмотреть в него. Что я увижу там? На белом столике возле кровати стояла кружка с водой и тарелка с яркими фруктами, пожалуй, даже слишком яркими. Есть я не рискнула, но воды выпила. Медленно, стараясь не делать резких движений, я подошла к окну и откинула штору. Меня обдало горячим летним воздухом. Здесь явно жарче, чем у нас, в моем мире. Странно было думать так – не в другой стране, не в другом городе, а в другом мире. Насколько он отличается от моего привычного, если всё же допустить его существование? Я всё ещё думала, что это либо сон, либо бред, либо гипноз.

За окном я увидела аккуратные белые дома с распахнутыми окнами, улицы были пусты, вымощены белым камнем. Солнце отражалось от белых стен и мостовой, окрашивало их в желто-оранжевые цвета и казалось, что всё вокруг светится, как пламя свечи. Дома невысокие, трёх и четырехэтажные, с двускатными крышами и маленькими чердачными окнами. Судя по всему, моя комната или правильнее сказать палата, была расположена на последнем этаже. Поэтому мне хорошо виден город – сплошные белые крыши, и где-то далеко, за множество кварталов отсюда, высокая белая стена из небоскребов. Такие же белые как все дома вокруг, но с высокими окнами – они казались столпами света, красные, желтые солнечные блики играли на их гладких стенах, – отражение маленького белого города в кривом зеркале. Долго смотреть на этот город в яркий летний полдень было бы невозможно.

Но пахло вокруг чудесно, я уловила запах жасмина и спелых яблок, ветер приносил ароматы апельсиновых цветов и почему-то корицы. А если повернуть голову влево, туда, где улица уходит резко вниз, то можно ощутить запах моря. Удивительное сочетание. Единственное, что пугало и настораживало – отсутствие людей и звуков. Казалось, что город пуст. Никто не ходил по улицам, не бегали кошки и собаки, не летали мухи, даже птиц не было слышно.

Пока я стояла и рассматривала город, чистый и белый как лист бумаги, дверь в палату открылась. Из-за белого цвета вокруг, мне сложно называть это помещение комнатой, но именно её оно напоминало больше всего, – красивая с резным изголовьем кровать, пышные подушки и одеяла, аккуратный прикроватный столик, в углу зеркало в широкой раме, пара стульев и крохотный круглый стол. Только обернувшись на звук открывающейся двери, я увидела, что на столике стоял букет мелких голубых цветов – неожиданно яркий в монохроме белого.

В дверях стояла старушка невысокого роста в белом переднике и нежно-розовом платье. Очень странно видеть женщину преклонного возраста в одежде таких цветов. Её седые волосы аккуратно убраны в пучок и прикрыты полупрозрачной косынкой. В руках она держала стеклянный кувшин с водой, а через руку была перекинута пара полотенец. Старушка приветственно кивнула и молча прошла к кровати, повесила полотенца на спинку, а кувшин поставила на столик.

– Благодарю вас, – я кивнула ей, не ожидая ответа. Почему-то мне казалось, что в такой тишине слова равноценны скверне, да и старушка смахивала на немую или даже глухую.

– Не стоит, это моя работа. Если вы уже отдохнули и готовы поесть, я принесу вам ужин сюда, – голос совершенно не подходил к образу старушки, он был звонким, почти молодым. Но слова были напрочь лишены эмоций, она и правда просто делала свою работу.

– Я не голодна, после такого странного дня есть не хочется совершенно, – снова повернувшись к окну, я дала понять, что разговор окончен. Но старушка не ушла, она стояла около двери и тихо говорила.

– Как вам будет угодно. День совершенно обычный. Не думайте, что с вами произошло что-то невероятное. Да, вас переместили сюда, но это совершенно обычная история. Каждый день сотни тысяч людей исчезают из этого мира, возможно, перемещаясь в какой-то другой. Не думайте, что ваш мир не такой. Вы пропадаете там, но не физически. Так что вам в некоторой степени повезло, – от её слов у меня по коже побежали мурашки, даже вид уютного заходящего солнца не мог унять беспокойства. Зачем она говорит мне всё это? Чему я должна радоваться – тому, что пока жива или тому, что попала сюда, а не куда-то ещё? Я в бреду, точно. Наверняка у меня случился тепловой удар или я просто споткнулась, упала и ударилась головой и теперь лежу на скамейке в аллее, поднятая неравнодушными прохожими и брежу. Скоро придёт врач и поможет мне. И тогда всё точно будет хорошо. Тем временем старушка продолжала, – хозяин всегда возвращается ближе к заходу солнца и будет ждать вас внизу, так он мне сказал. Будьте готовы.

С этими словами она развернулась и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Странная, очень странная женщина. Сколько ей лет? Она не выглядела добродушной старушкой-служанкой. Больше похожа на робота-надсмотрщика. Выходит, что я нахожусь в доме Рея, а не в какой-то больничной палате. Хоть какая-то определенность. Стоп! У меня же бред, не стоит в него углубляться рассуждениями о том, где я нахожусь и кто все эти люди, – они плод моего воспаленного воображения, последствия травмы. Я постояла у окна, потерла виски, даже немного похлестала себя по щекам, раз десять ущипнула, – ничего не помогало. Никак не получалось очнуться. Волей-неволей придется свыкаться с мыслью о том, что всё происходящее – правда, и происходит со мной здесь и сейчас. И тогда… Надо принимать серьезные решения и выбираться отсюда. Страх. Страх овладевал мной всё сильнее и сильнее. Неужели, правда? Нет. Не хочу, чтобы это было правдой. Вдох-выдох. Ещё раз. И снова. Закрыть глаза и открыть. Я оперлась руками на подоконник, вдыхала и выдыхала сладкий ароматный воздух. Старалась расслабиться, не думать ни о чем, не анализировать. Пусть всё так, как оно есть. Пусть это будет правдой, не надо бояться. Надо действовать, если это возможно. Для начала хотя бы понять, когда меня вернут обратно и собираются ли вообще это делать.

Вдруг мои тревожные мысли прервались. На улице что-то изменилось, солнце практически зашло, и длинные темные тени разбавили чистый белый цвет дорог и домов. Появились люди. Мужчины в зеленой форме, длинных плащах, группами и поодиночке возвращались домой. Возможно, среди них были и женщины, я не могла разобрать лиц из-за надвинутых на них капюшонов. Все они были пыльными, кое-кто грязными, у многих плащи порваны. Но были и те, кто вышагивал бодро, сверкая серьгами в ушах и запонками на рукавах формы. Запонки? На рукавах военных? Они действительно воюют или это просто маскарад? Зажигались фонари, и в их ярком холодном свете всё это шествие казалось призрачным танцем мотыльков в серых плащах и светлячков в яркой зеленой одежде. И тут я догадалась – в плащах, запыленные и уставшие шли обычные солдаты; в яркой чистой форме, бодрым шагом, поблескивая серьгами, вышагивали командиры. Наверняка, именно так – они сидят в штабах и руководят, у них есть знаки отличия – однозначно по роду войск. А Рей? У него не было серьги в ухе, да и формы тоже. А тот парень, который напоил меня – он слишком молод, чтобы быть командиром. Столько вопросов. Раз уж я попала сюда, стоило бы разобраться в устройстве этого мира. И кстати, почему никто не встречает мужчин, по-прежнему никого не видно в окнах домов.

Где-то совсем рядом, внизу, я услышала громкие голоса, а потом и увидела, как какой-то мужчина на дороге остановился и указал рукой на меня. Голоса стихли, и множество лиц поднялось вверх, чтобы посмотреть туда, куда указывал военный. На меня смотрели удивленные глаза, много глаз. Ветер развевал волосы этих людей с мужественными лицами, трепал бороды, заставлял чаще моргать. Мне стало очень неуютно, снова послышались голоса, они спрашивали что-то, искали кого-то. Конечно, они искали хозяина дома. Я поспешно отошла от окна, задвинув штору получше, и села на кровать. Внизу хлопнула дверь. Наверное, стоит перекусить, привести себя в порядок и отправляться вниз, на разведку.

6.

После полного захода солнца улица не погрузилась в кромешную темноту из-за света фонарей. Они светили настолько ярко, что их свет запросто мог заменить дневной. О позднем вечере напоминало лишь темно-синее небо, практически черное. Звезд видно не было – либо их нет здесь вообще, либо мешал всё тот же свет.

Я перекусила фруктами, лежавшими на столике у кровати, выпила воды, собрала растрепавшиеся волосы в хвост, посмотрела на себя в зеркало – уставшее бледное лицо. Ну и ладно, голова не болит и больше не мутит, уже хорошо. Только я успела подойти к двери и взяться за ручку, как она распахнулась, и передо мной снова возникла та самая старушка.

– Пора, – бесцветным голосом сказала она и, развернувшись, пошла вправо по коридору.

Я последовала за ней. Мы спустились по узкой лестнице, минуя второй этаж, и оказались внизу. Ошибки не было – в доме ровно три этажа и два из них похожи друг на друга как близнецы. Когда мы проходили площадку второго этажа, я успела обратить внимание, что от лестницы начинался такой же длинный белый коридор с чередой дверей, как и на третьем этаже. Узнать число дверей было невозможно – все они совершенно одинаковые, да ещё и белые, как и стены. Их могло быть три, четыре или десять на этаже, пока не подойдешь к каждой – не сосчитаешь.

Первый этаж отличался от остальных. Лестница вела в большую прихожую, занимавшую чуть ли не треть всего пространства. Старушка, указав мне на большую двустворчатую дверь с противоположной стены от лестницы, засеменила к небольшому проему рядом со входом и прошла в него. Там, скорее всего, располагалась кухня или столовая. Прежде чем войти в указанную дверь, я осмотрелась. Единственным цветовым пятном в помещении была вешалка у входной двери – на ней висел серый плащ и два ярко-зеленых мундира. Всё остальное – белое. Меня уже начал раздражать этот цвет. Всё вокруг белое-белое-белое, как будто здесь постоянно зима или кто-то не раскрасил этот мир. Я посмотрела на свои руки – не стали ли они белыми из-за постоянного контакта с белыми вещами?

Окна занавешены такими же шторами, как и в моей комнате. С улицы лился уже не слишком яркий свет, но его было достаточно, поэтому лампы в прихожей не горели. Я прислушалась – из-за дверей доносился разговор. Наверняка там Рей и его сегодняшние спутники. Мне не хотелось туда идти, я не чувствовала себя уверенной среди этих людей. Как себя надо вести, что говорить? Озарение! Я же понимаю их язык, значит мы не настолько уж и разные. Мир другой, а язык прежний. Эта неожиданная догадка о совершенно очевидных фактах добавила мне смелости, я сделала глубокий вдох, подошла к стене и потрогала её – она была совершенно гладкая и холодная, как камень. Взбодрившись от ледяного прикосновения и свежих мыслей, я быстро подошла к двери, постучала и еле открыла тяжелую створку.

Передо мной возникла огромная комната с высокими распахнутыми окнами, с противоположной стены смотрел на меня молчаливый камин. Посередине комнаты лежал серый ковер, похожий на шкуру какого-то неизвестного мне огромного зверя, вокруг ковра стояли диваны и кресла с маленькими пуфиками. Вдоль стен от пола до потолка располагалась ниши с полками. У нас, в моем мире, там обязательно стояли бы книги, сотни книг. Здесь же, в этой странной гостиной – на полках лежало оружие, я смогла различить револьверы и ружья, сабли и кирасы, и какие-то неизвестные мне виды колющих и режущих предметов, а над камином висело, тускло поблескивая, копьё. Меня снова пробрала дрожь.

На одном диване сидели уже знакомые мне молодой блондин и бородатый мужчина с карими глазами. Напротив них, на другом диване, закинув ноги в сапогах прямо на белый пуфик, сидел тот самый человек, которого я не успела рассмотреть сегодня днём. Плащ принадлежал ему и скрывал он возрастного мужчину с наполовину седыми волосами, серыми водянистыми глазами и глубокими морщинами на лбу. В его руках я заметила бокал с красной жидкостью, похожей на вино. Но кто знает, что они тут пьют вечерами. Рей сидел ко мне спиной в кресле, за высокой спинкой не было видно его головы, но по локтю в кардигане, лежащему на подлокотнике я поняла, что это именно он.

Когда я открыла дверь, разговор среди мужчин прекратился, они посмотрели в мою сторону. Мне было крайне неловко и страшно, поэтому я продолжала стоять в дверях. Несколько мгновений спустя Рей поднялся, плавно обогнул кресло и подошёл ко мне, чуть подтолкнул вперёд и закрыл тяжелую дверь.

– Ну что же вы стоите? Проходите, будьте нашим гостем в этот чудесный вечер, – он снова говорил спокойно, размеренно, будто читал заготовленный текст. Мне стало ясно, что разговор в гостиной до этого момента шёл про меня.

– Добрый вечер, – дневная смелость и дерзость куда-то делись, и на их место пришла опасливая вежливость, мне хотелось сжаться до размеров атома под этими открытыми колкими взглядами. Мужчины встали мне навстречу и едва заметно наклонили головы в знак приветствия. Напротив Рея, спиной к камину стояли ещё два кресла, в одно из них я и опустилась. «Ещё одно цветовое пятно, клякса», – подумалось мне.

– Как вы себя чувствуете? – молодой блондин, с серьгой в виде капли, с улыбкой посмотрел на меня. Он был самым приятным и, видимо, добрым из всех присутствующих – скорее всего из-за возраста и неопытности. А может быть, дело в чем-то другом.

– Спасибо, уже хорошо.

– Наверное, нам стоит представиться, прежде чем спрашивать вас о чем-то ещё, – бородатый с ухмылкой посмотрел на меня и выпустил облако едкого дыма. Он курил трубку, какие я видела только в музеях, – огромную, деревянную, по виду очень и очень старую. – Линкок, капитан Линкок, если быть точным.

– Вот любишь ты во всём быть первым, – смешливо проворчал блондин, затем повернулся ко мне и всё с той же добродушной улыбкой произнес, – старший помощник Франц! Франсуа на самом деле, но Франц звучит гораздо лучше. Теперь ваша очередь, – он пристально посмотрел на старика с бокалом.

– Ну что же… Гальер. Можно без всяких дурацких званий, – голос его был очень низким и хриплым, будто он говорил сквозь пелену тумана. Мне он показался слишком странным, серьезным, ведущим постоянную войну внутри и снаружи. Я переводила взгляд с одного на другого, рассматривала их, вдыхала аромат дыма и пыталась рассмотреть сквозь серую пелену Рея. Что он скажет, что спросит? Но все ждали, пока я представлюсь.

– А вы? Как ваше имя? – Франц явно был непоседлив как молодой жеребенок. Он с интересом смотрел на меня, лицо его было в постоянном движении, живой взгляд успевал заметить всё. Я серьезно задумалась. Стоит ли им называть своё настоящее имя? Возможно, они знают его, тогда если я скажу неправду – это будет выглядеть, по крайней мере, странно, тем более что я не знаю их намерений. Но если никто из них не знает моего настоящего имени, то не стоит вот так сразу раскрывать про себя всю правду. Хотя бы ради безопасности, если можно говорить об этом, находясь вообще неизвестно где. Я решила назваться вымышленным именем и никак не могла придумать ничего подходящего. Пауза затянулась, все смотрели на меня и ждали.

– Рина, – сказала я первое, что пришло мне в голову. Никаких ассоциаций, никаких хороших идей. Ну, пусть пока что меня зовут так, а дальше посмотрим. Рей как-то странно взглянул на меня, мне показалось, что он удивленно поднял бровь, – за дымом от трубки сложно было рассмотреть подробнее его лицо. Меня бросило в жар, неужели он знает моё настоящее имя?

– Добро пожаловать, Рина, – спокойно произнес Рей. – Простите, что пришлось поступить с вами довольно некрасиво, но, как верно заметил Франц, лучше увидеть всё своими глазами, чем потом всю жизнь считать себя ненормальным. У нас не так много свободного времени, но если вы хотите, мы покажем вам кое-что из нашего мира. Город, например.

– Было бы гораздо лучше, если бы вы рассказали мне немного об устройстве вашего мира. У меня накопилось достаточно вопросов за то время, пока я была одна, – набравшись смелости, я решила задавать вопросы в лоб. Всё же мысль о том, что происходящее – нереально, ещё поддерживала меня и даже в какой-то степени развязывала язык.

– Рей, не трать время на пустые разговоры, она либо ничего не поймет, либо ей ни к чему эта информация. Гость он и есть гость, – Гальер снисходительно улыбнулся мне. Какой противный старик, неужели он занимает какую-то важную должность, что вот так свободно, против всяких правил приличия, может говорить обидные вещи.

– Да ладно вам, если человеку интересно, то почему бы и нет? – Франц вступился за меня горячо, даже радостно. – Разве часто у нас бывают люди не из других городов, а других миров? Я вот такого не припомню.

Капитан Линкок убрал трубку от лица и громко рассмеялся, шлёпнув Франца огромной рукой по спине:

– Да ты же зеленый ещё, считай почти ребенок, куда тебе помнить о таких вещах. Твоих воспоминаний горсть, если наберется, уже хорошо, – он улыбался широко, глаза его тоже смеялись. Однозначно, он гораздо добрее и проще, чем Гальер. Я старалась подмечать всё, что могла, каждую мелочь, чтобы понять, с кем имею дело.

– Капитан! Но ведь это правда, за последние лет пятьдесят никто к нам не перемещался, – Франц не хотел сдаваться, но обиженным или задетым не выглядел.

– Да, правда. Хотя это ничего не значит, мы просто могли об этом не знать, как не знают и люди из мира Рины, что мы бываем у них, – Рей снова вступил в разговор. Заметно, что ему интересно побеседовать об устройстве мира.

– Ладно, вы можете болтать тут хоть до утра, но завтра в бой, а годы берут своё. До встречи, – Гальер встал, пожал всем руки, кивнул мне и вальяжно вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

– Предлагаю пройти в столовую и поужинать. Там и продолжим наш разговор, – Рей встал и проводил нас к едва заметной двери в стене напротив окон.

Мы прошли в такую же белую комнату, но гораздо меньше. Окна столовой выходили на мостовую, свет фонарей стал совсем тусклым, поэтому в комнате зажгли люстру. Большой белый стол, окруженный мягкими стульями, уже накрыли к нашему приходу. Во главе стола сел Рей, а мы расселись по бокам. Я снова оказалась одна напротив всех. Но тем лучше, мне будет удобнее наблюдать. Та же самая старушка, с которой мы виделись ранее, принесла горячее, по виду – запечённую птицу. Может быть даже индейку, во всяком случае, размер соответствовал. В этот момент я поняла, насколько голодна. Поэтому молча принялась есть, слушая разговор мужчин и запоминая каждую деталь.

7.

Разговор шёл неспешно и был похож на беседу между друзьями, а не сослуживцами. Мне удалось понять следующее: Франц имел принадлежность к войскам, ведущим бой на воде, видимо, поэтому серьга у него с каплей. И несмотря на молодость, он не последний человек, но в бою не участвовал, находился в штабе и разрабатывал стратегии ведения боя. Капитан Линкок руководил отрядом, ведущим подрывную деятельность. Всё, что взрывалось, горело и светилось, – в его ведении. И что удивительно, Франц по званию оказался выше, чем Линкок. Да и «капитан» – не звание, а просто красивая приставка к имени, которая нравилась Линкоку, Рей даже пошутил на эту тему. Они обсуждали сегодняшний бой, устройство какого-то оружия и я половину не могла разобрать, потому что не понимала многих слов и даже названия мест ни о чем мне не говорили. Когда нам принесли чай, все немного расслабились, Линкок снова стал набивать трубку, готовясь закурить. Франц задумчиво мешал ложкой чай, хотя сахара туда не положил. Рей медленно отпил из кружки, провёл взглядом по каждому из присутствующих и остановил его на мне:

– Ну что ж, если у вас есть вопросы, Рина, то задавайте. Думаю, мы сможем ответить на большинство из них, – он откинулся на спинку стула и ждал. Я думала, с чего начать, столько всего непонятного было в этом мире. Но первым с моих губ слетел самый нелепый и бесполезный вопрос, как мне показалось:

– Почему всё здесь белое?

– Хороший вопрос, – Франц продолжал размешивать чай. – Я бы даже сказал очевидный. Но ответить на него не так просто.

– Это целая философия, которую даже не каждый житель нашего города понимает, – добавил Линкок, а Рей продолжил:

– Если говорить кратко, то белый цвет символизирует идею не чистоты в плане принципов и морали, как можно подумать. Это – чистый лист. А мы, люди, которые появляемся на нём пятнами – рисуем свою судьбу, свой путь. Конечно, это своего рода аллегория. То, что невозможно увидеть глазами, но то, что действительно существует, должно быть выражено физически в реальном мире. Почему бы не сделать совершенно чистый, белый город, пустой и холодный, и наполнить его людьми в разноцветных одеждах, идущих к своей цели, даже если этой цели нет? Каждую ночь этот город становится черным, как тьма, как лист черный, зарисованный и зачерченный линиями судеб. А утром он снова бел и чист, и всё начинается с нуля. Каждый день мы пишем свою личную и общую историю, чертим свои линии.

– Да-да, рождаемся и умираем вновь, – чай Франца начал остывать и он, шумно положив ложку на блюдце, залпом выпил.

– Я бы сошла с ума всю жизнь жить среди белых стен. Как в дурдоме, – вырвалось у меня. Линкок кивнул:

– А вы думаете, почему мы постоянно воюем? Чтобы, как раз-таки, не сойти с ума.

– Не надо мрачности, капитан, – Рей строго посмотрел на него, и Линкок закусил губу. – Может быть, вы хотите спросить ещё что-нибудь?

– У меня есть ещё три вопроса. Где все остальные люди, женщины, дети? На улицах пустота. Что это за белые небоскребы на краю города? И с кем вы воюете и за что? – мне удалось собраться с мыслями и сформулировать основные интересующие меня моменты.

– Странно, что вас не интересует, когда мы вернем вас домой… – Рей задумался. – Давайте я начну с небоскребов. Они стоят не на окраине, на самом деле они занимают самое сердце. Там находится всё самое важное – архивы, лаборатории, производство, правители. В нашем мире нет стран, как у вас. Мы живем в городах, каждый из них объединяет людей вокруг себя, исходя из разных причин. Города-государства. И в каждом свои порядки, свои законы. Хотя так назвать их нельзя, скорее это просто правила, которых придерживаются все жители. Собственно приверженность каким-то определенным правилам и есть одна из причин объединения людей. А весь мир держится на том, что мы не преследуем людей из-за их расовой принадлежности, из-за их принципов и взглядов, во всяком случае до тех пор, пока выполняются правила. Мы просто воюем, чтобы не уничтожить самих себя. Когда наши представления о мире настолько расширились, что мы поняли, какой на самом деле страшной силой обладаем, тогда и было принято решение направить её в самое мирное русло.

– Убивать друг друга? – страшные вещи мне представились при упоминании силы.

– Да. Это самое мирное. Представьте себе, – Рей подался вперед и оперся руками на стол, – что вы прочли все самые лучшие книги, увидели самые лучшие картины, создали лекарства от всех болезней, победили голод, покорили космос, узнали все тайны Земли, стали почти бессмертными… И что тогда? Не это ли самая страшная сила – знания? Потеря интереса, потеря смысла. Мы знаем ответы на все вопросы. Нам не нужно вступать в брак и жить семьями, чтобы иметь потомство; нам не нужно учиться годами, чтобы получить навыки и знания. Мы ничего больше не можем открыть и ничего не можем узнать. Поэтому возвращаемся к истокам. Что всегда, тысячелетия подряд, давало стимул людям? Война. Люди заняты переделкой и разработкой оружия, составлением стратегии. Для воинов шьют одежду, готовят еду, медики лечат раны. У каждого есть дело. Никто не успевает задуматься о смыслах. Что делает человек, который потерял смысл и никак не может его найти, несмотря на все свои безграничные возможности? Он умирает. А чтобы остаться в живых, мы отказались от космоса, от технологического прогресса, от семьи. И существуем.

– И какой в этом смысл? Вы же играете в солдатики, бездумно. Разве может быть смысл в отсутствии поиска этого смысла? – мне хотелось поспорить с ним, отстоять основы своего мира, которые здесь уничтожились. Они же просто тратят своё время впустую. Ничего не делают ни для себя, ни для других. Живут, чтобы умереть. – Вы могли бы помогать другим мирам! Дать лекарства, технологии, сделать что-то хорошее.

– Вам самой не смешно? – Линкок улыбнулся моей резвости и горячности, – если вам просто так давать еду, кров и ничего не требовать взамен, даже спасибо, вы быстро превратитесь в жирную наглую свинью. И сдохнете от обжорства.

– Фу, как грубо, – состроив кривую рожицу, Франц продолжил, – можно было и без таких некрасивых сравнений обойтись. И не пожимай плечами Линкок, мы же не в казарме, с нами девушка. Кстати говоря, редкое зрелище в нашем мире. Как вечером глазели на неё солдаты, вы видели? В нашем мире, дорогая Рина, – он посмотрел на меня, – есть женщины, но их крайне мало. Они в какой-то момент времени даже рождаться практически перестали. Ведь для войны и свершений нужны мужчины. Обновляем мы человеческий состав искусственно, с помощью научных методов. Да и чем заняться женщинам в нашем мире? Для боя они слишком ранимы и слабы, вести хозяйство им тоже не нужно – у нас есть возможности не тратить время на бытовые вопросы. Дети воспитываются группами в соответствии с их способностями и предрасположенностями к определенной деятельности. Эти группы для них сначала семья, а потом боевая единица. Так мы поддерживаем боевой дух и дружественную атмосферу. Ведь каждый день есть повод показать силу связывающих нас уз и использовать её. Причем такие узы крепче семейных, – спасти друга, например, или пожертвовать собой ради него. Прекрасно, не правда ли? И как вы говорите, человек не умирает бесцельно – он спасает другого. И не просто друга, а человека, с которым был рядом с самого рождения, с которым учился ходить, пить и есть самостоятельно. Поэтому мы все равны и ценны друг для друга, даже занимая разные посты. Предвижу ваш вопрос об этой старушке-служанке. Рей у нас немного странный, таким можно держать прислугу из числа детских нянь. Но они настолько привержены своему делу, что похожи на роботов. У меня дома такого никогда не будет, страшно представить, если вдруг она умрет от старости или по рассеянности положит лишний кусок хлеба мне в тарелку. Нет уж, я доверяю науке и технике.

– Хватит, Франц, ты слишком много говоришь. Рина уже, наверное, ничего не понимает. Тем более ты не можешь рассказывать объективно. Твоя молодость с её эмоциями затмевает разум. Сколько там тебе? Чуть за сто? Вот пожил бы ты с моё… – Линкок подлил ему чая и поставил тарелку с фруктами поближе.

– Да что мне ты! Если я проживу столько, сколько Рей, тогда и поговорим. И я тебя тогда точно уделаю с твоей мрачной философией!

– Хватит, ребята, – Рей прервал начинавшийся спор. – Каждый из вас по-своему прав. Да, мне нравится, что в моём доме есть живой человек, который готовит для меня. Когда живёшь долго, даже слишком, начинаешь понимать старость. Не думаю, что моей старушке было бы легче работать с детьми или отправиться в дом старости, доживать свой срок. Но, не будем об этом. У нас остался ещё один вопрос. Мне кажется, я уже говорил вам, Рина, в прошлую нашу встречу, что мы воюем со всеми. Сотни городов существуют сейчас в нашем мире. И каждый из них воюет с таким количеством соперников, скольких может позволить себе потянуть технически, экономически и сообразно своим целям. У кого-то больше войск, но лучше техника. У кого-то отлично работает наука, и тогда обычный бой практически не ведется, всё решает оружие – химическое и биологическое. Рамок нет никаких, кроме одной. Это правило соблюдают абсолютно все, именно оно изначально послужило толчком к объединению нашего мира – мы не используем оружие, которое может уничтожить всё вокруг. Если это какой-то вирус, значит, есть лекарство, пусть не у защищающихся, но есть. Если это ядовитое вещество, значит, есть противоядие. Вот и всё. А причины находятся разные – солдат зашёл за границу, течение реки замедлилось из-за стройки, всё что угодно. По сути, мы каждый день просто идём на поле боя как на работу, даже не осознавая того, что делаем и с кем боремся. Ведь мы живы, а поэтому можем встать и идти. Это самое главное. И день наполнен смыслом действий.

– Странно всё это. Непривычно. И жутковато, – мне надо было взять тайм-аут, подумать хорошенько, чтобы усвоить всё, что я узнала. Эти люди не выглядели несчастными, но и счастливыми тоже. Они просто жили, как умели. Но что-то здесь было не так, и я никак не могла понять, что именно. Францу больше ста лет? Но он выглядит как мальчишка лет семнадцати. При этом уже занимает хорошую должность. Сколько же живут эти люди? Возраст Рея определить невозможно, он выглядит как мужчина чуть за тридцать в моём мире, но из-за его взгляда не получается в это поверить. Если он гораздо старше Франца – значит триста, пятьсот? Нет. Такое точно не может быть правдой. Мне не верилось в половину из того, что они говорили, слишком фантастически это звучало.

Франц и Линкок поднялись из-за стола и стали прощаться. За окном было практически темно, фонари светили совсем тускло, судя по всему, время близилось к полуночи, а может быть и перевалило за полночь. Здесь нигде нет часов. Я тоже попрощалась с капитаном и Францем и подошла к окну, чтобы посмотреть, куда они пойдут, пока Рей провожал их до дверей.

На тёмной улице пусто, только горели окна в некоторых домах напротив. Неожиданно на мостовую упал луч света – это открылась дверь дома. Затем луч пропал, и две фигуры неспешно пошли в разные стороны. Я отвернулась от окна и стала ждать. Рей зашёл в столовую и предложил проводить меня до комнаты, так как служанка уже отдыхала. На мой вопрос о посуде он сказал, что не стоит об этом беспокоиться, и мы молча поднялись на третий этаж. Он проводил меня до двери, и теперь я посчитала, что она была третьей от лестницы.

– Доброй ночи. Завтра, если хотите, могу вас взять с собой на передовую, посмотрите, как идёт бой, – лицо Рея снова ничего не выражало, только взгляд казался очень уставшим.

– Мне было бы интереснее узнать, когда вы вернете меня домой или посмотреть город, если вы не хотите меня возвращать.

– Пусть так. Сопровождать по городу я вас не смогу, так что, будьте добры, не потеряйтесь, – с этими словами он развернулся и пошёл в сторону лестницы. Я стояла и смотрела ему вслед, пока спина его не скрылась за лестничным пролётом. Потом открыла дверь, зашла в комнату и легла на кровать.

8.

Через несколько минут вокруг стало непроглядно темно – фонари на улице отключились, а луны видно не было. Я лежала, закрыв глаза, и даже не пыталась уснуть. Как, почему со мной всё это произошло? Странная, страшная ситуация. Ладно бы, если это было рядовое похищение, – хотя кому и зачем меня похищать? Я даже согласилась бы, что это действительно бред или сон. Но я могу думать, могу чувствовать, и всё вокруг настолько реальное… Я могу менять ход событий, отвечать, как захочу, и люди действуют так, как сами того желают. Тем более выдумать такое устройство мира и в таких подробностях внешний вид, голоса людей я не смогла бы, даже в самом лучшем сне. Да, я уже приняла решение считать этот мир настоящим, а всё происходящее – своей нынешней реальностью. Но количество неопределенностей пугало меня и очень хотелось снова спрятаться в раковину под названием «это всё сон».

Белый город, чистый лист. Эти слова схожи с моими мыслями об этом месте. Прямолинейная история, никаких красивых картинок и легенд. Просто люди так решили – перенести суть своего мира на его физическое выражение. Да никто из них не идет своим путем на самом деле! Они все идут по одному и тому же пути – каждый день играют со смертью. Жизнь каждого из них, судя по всему, похожа на жизнь другого. Отличаются имена, звания и, возможно, место боя. Никакого смысла. Они не готовят, не убирают, не ухаживают за домом и садом, не ходят в музеи и не читают книг. Господи, они даже не влюбляются и не заводят семьи. Их мир пуст! Что его наполняет? Детская игра в солдатики, только с живыми людьми. Неужели, если их технологии позволяют путешествовать в космосе, они не смогли найти там ничего интересного, не продолжили изучать его? Всегда, всегда можно найти множество вопросов, на которые нет ответов. Ученые нашего мира до сих пор не разгадали огромное количество тайн, не ответили на уйму вопросов: может ли человек воскреснуть, как возникла жизнь, есть ли другие живые существа во Вселенной, конечна ли она сама, что такое любовь, можно ли уменьшать и увеличивать предметы, существует ли магия? Да сколько угодно можно ещё выдумать себе задач. Возможно ли, чтобы они разгадали и эти тайны? Даже если предположить, что разгадали, хотя это сомнительно, разве не интересно самому попробовать уменьшиться или научиться пользоваться волшебной палочкой, вырастить детей и внуков, даже правнуков?.. Насколько далеко они ушли вперед нас в науке и технике, что потеряли смысл во всём и просто убивают время и ресурсы.

Голова у меня начала болеть, в глазах жгло. Я встала, нащупала стакан с водой у кровати и выпила. Мне вдруг ужасно захотелось вернуться домой, да хоть в гостиничный номер того города, в котором я остановилась. Интересно, кто-нибудь станет меня искать? На работе точно никто не переживает, ведь я в отпуске. Ещё как минимум неделю могу спокойно отсутствовать. Номер в гостинице оплачен на шесть дней вперед. Но там остались вещи. Куда они их денут, если я не вернусь к этому времени – выкинут, заявят в полицию? Вернусь ли я вообще? Стало тяжело дышать, несмотря на открытое окно. Я отошла от кровати и начала ходить по комнате, раздражающе простой комнате. Ничего лишнего – ни картин на стенах, ни узоров на шторах, никакой дополнительной мебели, кроме той, которая необходима. Скучно, тоскливо. Находиться здесь долго невозможно, либо начнешь всё крушить, либо сойдешь с ума. Я выглянула в окно. На тёмном, почти черном небе горели звёзды. Луна по-прежнему не показывалась, но глаза привыкли к темноте, да и очертания белых домов прекрасно виднелись, благодаря цвету. Я стояла и рассматривала их, ни о чем не думая. Просто смотрела и ждала, пока появится где-нибудь свет в окне – может быть, кому-то тоже не спится ночью. Напрягала слух, чтобы разобрать голоса, и ничего не слышала. Не знаю, сколько прошло времени, но спать мне так и не захотелось, а находиться в этих белых стенах стало невыносимо.

Стараясь ступать бесшумно, я вышла из комнаты и стала спускаться по лестнице. Я не боялась столкнуться с Реем, гораздо неприятнее было бы увидеть в это время старушку-служанку. Но никто не попался мне на пути, я спокойно вышла в прихожую и подошла к входной двери. Она оказалась не заперта. О, как приятно и свежо на улице. Сладкие запахи, которые я ощущала днём – вернулись, стали ярче и сочнее, к ним добавился запах ночной прохлады и соленый легкий ветерок, как будто город стоял на побережье. Все дома похожи друг на друга, как близнецы, но мне надо найти какой-нибудь ориентир, чтобы не потеряться, когда буду возвращаться обратно. Я оглянулась на дом – над дверью не было ни номера, ни названия улицы, зато висела небольшая табличка с непонятными символами и изображением розы ветров – её я узнала. И рядом с ней, по направлению юго-юго-запад вырезана змея. Я перешла через улицу и посмотрела на табличку, висевшую над дверью соседнего дома – направление было тем же самым, а рисунка не нашлось. С остальными близлежащими домами была такая же история, направление совпадало, символы разнились, а дополнительные рисунки отсутствовали. Ну, хотя бы теперь мне ясно направление, а с остальным разберусь.

Я пошла по белой брусчатке мимо спящих домов вглубь города, помня, где находятся центральные небоскребы. Да, они моя цель на сегодня. Пока никого нет на улицах, на меня не будут показывать пальцем, и не придется ни с кем разговаривать лишний раз. Да и вообще, город, населенный практически одними мужчинами, казался мне безопаснее в ночное время суток.

Хорошо, что летние ночи здесь не слишком тёмные: ни в одном окне не горел свет, фонари тоже давно погашены, и только благодаря свету звезд можно ориентироваться в пространстве. Отголоски страха скреблись у меня в голове. Я проходила вперед шагов десять-двадцать и оборачивалась, стояла, прислушивалась, – не крадется ли кто-нибудь за мной, не смотрят ли чьи-то внимательные глаза из открытых окон. Зачем я вообще решила гулять ночью? Но гордость уже не позволяла мне вернуться обратно, тем более всё ещё страшно наткнуться ночью в доме на старушку или, что теперь мне казалось хуже, – на Рея, пришлось бы объяснять, почему я хожу ночами одна по улице. Постепенно мои глаза окончательно привыкли к темноте, светлые очертания домов делали мир вокруг скорее серым, чем черным. Я достаточно долго шла по широкой улице, которая едва заметно поднималась вверх. Иногда влево и вправо поворачивали узкие проулки. По-прежнему было тихо и спокойно. Непривычно. Хотелось услышать лай собаки, шорох листвы (деревьев в городе мне не попадалось) или заметить, как кошка спрыгивает с забора. Да хоть что-нибудь кроме глухого звука моих шагов.

Не знаю, сколько прошло времени, но я устала идти, и вдалеке заметила, что небо чуть светлеет. Передо мной открылась круглая площадь, от которой расходилось в стороны пять широких дорог. Я пыталась найти какую-нибудь примету, чтобы запомнить ту дорогу, с которой вышла, чтобы потом вернуться обратно тем же путем. Но ничего не могла найти. Посреди площади стоял фонтан, отключенный на ночь или не работающий совсем. В центре его помещалась фигура, изображающая маленькое кривое дерево, яблоню. На ветках не было листьев, только белые яблоки. Я постаралась приметить расположение ветвей со стороны своей дороги, отсчитала влево третью – и направилась туда. По моим простеньким расчетам именно этот путь должен привести меня к небоскребам. Небо светлело и светлело, а я всё шла и шла. Какой же огромный город на самом деле! Я почти выбилась из сил и потихоньку ругала себя за безрассудство. Могла ведь спокойно спать или просто лежать в теплой мягкой постели. Даже страх отступил перед усталостью от долгой дороги и от однообразной картины вокруг.

Небо быстро бледнело, что казалось, вот-вот взойдет солнце, а я всё ещё не добралась до своей цели. Неожиданно со всех сторон раздался громкий протяжный звук, похожий на горн или трубу. От испуга я вздрогнула, сердце колотилось как бешеное, ладони взмокли. Что это? Ответ пришёл быстро – по левую руку от меня я увидела розово-желтые полосы на светло-синем небе – вставало солнце. Значит, этот звук был чем-то вроде будильника.

Я стояла, как вкопанная посреди улицы, вокруг стремительно светлело и мне удалось разобрать звуки, доносящие из открытых окон. Хлопали двери, слышались голоса, даже кое-где звон посуды. Город просыпался. Надеясь, что меня никто не заметит, я продолжила двигаться вперед. Все эти люди не будут вечно оставаться в своих домах, совсем скоро они, наверняка, выйдут на улицу, и что тогда делать мне? Ночная темнота спящего города уже не казалась мне такой тревожной и опасной. А вот толпа военных на улице страшила куда сильнее. И снова раздался глухой протяжный звук, теперь он мне напомнил волчий вой. Не самое приятное звучание. Воздух будто напрягся, слышались громкие шаги за дверями. Сейчас эти люди начнут выходить. Я бросилась бежать, мне уже было всё равно, успеют меня заметить или нет, надо было спрятаться. Но куда? В этой части города нет широких боковых улиц, но иногда попадались тупики между домами, пустые места, заканчивающиеся стеной дома, повернутого спиной к этой улице. Будто дыра от вырванного зуба. Ну, где же этот спасительный тупик, должен же быть хоть один, я встретила штук пять таких до этого места. Смертельно напуганная я бежала и успевала следить за домами. В самый последний момент, когда ручки на дверях начали опускаться, слева обнаружился тупик. Я с удивительной для себя быстротой кинулась туда, отошла как можно дальше, в тень, вжалась в стену и старалась практически не дышать. Это оказалось очень трудно, после бега дыхание сбивалось, в боку кололо, и ужасно хотелось пить. Я глотала слюну и старалась делать медленные вдохи и выдохи, чтобы успокоиться.

Со стороны улицы слышались шаги, приветственные возгласы, и через пару мгновений я увидела людей. Мужчины выстраивались в ряды и неспешно, но стройным шагом двигались в сторону площади с деревом-фонтаном. Выглядели они не так, как вчера. Форма не зеленая, а темно-синяя, глубокого насыщенного цвета. Серебряные полосы шли вдоль внешнего края рукава от плеча к запястью и заканчивались пятью полосами на каждой манжете. На слабом утреннем свете полосы сверкали от каждого движения. Необычайно красиво выглядела эта форма на высоких статных мужчинах, вышагивающих на фоне белых домов. Мне хотелось рассмотреть их лица подробнее, но ближе подойти я не решалась. Страх быть обнаруженной останавливал меня. Ряды военных двигались вперед, среди них стали попадаться люди в серых и голубых плащах. Ни у кого я не увидела даже намека на оружие. Чем дольше они шли, тем меньше говорили. Солнце уже поднялось настолько высоко, что попадало на крыши и верхние этажи домов. Мне стало легче дышать, вынужденная остановка позволила отдохнуть, и я думала, что как только все военные пройдут, можно отправиться дальше.

9.

Когда шествие синих мундиров закончилось, и даже звук шагов до меня перестал доноситься, я вышла из своего укрытия и продолжила путь. Но уже того энтузиазма как ночью, не испытывала. Резко мне стало абсолютно всё равно, что там внутри небоскребов и вокруг них. Мне ужасно хотелось есть и пить, ноги болели, глаза слезились от яркости белой краски на стенах домов, отраженной солнцем. Да какая, в сущности, разница, как устроен этот мир и чем живут эти люди. Всё это не моё дело, я не живу здесь и не собираюсь долго задерживаться. Чёрт дернул меня пойти к небоскребам. Сидела бы лучше дома у Рея и ждала удобного момента, чтобы попросить вернуть меня обратно. Да и зачем удобный момент? Надо было прямо с утра, за завтраком, поставить вопрос ребром. Либо ты возвращаешь меня домой, негодяй, либо… Либо что? Что я могу противопоставить ему и всем жителям этого мира, этого города? Ничего. Я вдруг почувствовала себя беспомощной, пустой и даже несчастной. Одна, посреди чистого листа, иду, рисуя свой путь, иду, не зная, куда и зачем. Гонюсь за призраками чужого мира, обитающими в белых небоскребах. Почему? Сначала мне было любопытно, потом обидно за детей и женщин. А теперь?

За этими мрачными путанными мыслями я не заметила, как добралась до конца улицы. Она упиралась в высокую стену, метра два с половиной высотой, тоже белую, каменную. Дорога поворачивала вправо и влево вдоль стены, окружая её. С того места, где я остановилась, мне четко было видно, что стена закругляется. За стеной, внутри, были они – десятки высоченных домов. Я настолько устала и разочаровалась в себе, что даже не обратила внимания, как добралась до своей цели. Мои глаза гуляли по ровной поверхности гигантов, голову приходилось запрокидывать далеко назад, практически до параллели с землей, чтобы увидеть вершины каменных небоскребов. Да, они были построены из камня и стекла. Или из материала, похожего на камень. Солнце играло на стеклянных панелях первых двух-трех десятков этажей, а выше начинались окна. У каждой башни они разные – где-то круглые, где-то высотой во всю стену, где-то витражные, как в готических соборах, с тем лишь исключением, что стекла все одного цвета. Форма башен тоже отличалась: некоторые привычной для меня формы – параллелепипеды, цилиндрические, башни-конусы и башни-пирамиды, а посередине возвышалась гигантская башня в виде звезды, скорее всего пятиконечной, сколько я ни старалась, не могла сосчитать количество этажей. Мне были видны два угловых выступа этой башни, расстояние между ними как раз такое, как обычно получается на рисунках, когда изображаешь пятиконечную звезду. Что-то в ней меня смущало, я могла двигаться в любую сторону, смотря на башню и мне казалось, что она движется вместе со мной. И тут я поняла – одним своим концом он смотрела как раз в сторону той большой улицы, с которой я пришла. Чтобы подтвердить свою догадку, я пробежала вдоль забора до следующей такой улицы и убедилась, что соседний конец башни-звезды смотрит именно туда. И на той круглой площади с фонтаном пять дорог. Значит, в этом городе есть определенная схема постройки, какая-то идея. Я решила чуть позже расспросить кого-нибудь об этом подробнее. А пока пошла вдоль стены, оставив на углу последнего дома резинку для волос, чтобы по ней сориентироваться, когда буду возвращаться. Никаких дверей и ворот в стене не попадалось, хотя я прошла уже две дороги.

Вдруг я услышала какой-то шум, похожий на гул голосов. Прислушавшись, я разобрала мелодию – прекрасными нежными голосами пел небольшой хор. Мелодия звучала веселая, ритмичная. Я пошла на звук вдоль стены, голоса становились громче. Да, пение раздавалось из-за стены, и теперь я могла различить голоса – это дети. И пели они о том, какой прекрасный сегодня день, как ярко светит солнце и как они хотят радоваться этому дню и делиться радостью со всеми. Обычная детская песня, но как же странно она звучала здесь, среди голых улиц, белых пустых домов. Где-то за границей этого чистого города гибнут люди, льётся кровь, земля расплескивается грязью от рук человеческих, от ранящих её бомб, звери и птицы разбегаются, напуганные страшным воем. А дети, запертые в этом искусственном мире, как в вакууме – ждут радости, поют песни солнцу. Они не знают, какая страшная участь их ждет. Когда они подрастут, то им сошьют зеленые или синие мундиры, наденут на них блестящие черные сапоги, серые плащи, выделят комнату в белом домике на окраине и отправят умирать. Умирать с этой песней, спрятанной где-то глубоко в душе. И они никогда не улыбнутся своим родителям, потому что не знают их, потому что нет у них мамы и папы. Есть только друг, товарищ, который так же безмолвно будет умирать и убивать других. Они никогда не узнают, как здорово возвращаться не в пустой дом, а к родным; как приятно, когда на пороге тебя встречает кошка или собака. Они будут есть, пить, спать и воевать. Свои прекрасные детские мечты они оставят за этими стенами, в архивах одной из десятков башен.

Я вдруг ощутила внутри себя волну злости и отчаяния. Это детское пение всколыхнуло неконтролируемую ненависть к устройству этого мира. Я никогда не была борцом за справедливость, просто жила, как получалось. Меня не волновали глобальные социальные процессы, судьбы мира. Но здесь и сейчас мне было совершенно не всё равно, мне хотелось ломать эти белые стены, рушить вокруг всё, лишь бы эти дети оказались на свободе. Мне казалось, что они живут там, в этих небоскрёбах, как в тюрьме. Я стояла и смотрела на кирпичную кладку, дышала тяжело и глубоко, то сжимала, то разжимала кулаки. А дети продолжали петь, уже какую-то другую песенку. Так весело петь могут только счастливые дети, я ведь могу ошибаться на счет их видения мира. Они никогда не знали семьи, свободы. А потому – счастливы тем, что имеют. Нет! Это невыносимо. Здесь не только дети, здесь все люди живут как на скотобойне. И как бы они не видели свой мир, для меня он именно таков – жестокий, холодный, белый.

А женщины? Внезапная мысль о женщинах заставила мою ярость перерасти в непонимание. Я двинулась дальше вдоль стены, пение становилось тише и мысли мои побежали вперед. В воображении разыгрывались жуткие картины жизни небольшого числа женщин, которые становились матерями для сотен детей. Они лишены материнского инстинкта, раз позволяют такое обращение с собой и детьми, а может быть, они даже не понимают, что происходит, или их удерживают силой и искусственно контролируют пол рождаемых детей? Это же ужасно – но неужели слова о том, что все солдаты здесь как братья, стоит воспринимать буквально? Мне до тошноты стало противно. Такой вариант показался чем-то мерзким, грязным, преступлением против человека, против природы и Вселенной. Нет, должно быть что-то другое. Неужели эти люди настолько аморальны, лишены этических понятий?

За размышлениями я не заметила, как оказалась довольно далеко от того места, с которого начался мой путь вдоль стены. Солнце поднялось высоко, становилось жарко, и мне явно пора возвращаться обратно, если я не хочу снова прятаться или идти по темноте. В этот момент впереди я заметила что-то блестящее на стене. Ускорив шаг, через пару минут оказалась перед огромными стеклянными воротами, ведущими внутрь стены, к небоскребам. Их величие снова поразило меня, но и напугало. Ни какого намека на растительность, белая широкая дорога вела от ворот вглубь территории, белые резные беседки были раскиданы у подножия небоскребов, фонтанчики шумели с разных сторон. И вдалеке люди. Одетые в белое, бледно-розовое, серебристое, – балахоны, платья. Это женщины! Их было мало, не больше пары десятков у самого подножья, возраст издалека разобрать невозможно, но все они были высокими, статными. Женщины спокойно шли, подходили к дверям и скрывались за ними. Я отошла чуть в сторону и притаилась у ворот, так удобнее наблюдать. Когда последняя из женщин скрылась внутри, из-за угла ближайшей к воротам башни вышла высокая седая дама в голубом, а за ней, держась за руки и выстроившись парами, шагали дети. Аккуратно одетые в одинаковые костюмчики такого же голубого цвета, как платье воспитательницы, с каштановыми, черными, пшеничными волосами. Они весело болтали, некоторые смеялись. И все – мальчики. Сколько я ни старалась разглядеть хоть одну девочку среди них – так и не смогла. Моё зрение напрягалось до такой степени, что начала болеть голова. Обходя башню, они приблизились к воротам настолько, что я смогла различить и некоторые другие мелкие детали – на рукавах костюмчиков нашиты такие же серебристые полосы, как и у солдат, которых я видела сегодня. У многих мальчиков проколоты уши и в них продеты серьги – какие, я не смогла рассмотреть, видела только, как они поблескивают в свете солнца. Загорелые, довольные ребята вслед за дамой прошли мимо ворот и, свернув на дорожку, идущую вдоль стены, скрылись из виду.

От всего увиденного я пришла в смятение. Ничего подозрительного и страшного я не увидела – спокойные женщины, счастливые здоровые дети. Но при мысли о том, что они живут обособленно, следуя одной единственной цели, я снова начинала злиться. Оставаться здесь дольше было нельзя, и я повернула обратно.

Силы меня покидали, я очень хотела есть и пить, желудок сводило от боли, глаза слезились от яркого солнечного света, многократно отраженного белыми стенами, брусчаткой. Солнце пекло так, будто хотело зажарить меня, как тушу дикого зверя на вертеле.

Вконец измучившись мыслями, дорогой и жарой, я присаживалась на ступени домов отдохнуть буквально через каждые сто метров. Если солнце не перестанет так печь, если я не напьюсь воды, то точно умру. Собрав последние силы, я поднялась и поплелась дальше, вот уже впереди виднелось дерево-фонтан, там есть вода. Мне уже было всё равно, чистая она или грязная, я готова была пить любую воду. Лишь бы добраться до неё. Я ускорила шаг, ноги отозвались болью, но я упорно двигалась вперед, стиснув зубы и иногда постанывая от страданий. Мне казалось, что какие-то животные чувства овладели мной. Я злилась на всех – на себя, на Рея, на этот мир. Почему нельзя посадить деревья, чтобы была тень, почему нельзя сделать дома разноцветными, чтобы этот ужасный белый цвет не слепил глаза? Зачем я здесь, почему никто не спросил меня, хочу ли я быть в этом городе? От злости я так сильно стиснула зубы и кулаки, что мне стало больно. В глазах темнело, ноги отказывались идти. Почему я так ослабла, даже суток не прошло с момента последнего приема пищи, да и путь был не таким уж и долгим, чтобы измотать меня настолько сильно. С этими мыслями я вышла на площадь перед фонтаном, вместо яблок на дереве теперь появились листья, белые листья. Из них лилась прозрачная вода и с шумом падала в чашу. Добравшись до неё, я опустилась на колени и зачерпнула руками воду, – она оказалась ледяной, кристально чистой и невероятно вкусной. Я набирала её в ладони и пила, не могла остановиться. Умывалась, смачивала волосы, да что говорить, – я была готова залезть в фонтан и лежать там до скончания мира. Зубы сводило от холода, руки немели, а я всё продолжала пить. Мне стало чуть легче, да и солнце покинуло зенит.

Прислонившись спиной к чаше, я опустилась на мостовую, прикрыла глаза и под звук льющейся воды стала представлять оставленный мной городок. Что сейчас там делают люди? Работают, гуляют, пьют чай в кофейнях, дети катаются на велосипедах, за городом созревают яблоки в садах, река неспешно течет куда-то, летают птицы… Там настоящая жизнь. У каждого своя маленькая цель и каждый живет согласно ей. Наш мир цветной. Нет! Он пёстрый, потому что мы, люди, тоже разноцветные. У меня черное грустное пальто и сегодня я мрачно иду сквозь толпу, а завтра надену красное платье и побегу гулять в парк. Женщина рядом со мной счастливо улыбается – у неё желтая кофточка, а вон тот ребенок плачет, и костюмчик у него синий. Синие костюмы… Серебряные полосы… Белые стены… Мои мысли становились всё более беспорядочными, и я ощутила себя немного сумасшедшей. Мне никак не удавалось зафиксировать желания, заставить глаза открыться, встать и идти к дому Рея.

10.

Во второй раз за последнюю пару дней меня будили. И будили достаточно настойчиво. Сквозь сон я слышала тревожный звонкий голос:

– Рина, вставайте! – я никак не могла понять, кого зовут, и кто говорит.

– Оставьте меня в покое, – пробормотала я и хотела повернуться на другой бок, но кровати подо мной не оказалось. От испуга я резко открыла глаза и раскинула руки в разные стороны, но меня успели поймать до того, как я коснулась земли. Оказалось, что я сижу посреди площади, прислонившись спиной к чему-то холодному, и чуть не упала на бок. Рядом со мной сидел на корточках Франц, это его руки остановили моё падение. Рина, точно, именно так я представилась. Теперь меня так зовут.

– И давно вы здесь спите? – он явно успокоился, убедившись, что я проснулась.

– Когда я уснула, уже было за полдень. Как вы нашли меня? – мои ноги совершенно каменные, ступни горят. В глаза будто насыпали песок, моргать больно, да и смотреть по сторонам я могла только прищурившись.

– Рей утром не обнаружил вас в комнате и подумал, что вы ушли или сбежали. Поэтому попросил меня разыскать вас. Я уже полгорода обежал, а вы тут спите! Разве так можно? – он вроде бы и ругал меня, но делал это крайне деликатно. Мальчишка!