Долгая дорога домой

— Жанно, ты как? — спросила она. — А меня на неделю заперли в мансарде.

— Хорошо, что со мной ничего подобного не сделали, — мрачно отозвался Жанно. — Не люблю сидеть взаперти, ох не люблю!

— Мне жаль, что тебя прогнали, — сказала Элен. — Я им говорила, что ты не виноват. Что ты привел меня домой, когда я заблудилась.

— Правда? — Жанно явно был впечатлен. — Ты — свой парень, надо сказать. Не то что большинство богатых девчонок. Но ты не переживай, мне и без того уже тут надоело.

— Жанно! — одернул его Пьер. Кучеру было неловко, что уличный мальчишка так запросто разговаривает с членом семьи. — Не обращайте внимания, мадемуазель Элен. Он вполне был благодарен вашему папаше, когда его взяли в дом, я вам точно говорю.

— Был, — согласился Жанно с набитым ртом. — Но не люблю я сидеть на привязи. Делай то, делай это… Я люблю приходить и уходить, когда мне захочется.

— Но как ты живешь? — спросила Элен. — Как еду покупаешь?

Жанно многозначительно ей подмигнул:

— Справляюсь. Всегда справлялся и сейчас тоже. Я выживать умею.

— Вас зовут! — сурово сказал Пьер. — Быстро возвращайтесь в сад, или я окажусь на улице, как этот юнец Жанно.

Элен торжественно протянула руку, и Жанно, встав с пола, обтер грязные руки о еще более грязную одежду и только потом ее пожал.

— Бегите, мадемуазель Элен! — поторопил ее Пьер. — Иначе нас всех накроют.

— Не бойтесь, Пьер, это будет нашей тайной!

Элен бросилась прочь из конюшни, выбежала на солнце. И успела как раз вовремя. У самых ворот сада она столкнулась с новой гувернанткой, мадемуазель Корбин — та шла искать свою воспитанницу.

— Элен, где вы были? Почему вы оказались в каретном дворе? Вы же знаете, что вам не разрешается выходить из сада.

Мадемуазель Корбин говорила сурово: она испугалась, что Элен снова сбежала, а отвечать придется ей.

— Простите, мадемуазель, — робко ответила Элен. — Просто я не могла найти Кларису в саду, а потом увидела, что дверь открыта, и подумала, что она могла спрятаться в каретном дворе.

Клариса знает, что из сада выходить запрещено, и вы тоже это знаете, — произнесла мадемуазель Корбин строгим голосом. — В наказание за ваше непослушание вы дополнительно выучите еще три строфы стихотворения.

Элен повесила голову и огорченно пробормотала:

— Да, мадемуазель.

Но она не была огорчена: три строфы — это не беда. Элен легко училась, а чтобы увидеть Жанно, пусть даже на одну-две минуты, такое наказание вполне можно перетерпеть. Он был ее связующим звеном с миром, с миром реальным, за пределами ограничительных правил авеню Сент-Анн.

— Сейчас же пойдите в дом, — велела гувернантка. — Ваша мать желает вас видеть.

Мадемуазель Анжель Корбин тоже была последствием однодневного бегства Элен. Эту молодую даму из хорошего общества, но находящуюся в стесненных обстоятельствах, поспешно наняли девочкам в гувернантки, пока Элен сидела в мансарде, расплачиваясь за свою авантюру. Вернувшись в семью, она обнаружила, что в классе уже утвердилась мадемуазель Корбин.

Анжель Корбин была женщиной доброй, разумной и своих подопечных заставляла работать усердно. Клариса на эти уроки жаловалась, но Элен они нравились. У нее был живой ум, и ее интересовали другие страны, которые показывала на глобусе мадемуазель Корбин; движение планет в небе; рассказы об исторических событиях и объяснения, как ведут себя числа. В течение дня девочки редко оставались без присмотра гувернантки, а после приятного часа, проводимого вечером с матерью, мадемуазель Корбин передавала своих подопечных Мари-Жанне. То есть их практически ни на минуту не оставляли одних, и, хотя девочки об этом не знали, делалось это абсолютно намеренно. Выходка Элен сильно напугала родителей. У них не было иллюзий, они понимали, что ситуация в Париже ухудшается, беспокойство на улицах нарастает. Убийство «шпиона» на площади Бастилии во время демонстрации у Июльской колонны было само по себе достаточно плохо, но вскоре после этого какие-то бунтовщики посмели силой освободить узников из тюрьмы Сент-Пелажи.

Тем не менее все это происходило достаточно далеко от дома Сен-Клеров, и хотя Розали хотелось бы снова уехать из города в безопасный Сент-Этьен, Эмиль категорически не соглашался.

«Я должен оставаться в городе для защиты наших интересов», — утверждал он.

«Мы должны уехать из города для защиты наших детей», — возражала Розали.

«Если они не будут покидать дом, опасность им не грозит, — заявил Эмиль. — Волнения идут в трущобах, но не в нашей округе. Нам нечего бояться, если соблюдать осторожность. Не должны мы убегать из-за преувеличенных вестей о бунтах черни».

И с этой позиции его было не сдвинуть, так что Розали временно оставила тему переезда в деревню. Она привыкла к неуступчивости мужа и научилась ее смягчать.

Шли дни, и казалось, что Эмиль был прав. Постоянные беспорядки и вспышки насилия происходили в других районах города. Мсье Сен-Клер постепенно возвращал себе бразды правления предприятием, и хотя до полного восстановления Парижа от полученных во время осады повреждений было еще очень далеко, Эмиль был решительно настроен надежно держать в руках источники своего дохода, одним из которых была сдача внаем жилья.

Однажды субботним утром он отправился на Монмартр собирать арендную плату с жильцов нескольких принадлежащих ему домов. Вдоль узкой улочки, вьющейся в гору, сбились в кучки маленькие, каждый на две комнаты, дома — жилища простых работяг. Опасаться было нечего, но Эмиль, выйдя на извилистые улицы, ведущие на холм, услышал раздающийся сверху рокот собирающейся толпы, похожий на рычание большого и хищного зверя. Он остановился, подумав, не уйти ли, — было понятно, что происходит что-то необычное. Но все-таки решил двигаться дальше. Ему нужно было посетить лишь несколько домов, так чего тут бояться?

Продолжая свой путь в гору, Эмиль стал думать о предстоящем ему деле. Он понимал, что получить арендную плату после такой суровой зимы может быть непросто. За время осады плата накопилась, но собирать ее было некому. В обычные времена Марк, парень из бюро Эмиля, раз в неделю обходил дома и собирал те небольшие суммы, которые Эмиль назначил за это весьма жалкое жилье. Но пока начальник находился в Сент-Этьене, взимание денег было приостановлено, и теперь Эмиль опасался, что никогда не сможет вернуть себе эти франки.

Однако не так давно вновь избранное правительство приняло два закона: один — что все долги, на которые был мораторий на время войны, должны быть выплачены в течение сорока восьми часов, и второй — арендодатель теперь вправе требовать плату, накопившуюся за время осады. Естественно, Эмиль понимал, что собирать эти деньги должен будет он сам. У Марка не хватило бы ни авторитета, ни храбрости требовать их с тех, кому и платить-то особо нечем. Эмиль также считал, что сорок восемь часов — слишком суровый срок для жильцов этих квартир, и планировал предложить им, скажем, неделю или даже две. Он говорил Розали за завтраком: «Надо же быть разумными. Чтобы люди смогли найти деньги, им нужно дать время».

Неожиданно его мысли были прерваны треском выстрелов. Они звучали где-то на холме, и Эмиль встал как вкопанный. Еще выстрелы — и победный рев сотен глоток. Эмиль хотел броситься назад, но было поздно. Через несколько секунд его накрыло людской волной, несущейся вниз по улице.

Раньше Эмиль не задумывался о растущей мощи парижской Нацгвардии. После окончания осады, когда французская армия резко сократила свою численность согласно непопулярному мирному договору, парижская Нацгвардия, набирая все больше силы, сплотилась и образовала собственный Центральный комитет.

Решительно настроенная не отдавать своего оружия победоносным пруссакам, которые собирались занять город, Нацгвардия переместила две сотни пушек с городских стен на холм, в республиканскую твердыню — Монмартр. Здесь восставшие были готовы охранять их от жадных рук армии — и французской, и немецкой. Однако новое правительство, возглавляемое Адольфом Тьером, мыслило по этому поводу иначе и послало войска под командованием генерала Леконта конфисковать украденную артиллерию. Сперва все шло хорошо, и пушки вскоре оказались в руках правительственных войск, но в силу неорганизованности, преследовавшей армию в течение всей войны, оказалось, что нет лошадей для перевозки орудий.

Это дало революционерам-федератам долгожданную возможность нападения. Неопытные армейские солдаты не успели ничего понять, как оказались в окружении разгневанных нацгвардейцев и разозленного местного населения. Из молодых солдат многие отказались драться, побросали оружие, и верх взяла разъяренная толпа. Леконта стащили с коня, избили, но для утоления бешенства толпы этого было мало. Она напала еще и на ненавистного бывшего армейского генерала. Его вместе с Леконтом проволокли по улицам, затащили в какой-то сад, обоих поставили к стенке и расстреляли на месте.

Распаленная толпа снова хлынула на улицы, оглашая их криками, подстегнутая жаждой крови, которую пробудила казнь. И эта самая толпа, рванувшая вниз с холма, поглотила Эмиля и увлекла его за собой в диком потоке, из которого было не вырваться, а остановишься — затопчут. Опустить голову и не сопротивляться этой тяге было единственным способом уцелеть. Не будь толпа так возбуждена вторжением на свою территорию, свой Монмартр, не сменись революционная ярость горячкой, кто-нибудь мог бы заметить, что Эмиль — не свой, что он из ненавистной буржуазии, =— и тогда он уже никогда не увидел бы своего дома. А так — после целой вечности толчков и метаний среди людей, из которых лишь немногие несли палки или дубины, считаные единицы — винтовки, а основная масса просто махала кулаками и выкрикивала ругательства в адрес правительства и его сторонников, — Эмиль как-то сумел протолкаться к краю этого ада и нырнуть в ближайший переулок.

Не оглядываясь, он быстрым шагом пустился прочь и завернул за угол в другой переулок, потом еще в один. Эмиль понятия не имел, где находится, но, держась направления вниз, смог выбраться из лабиринта улочек и переулков, вышел к реке, к широким бульварам, которые в конце концов привели его в свой район.

Шляпу и трость он потерял в толчее, но все же, снова оказавшись в спокойном месте, привел в порядок одежду, перевел дыхание и направился домой. Да, он испугался, это надо было признать. Хотя он не был эмоциональным человеком, истерия толпы, с которой Эмиль только что столкнулся, напугала его больше, чем он мог предположить. Но он твердо знал, что никогда никому не сознается в этом страхе, кроме себя самого.

Эмиль медленно шел к авеню Сент-Анн, стараясь дышать поглубже. Когда он подходил к двери своего дома, пережитый страх уже несколько улегся, и, войдя, Эмиль выглядел так, что ничто не наводило на мысль о каких-то происшествиях. Только уже у себя в спальне он заметил, что в кармане у него нет бумажника.

Позже, вечером, когда сведения о возмущениях стали проникать в процветающие районы, Пьер рассказал ему о бесчинствах толпы. Эмиль не стал упоминать, что сам оказался в ее гуще, он просто покачал головой, будто не в силах или не желая верить.

— Похоже, теперь нам надо больше опасаться соотечественников, чем немцев, — заметил он. — А пруссаки будут сидеть, довольные, в своих укреплениях, и смотреть, как мы сами себя рвем на куски.

Розали снова предложила перевезти семью в относительно безопасный Сент-Этьен, но Эмиль эту вдею отверг. Если бы он признался, что был в гуще той разъяренной толпы, она бы настояла, но так как он не упоминал о событиях на Монмартре, Розали это восприняла как очередные преувеличенные слухи и промолчала.

На следующее утро Эмиль вышел в город — просто подышать воздухом, как он сказал, увидев удивленно поднятые брови Розали, — но на самом деле он хотел посмотреть, что происходит в Париже после беспорядков на Монмартре. Эмиль отправился в центр и прогулялся по левому берегу Сены. Как ни странно, воскресенье казалось обычным. Повсюду торчали бойцы Национальной гвардии, но ничего угрожающего в них не было. Парижане совершали свои обычные воскресные прогулки, греясь на теплом весеннем солнышке.

Эмиль встретил несколько знакомых и соседей, кое-кого из деловых партнеров, и никто из них нисколько не был встревожен и не удивился, увидев прогуливающегося Сен-Клера.

Известие, что после стычки на Монмартре правительство сдрейфило и уехало из Парижа в Версаль, еще не достигло их мирного района. Эмиль не ходил ни к Отель-де-Виль, городской ратуше, и не видел развевающийся над ней красный флаг. За ночь последние министры правительства, решив, что в Париже стало для них слишком жарко, тихонько покинули Отель-де-Виль через подземный ход, а здание было захвачено какой-то группой, отколовшейся от Нацгвардии, но Эмиль ничего этого не знал и вернулся домой успокоенный.

— Нет пока нужды бежать в деревню, заверил он Розали за обедом. — На самом деле, если бы ты захотела сегодня после обеда прогуляться с детьми в парке, я был бы рад составить вам компанию.

Розали, улыбнувшись, согласилась, что выйти из дому в такой погожий день было бы приятно. Прогуливаясь вдоль реки, они повстречали небольшую группу нацгвардейцев. При виде них Элен тут же вспомнила разъяренную физиономию гвардейца, что пытался ее поймать на прусском параде. Девочка съежилась и прижалась к матери.

Заметив такую реакцию дочери, Эмиль сделал ей замечание:

— Элен, выше голову! Этих господ бояться не следует, они не пруссаки.

— Да, папа, — согласилась она шепотом, но продолжала крепко держаться за руку матери.

При виде пошатывающихся гвардейцев Розали тоже ощутила страх, сумев, правда, скрыть его от мужа, — она слишком хорошо помнила поведение солдату городских ворот. Эта компания была с виду безобидна, но разве можно знать заранее, что взбредет им в голову? Даже сейчас Розали все еще жалела, что они уехали из Сент-Этьена. Хотя бы ей с девочками стоило остаться там, где нет ни Национальной гвардии, ни орущих толп, где пруссаки живут спокойно в своих лагерях.

Ничего не сказав мужу — нет смысла расстраивать его без крайней необходимости, — Розали начала планировать отъезд. К сожалению, придется долго и мучительно ехать поездом — до сих пор у Сен-Клеров не было ни кареты, ни лошадей. Пьер, который отправился за брошенной каретой на следующий день после прибытия на авеню Сент-Анн, увидел, что с нее снято все, что только можно. Эмиль, услышав об этом, сказал, что какое-то время карета будет не нужна, что в каретном сарае есть фаэтон, а для поездки в бюро всегда можно нанять фиакр. Но Розали из сообщений о вчерашних бунтах и грабежах сделала вывод, что в городе уже никому не гарантирована безопасность, и решила как можно скорее вывезти дочерей в провинцию, даже вопреки воле Эмиля. Не говоря уж об опасностях бурлящего беспокойством Парижа, детям полезно было бы вернуться в деревню, где можно совершенно спокойно играть на свежем воздухе. А здесь, если не считать сегодняшней внезапной прогулки, они слишком долго сидят взаперти. Элен определенно слишком бледна и иногда жалуется на головные боли, у всех троих испортился характер, и они беспрестанно капризничают.

Розали решила, что она и Мари-Жанна повезут девочек на поезде, а если Эмиль никак не сможет поехать с ними, сопровождать их будет Пьер. В деревне они пробудут до тех пор, пока жизнь в Париже не войдет в нормальную колею. Мадемуазель Корбин надо будет взять с собой, чтобы обучение девочек не прерывалось.

Несколько взбодрившись от принятого решения, Розали стала выжидать удобного момента, чтобы оповестить мужа.

Но на следующее утро ее планы были резко изменены, потому что пришло наконец долгожданное письмо от Жоржа, ее старшего сына. Радость от вести, что он жив и невредим, преодолела ее природную сдержанность, и Розали без предупреждения влетела в кабинет Эмиля, зажав письмо в руке.

— Жорж в Париже! — воскликнула она, размахивая листком бумаги. — Это привез один из его людей. Сейчас он в кухне, я распорядилась, чтобы его покормили. Жорж в Париже, и он едет к нам! Не на пару дней, а на всю следующую неделю! Наверняка он что-нибудь знает о Марселе.

Радость Эмиля от этих известий была не меньше, чем у Розали, но выразил он ее куда более сдержанно. Протянув руку, он взял у жены письмо, подошел к окну и прочел сам.

— Действительно, это добрые вести, милая, — сказал он и обернулся, улыбаясь. — Следует возблагодарить Бога, что наш сын цел и невредим.

— Он сможет у нас жить? — спросила Розали, взволнованная как дитя. — Он вернется к нам насовсем?

— Не уверен, что он будет жить дома, — ответил муж. — Он пишет, что его часть стоит лагерем в Люксембургских садах в ожидании распределения на постой. Когда тот человек, что принес письмо, поест, вели, чтобы он поднялся к нам, и мы его хорошенько расспросим.

Однако гонец-капрал знал только, что батальон стоит лагерем, что лейтенант Сен-Клер вызван в Версаль и вернется в Париж через день-другой.

Следующие дни в доме на авеню Сент-Анн были наполнены радостным ожиданием. Все прислушивались, не раздастся ли дверной звонок, а когда он звучал, затаивали дыхание, пока посетителя впускали и выяснялось, что это не Жорж. Но гостей в эти дни было мало. Привычные визиты, прогулки в Булонском лесу и вечеринки ушли в прошлое. Из парижского общества и из людей зажиточных возвратились в город далеко не все, а те, что оставались или уже вернулись, как Сен-Клеры, предпочитали сидеть по домам, поскольку беспорядки становились чаще и серьезнее.

Мадемуазель Корбин загружала своих воспитанниц учебой и разными делами, но она тоже была не расположена покидать дом, и все ее задания ограничивались им да территорией сада.

Элен это вынужденное заключение раздражало невероятно. Она привыкла к свободной жизни в Сент-Этьене и полюбила ее. А теперь, запертая в доме на авеню Сент-Анн, все сильнее скучала, и характер у нее портился. Клариса прозвала ее брюзгой, и не проходило дня, чтобы они не повздорили — обычно это кончалось слезами и жалобами Элен, что у нее снова разболелась голова.

От Жанно не было ни слуху ни духу. Он будто растворился в своем мире. Элен гадала, что он там делает и как проводит дни; завидовала его свободе в выборе решений.

Однако известие, что ее брат Жорж выжил на войне и возвращается домой, сделало жизнь девочки чуть светлее.

Глава пятая

Марсель Сен-Клер, хромая, вошел в Париж через ворота Порт-де-ля-Виллет и медленно двинулся по закоулкам в сторону Монмартра. Он шел пешком от самого лагеря интернированных под Седаном. В этом лагере, который называли «лагерем погибели», он после проигранной битвы находился в плену вместе с уцелевшими солдатами своего корпуса.

Сотни пленников согнали на остров в излучине реки Маас, изолированный от большой земли каналом. С единственного моста смотрели на лагерь две пушки, сдерживающие всех любителей свободы. Здесь французских солдат в течение многих дней держали в ужасных условиях, практически под открытым небом и без пищи. Потом роту за ротой их стали выводить и маршем отправлять в лагеря военнопленных в Германии.

Марсель, молодой и все еще сильный, выжил на войне и был готов почти на все, чтобы жить дальше. Заключенные вокруг него заболевали, слабели от дизентерии, голода, холода и нелеченых ран, и Марсель без малейших угрызений совести забирал у них любой кусок, который им удавалось раздобыть. Иногда местные жители передавали корзины с хлебом, но если этим корзинам удавалось миновать охрану у ворот, доставался хлеб лишь самым ловким. Каждый стоял сам за себя, и Марсель твердо решил не зевать. Темными ночами, скрываясь среди кустов и деревьев, он крался между товарищей по несчастью, среди которых многие уже не могли подняться, и брал все, что могло бы ему пригодиться: мундир, шляпу, шарф, сапоги получше и даже последние несколько франков из кармана умирающего. «Ему они уже без пользы, — говорил себе Марсель, — а мне пригодятся».

Больные дизентерией попадались на каждом шагу, но Марсель держался от них на расстоянии, твердо решив уберечься от заражения, так что, когда вызвали его взвод, у него после двухнедельного заключения еще остались силы на пеший переход из этой дыры. Имущество его состояло из пары сапог, которые были ему почти впору, куска старого одеяла, которым он закутался поверх обрывков мундира, и ножика с маленьким лезвием, взятого с трупа товарища накануне вечером. Марсель поставил себе цель выжить — и выжил. Следующей целью было бегство.

По мере продвижения к немецкой границе многие из его товарищей падали рядом с дорогой, валились в кусты и канавы и не могли встать, но как способ бегства это не годилось: упавшие получали пулю в затылок или штык в спину. Марсель наблюдал и ждал, стараясь рассчитать, когда и как сделать попытку к бегству. Оружия у него не было, если не считать ножика, денег очень мало, и одет он был в лохмотья, но решимость имел непоколебимую. Он сбежит от пруссаков, вернется в Париж и уничтожит командиров, что привели армию к такому унизительному разгрому. Император сбежал с целым поездом багажа, бросив своих соотечественников на плен или на смерть. Марсель не собирался подвергаться ни тому, ни другому и настроен был мстить.

Каждый мартовский вечер тающую группу пленников загоняли в амбар или хлев. Раздавали хлеб, запирали двери и ставили часовых. Казалось, из этих строений никак не уйти, но Марсель все равно высматривал возможности. Как-то вечером, когда густеющие сумерки переходили в ночь, он услышал над ухом хриплый шепот:

— Эй, ты, Сен-Клер!

Марсель повернул голову, но мало что разглядел — лишь контур человека в темноте.

— Кто тут? — спросил он также шепотом, сжимая кулаки.

— Дюран, — донесся тихий ответ.

Марсель узнал фамилию и даже припомнил лицо. Гастон Дюран из роты «Б». Невысокий, но мускулистый парень с быстро растущей бородой и копной черных волос. Не слишком популярный из-за своего злобного характера, он был готов любой спор решить кулаками или ножом, если тот у него имелся. Над глазом дуга шрама — память о такой драке. Его старались избегать. И вот настал момент, когда он тоже решил, что не будет сидеть пленным под замком в Германии, и увидел в Марселе ту же решимость.

— Чего тебе? — спросил Марсель со сдерживаемой злостью в голосе.

— Того же, что и тебе. Пора отсюда убираться. Ты не считаешь?

— А как же! — саркастически усмехнулся Марсель. — Прям сейчас собрались и пошли?

— Можно бы, — сказал Дюран, — если у тебя кишка не тонка.

— На что именно?

— Оружие у тебя есть?

— Нет. — Марсель нащупал в кармане ножик.

— И у меня нет. Но этот сарай разваливается на части. Я тут огляделся, когда нас сюда сунули. Там, в глубине, валяются старые ржавые инструменты. Их можно запросто использовать как оружие.

— Да? И кого ты им будешь бить?

Марсель не видел лица собеседника, но слышал в его голосе возбуждение, когда тот ответил:

— Там, сзади, дверь, старая и гнилая. Думаю, мы ее выбьем без труда.

— Ага, и нарвемся прямо на штык часового?

— Его там не будет.

— В смысле?

— Сделаем диверсию.

— Какого типа?

— Здесь навалом соломы… — начал Дюран.

Марсель молча слушал. Солому он видел и даже приспособил охапку себе в качестве постели. Много дней до того ему приходилось спать на голой земле.

— Ну вот, — продолжал Дюран, стараясь заинтересовать Марселя. — Сделаем себе оружие из тех железок и встанем у задней двери. Спичка в солому — и все запылает. Этим пидорам придется открыть дверь и выпустить нас. Начнется давка, и в неразберихе мы рванем. У нас будет оружие, и если на пути попадется какой-нибудь фриц — он мертвяк.

— А если они не станут? — спросил Марсель.