Долгая дорога домой

Все оказалось неимоверно легко, потому что никто и мысли не допускал, будто Элен попытается уйти из дома смотреть на прусский парад. Эмиль не знал, что его детям о параде известно, и, если не считать его замечания Розали, что вроде бы на Елисейских Полях накануне суетилась Национальная гвардия, он этому событию особого места в своих мыслях не уделял. Такой сход одновременно гражданских и солдат стал слишком частым явлением, чтобы как-то отдельно переживать, а Эмиль вообще до этого не снисходил. Конечно, он был бы куда как сильнее встревожен, знай, что его средняя дочь задумывает выбраться в город без сопровождения, тем более в день триумфального марша пруссаков, но если не считать его решения самому в этот день остаться дома — намерение, которое было неизвестно Элен и которое само по себе заставило бы ее задуматься о своей выходке, — он параду внимания не уделял.

— У них будет право войти в Париж под развевающимися знаменами, а это достаточно унизительно и без того, чтобы еще на это смотреть, — заметил он в разговоре с Розали за ужином. — Пятно на чести столицы!

И, считая вопрос закрытым, больше об этом не думал.

Элен заранее спрятала плащ, как было условлено, и, надев уличные ботинки, крадучись спустилась по лестнице в прихожую. Услышав, что горничная Арлетта накрывает завтрак в столовой, по коридору скользнула в сторону кухни. Берта трудилась у плиты, но когда Элен заглянула в дверную щель, кухарка как раз скрылась в кладовой, и девочка смогла перебежать кухню и выскочить наружу незамеченной. Жанно ждал у ворот, и Элен, быстро оглянувшись назад, подбежала к нему, и они вместе вылетели на улицу.

— Держи свой плащ! — бросил он шепотом и сунул ей темный узел. — Натяни капюшон и держись ко мне поближе.

Отвернув прочь от дома, чтобы не пришлось проходить под окнами, Жанно припустил быстрым шагом, а Элен побежала за ним, боясь потерять друга в путанице улочек.

— Это же не дорога к Елисейским Полям! — воскликнула она, догнав мальчишку и ухватив его за полу куртки.

— Сперва надо встретиться с товарищами. Идем. — Он нырнул в мощеный переулок, пробежал между домами, вынырнул на другой улице, чуть пошире, и после нескольких поворотов, в результате чего Элен перестала понимать, где она и откуда они пришли, ребята оказались возле высокого доходного дома, с точно такими же домами по соседству.

Жанно прошел под арку, оказавшуюся крытым переходом между двумя зданиями, и издал долгий пронзительный свист, повторив его дважды. Из темноты выглянуло бледное лицо со впалыми щекам и внимательными глазами.

— Жанно?

— Ага. Готовы?

— Кто это с тобой? — Голос прозвучал угрюмо и подозрительно.

— Элен. Она своя.

— Из твоего дома, что ли? — недоверчиво спросил незнакомец. — На черта ты ее притащил? Спятил, что ли?

— Хотела посмотреть парад. Говорю же, она своя.

В темноте кто-то фыркнул, и Элен вздрогнула, когда совсем рядом с ней раздался еще один голос:

— Ну, если ты так говоришь…

— Говорю! — яростно ответил Жанно и обернулся к Элен: — Это мои товарищи, Поль и Мартышка.

Элен всмотрелась в полумрак, пытаясь сопоставить лица с именами, и тот, которого Жанно назвал Мартышкой, нетерпеливо произнес:

— Тогда пошли. Твое — вот.

Он что-то протянул Жанно, а тот кивнул на Элен:

— Ей дай.

Элен почувствовала, как ей в руки суют мешок. Проверив его, она поняла, что в нем гнилые овощи.

— Спрячь, — велел Мартышка, и Элен сунула мешок под плащ.

— Пошли! — шепотом приказал Жанно, и вся четверка, выйдя из темного перехода, двинулась по грязным улицам и переулкам, потом вышла на улицы пошире и наконец — на Елисейские Поля.

Среди фланирующей публики четверо подростков не вызвали никаких комментариев, хотя, кажется, бойцов Французской национальной гвардии было больше, чем гражданских зрителей. Элен держалась поближе к Жанно и его приятелям, которые на дневном свету оказались обыкновенными уличными парнями, голодными и бледными, каким был и сам Жанно в тот, первый, день у ворот.

Четверка проталкивалась и протискивалась между рядами людей, пока наконец не выбралась вперед. Но ребятам все равно пришлось держаться за кордоном Национальной гвардии, отгораживающим мостовую. Элен, стоя между Жанно и каким-то высоким человеком, поняла, что чувствует незнакомый и неприятный запах. Она осторожно огляделась и с ужасом обнаружила, что этот запах, похоже, исходит от нее. Тут она вспомнила про мешок и крепче сжала его под плащом. Еще раз открыла его горловину и тут же зажала сильнее.

— На вот, — сказала она, обращаясь к Жанно. — Ты точнее меня бросишь.

Жанно усмехнулся.

— Наш огневой рубеж, — сказал он, и их четверка с радостным нетерпением стала ждать парада.

Жанно убивал время, иногда изымая из карманов зрителей то платок, то бумажник и складывая их в свои.

В основном парижане остались вне этого триумфального шествия, предпочитая игнорировать нанесенное им пруссаками бесчестие. Чаще всего они, как Эмиль Сен-Клер, проявляли высокомерное презрение к этому мероприятию, но среди тех, кто при осаде вытерпел больше других, кипела ярость от унижения, и Элен видела вокруг себя изможденные злобные лица, готовые глумиться над идущей парадом армией.

Элен ощутила в груди ком страха, когда увидела, как они ждут, и почувствовала, что через толпу сейчас не протолкаться. Что, если будут волнения, как тогда на площади Бастилии? Жанно ей об этом рассказывал, и это звучало волнующе и патриотично — раньше, но не сейчас, когда она оказалась в самой гуще событий и ее обуревал страх. Элен тревожно огляделась, гадая, сумеет ли пробиться прочь до того, как начнутся беспорядки, но страшно было потеряться или быть раздавленной толпой. Наверное, безопасней будет держаться рядом с Жанно, и она вцепилась в его куртку, чтобы не упустить.

— Уже недолго. Слышишь оркестр? — раздраженно бросил он, повернувшись к ней.

И Элен вдруг услышала громкую военную музыку и, несмотря на страх, воспряла духом. Да, она, дочь Сен-Клеров, осмелилась выйти и выразить свое недовольство вторжением пруссаков в Париж.

И пруссаки пришли — под оглушающие звуки труб и барабанов, ведомые молодым офицером и шестью конниками. Лошади шагали по Елисейским Полям, высоко поднимая ноги, а за ними шли войска. Элен смотрела круглыми глазами, как идут солдаты, колонна за колонной. Некоторые верховые держали пики с синими и белыми вымпелами, развевающимися на ветру. За ними шли другие, в светло-синих мундирах, и еще — в парадных белых мундирах и шляпах с перьями, марширующие пехотинцы, и снова кавалерия и лошади, фыркающие от возбуждения.

Элен была заворожена разнообразием и великолепием всех этих мундиров, которые ничего для нее не значили, но вызывали изумление своей пестротой. Несмолкающий шум и многоцветность идущих бесконечным, казалось, потоком колонн: марширующие сапоги, стучащие копыта, звон сбруи — все это ошеломило враждебную толпу, выстроившуюся по обеим сторонам шествия.

Приветственные крики слышались редко — это шла армия вторжения, — но люди смотрели, как колонны сворачивают к площади Звезды и проходят через Триумфальную арку, и в толпе не смолкал гневный ропот. Люди на улицах чувствовали, что их предало собственное правительство, то самое, которое еще даже не вернулось из изгнания. Настроение у народа было зловещее, слышались гневные выкрики, которые тонули в общем реве неодобрения и грохоте, производимом парадом. Элен уловила это настроение и тоже стала выкрикивать — высоким голосом с использованием новых для нее слов, только что перенятых у толпы, но ее оскорбления потонули в грохоте колес проезжающих мимо пушек.

Вдруг возле Элен произошло какое-то движение — это один из ее спутников метнул кочан вонючей капусты и тухлое яйцо в сторону проходящих солдат.

Бросок послужил сигналом, и все трое мальчишек, плюя на последствия, обстреляли ненавистных пруссаков, пятная их принесенной с собой гнилью. Жанно, оскалившись по-волчьи, протянул мешок Элен. Она залезла в него и, вытащив пару гнилых яблок, изо всей силы метнула в проходящих солдат. Несколько стоявших поблизости зрителей встретили это приветственными криками, но тут же стало понятно, что боевой запас достался не пруссакам, а национальным гвардейцам, выполняющим свой мрачный долг, стоя между публикой и завоевателями. Однако крики одобрения не стали тише: в последнее время Нацгвардия не могла похвастаться популярностью среди народа.

Элен в радостном волнении выхватила из мешка еще яблок и повторила броски, один из которых оказался удачным: яблоко попало в затылок национальному гвардейцу, вызвав его гневный рев. Гвардеец обернулся и зашагал к ребятам. Одного взгляда на его пылающую красную рожу для Жанно было достаточно.

— Рвем когти! — крикнул он и схватил Элен, которая в пылу боевой горячки, не заметив, что в кого-то попала, запустила в сторону парада еще одно яблоко.

Жанно потащил ее в толпу, которая расступилась перед ними и поглотила их, отделив от разозленного гвардейца. Высокий мужчина, оказавшийся рядом с Элен, закрыл собой проход, и гвардеец вместо детишек-бродяг, кидавшихся отходами, увидел перед собой разозленных парижан. Признав поражение, он отступил обратно, в сторону мощных тяжеловозов, влекущих по мостовой тяжелые пушки, — грозное напоминание о мощи немецкой армии.

Не зная об этой защите толпы, Жанно лавировал среди людей, таща за собой Элен. Поль и Мартышка рванули в разные стороны.

Но когда Элен и Жанно отбежали, как им показалось, на достаточное расстояние, им преградили путь другие люди, приняв за карманников, и одному из них удалось схватить Элен, не столь ловкую, как Жанно.

— Ну-ну, мадемуазель, куда спешим? Гонятся за тобой, да? Бумажнику кого-то увела, не иначе.

Мужчина держал Элен за запястье на расстоянии вытянутой руки, пытаясь рассмотреть яснее, кого поймал.

— Элен, зубами! — крикнул Жанно из укрытия дверного проема. — За руку его!

Девочка услышала его голос за уличным шумом, и второй раз повторять было не надо. Наклонив голову, она острыми белыми зубами изо всех сил вцепилась в схватившую ее руку. Ощутила вкус крови на языке, услышала возмущенный вопль, и держащая рука разжалась. Элен инстинктивно сплюнула — очень уж был противен вкус его крови, и этот человек снова схватил ее, теперь за плащ. Элен резко вывернулась, плащ остался у него, а девочка нырнула в толпу. Рядом с ней оказался Жанно, и они побежали дальше, пока не выбрались из толпы окончательно и не оказались в безопасности незнакомых переулков.

Поскользнувшись на каком-то мусоре, Элен рухнула в жижу сточной канавы, но Жанно поднял ее на ноги и погнал вперед прежде, чем она успела пожаловаться. А она и не жаловалась, каким-то образом понимая, что, приняв вызов Жанно сбежать в город, она приняла его правила. Грязь и слизь не значили ничего, а вот не попасться — это значило всё!

Элен поспешила следом за Жанно, а он обернулся, и в его глазах мелькнуло уважение к храброй спутнице. Наконец юркнув в какие-то ворота, они в маленьком дворике увидели ожидающих их Поля и Мартышку.

— Ну, вы не торопились, — буркнул Мартышка. — Думал, они вас заловили.

— Это вряд ли, — засмеялся Жанно, но Элен поежилась, вспомнив, как близко были они от поимки.

— Как охота? — спросил Поль. — Я два…

— Потом, — перебил Жанно, глянув в сторону Элен. — У меня все в порядке, позже увидимся.

Элен, у которой даже и мысли не было, будто у ее спутников были иные цели, кроме как продемонстрировать пруссакам свое отношение, смотрела вслед скрывшимся в тень Мартышке и Полю, а потом устало сказала Жанно:

— Я хочу домой. Ты можешь отвести меня домой?

— Да, конечно, — кивнул Жанно. — Пошли.

У Элен еще сердце колотилось и ноги подкашивались, но она поспевала за быстрым шагом Жанно вдоль улиц, очень похожих на те, по которым ее семья шла в день возвращения в Париж. Тогда на них глазели, сейчас никто и внимания не обращал — двое уличных ребятишек, вряд ли что-нибудь хорошее затевающих, но никому не интересных.

Дойдя до квартала получше, Элен начала морально готовиться к тому, что ее ожидает дома: мамины слезы и упреки, а когда домой вернется папа — гнев и, быть может, побои.

Но когда они прокрались во двор через ворота, их встретила не заплаканная мама, а бледная Мари-Жанна и сердитый Пьер, который только что вернулся со своих тщетных поисков пропавшей Элен. Мари-Жанна вскрикнула, увидев девочку без плаща, вымазанную в грязи, с растрепанными, слипшимися, грязными волосами и мазками грязи на лице — там, где она рукой отводила пряди.

Оставив Пьера разбираться с Жанно, Мари-Жанна схватила Элен за руку и грубо, не говоря ни слова, потащила ее вверх по лестнице в кабинет отца, где ее ждали родители.

Глава четвертая

Элен с порога глянула на отца и мать, и сила их гнева заставила ее съежиться и отшатнуться. Руки задрожали от страха. Она думала, что готова предстать перед ними и принять наказание, которому, несомненно, ее подвергнут. Ей и раньше приходилось наблюдать, как сердится отец, но тот гнев ничего общего не имел с этой тщательно сдерживаемой яростью, которую Элен видела перед собой. Когда отец заговорил, голос его был тих, напряжен и куда как страшнее любого крика.

— Как ты посмела? — спросил он. — Как ты посмела ослушаться моих приказов и довести свою мать до слез?

Розали не говорила ни слова. Она лишь смотрела с каменным лицом на дочь, и если Элен рассчитывала на ее милость, то просчиталась.

— Я хотела… — начала она, но, понимая, что все объяснения бесполезны, замолчала.

— Ты хотела… — повторил отец. — Ты. Кто ты такая, чтобы свои хотения ставить выше желаний — нет, приказов — родителей?! Там, — он неопределенным жестом показал на город, — там идет революция. Там люди сражаются и умирают, убивают и грабят. Город набит солдатами, которым ничего не стоит захватить ребенка твоего возраста для собственного удовольствия.

А этот парень, Жанно, как посмел он подвергнуть тебя такой опасности после всего, что я для него сделал?

Элен собрала последние крошки храбрости.

— Жанно меня туда не водил, я ходила сама. Хотела показать пруссакам, что не получится у них просто так прогуляться по Парижу, чтобы мы все это проглотили. Так что я туда пошла и бросила в них несколько гнилых яблок. Пусть знают, что мы не хотим, чтобы они тут были. — Она высоко подняла голову, а так как ее слова были встречены изумленным молчанием, добавила: — А Жанно меня нашел. Я потерялась, и он меня нашел и отвел домой.

Ее не стали бить, как она ожидала, но посадили под арест в мансарде, где стояли лишь железная кровать да ночной горшок. Мари-Жанна раздела Элен, отскребла с головы до ног от грязи, отмыла и расчесала спутанные волосы, после чего вернула отцу. Тот, не говоря ни слова, отвел ее наверх, толкнул в эту комнатку и запер снаружи. Здесь в одиночестве Элен предстояло подумать о своем поведении, сидя на диете из хлеба и воды.

Она не видела второго парада немецких солдат, уходивших из Парижа после двух дней символической оккупации, не слышала о том, что парижские патриоты на коленях отмывали улицы, оскверненные подошвами захватчиков. Она просидела запертой в мансарде целую неделю, после чего ее вернули в семью и обращались с ней так, будто ничего не было.

Но у сестер Элен стала своего рода знаменитостью, и они засыпали ее вопросами об этой эскападе, вздрагивая от сладкого ужаса, когда она описывала сердитое лицо национального гвардейца; плакали от восторга, когда Элен вспоминала, как вцепилась зубами в руку поймавшего ее мужчины. Они требовали описаний парада, гордых марширующих солдат, кавалеристов на великолепных лошадях, пушек, которые тащили сзади, и эти описания с каждым разом становились все более красочными.

Хотя родители никогда больше не возвращались к этой истории, она имела несколько прямых последствий. Во-первых, выяснилось, что Жанно исчез. Отказ Элен его выдать не помог ему, и после получения трепки от Пьера и словесной порки от Эмиля Сен-Клера Жанно был выставлен на улицу со своей тележкой и узелком пожитков, а еще — с куском сыра в бумажке, который сунула ему Берта. Она, несмотря на масштаб его злодеяний, огорчилась, что он уходит.

— А ушел наш парень на самом деле весело, — сказала она однажды Элен, когда та проскользнула к ней в кухню. Регулярно посещать Берту больше не разрешалось, но Элен воспользовалась тем, что мать слегла с головной болью, и прокралась вниз спросить про Жанно. — Сказал, что ему не нравилось тут сидеть как в клетке. Беда в том, что обнаружилось, что он еще и подворовывал.

Элен вскинула глаза в удивлении:

— Подворовывал? У нас?

Кухарка пожала плечами:

— Ничего про это сказать не могу, но когда Пьер его обыскал, то нашел в карманах какие-то мелочи, и объяснить, откуда они взялись, Жанно не смог.

— Бедняга… — вздохнула Элен, представив, как ему снова приходится жить суровой жизнью, добывая себе пропитание в компании Поля и Мартышки.

— Вы за него не волнуйтесь, мадемуазель Элен, — сказала Берта, понизив голос. — Я время от времени подкидываю ему кусок пирога или ломоть сыра, и Пьер тоже присматривает за пареньком. Он очень к нему привязался.

У Элен просветлело лицо.

— Так Жанно сюда приходит? — спросила она. — Вы мне скажите когда, чтобы я могла его повидать.

Берта сразу стала суровой.

— Ни за что, — помотала она головой. — Вы с ним задали нам волнений! Ваш отец тут же вышвырнул бы меня, если бы подумал, что я вам все это рассказала. И вообще вам сюда, вниз, нельзя, вы же знаете. Обеим нам будет несладко, если вас тут поймают. Идите быстро наверх, пока матушка вас не хватилась.

Элен вернулась в уютный теплый класс, где сестры старательно учили стихотворение, чтобы потом прочитать его маме. Элен тоже села, раскрыв на коленях сборник стихов, но мысли её были далеко отсюда. Она выглядывала в окруженный стеной сад, где разрешалось играть ей с сестрами, и думала о Жанно. Он никогда не играл с ними в саду: ему было запрещено заходить дальше двора за кухней, но сейчас и этот двор был для него запретен. Зато у него была свобода Парижа. Его мир — улицы, а Элен обречена на жизнь взаперти, и, несмотря на грязь и голод, которые, как знала девочка, были неизбежны, она завидовала Жанно. Ее тянуло снова с ним поговорить, и она подумала, что раз Берта ни за что не скажет, когда придет Жанно, может, тогда это сделает Пьер? Элен решила, что надо будет попытаться выбрать момент и спросить у конюха.

Такая возможность представилась очень скоро, в день прохладный, но солнечный, когда девочек послали в сад подышать свежим воздухом. Они решили поиграть в прятки. Элен, закрыв глаза, считала до ста, а сестры прятались. Начав их искать, девочка заметила, что дверь между садом и каретным двором приоткрыта. Подумав, не решилась ли Клариса там спрятаться, Элен заглянула, но никого не увидела. Дверь в конюшню тоже стояла открытой, и Элен поняла, что это и есть та возможность, которую она ищет. Воровато оглянувшись, Элен выскользнула из сада, перебежала каретный двор и вошла в конюшню посмотреть, нет ли там Пьера. «Если кто-нибудь спросит, что я тут делаю, — подумала Элен, — скажу, что играла с сестрами в прятки и искала Кларису».

Она тихонько прокралась, заглядывая в незакрытые отделения. Все они были пусты, и Элен дошла до сбруйного сарая в конце конюшни, где и обнаружила Пьера с Жанно.

Она подкралась так тихо, что несколько секунд еще простояла в дверях, пока ее заметили. Жанно, сидя на полу рядом со старой железной печкой, жадно ел с оловянной тарелки хлеб и сыр, а Пьер, сидевший на старой седельной стойке спиной к двери, расспрашивал о случившейся накануне уличной драке.

Жанно поднял голову, чтобы ответить, и уввдел стоящую в дверях Элен, готовую бежать, если что.

— Привет! — сказал он, радостно улыбнувшись.

Пьер резко обернулся и, увидев, что это Элен, вздохнул с облегчением.

— Вам не следует здесь находиться, мадемуазель Элен, — сказал он ворчливо. — Ваш папаша вам задаст за то, что вы снова сбежали.

— Я не сбегала! — возмутилась Элен, подходя к печке погреть руки. — Мы играли в прятки, и я ищу Кларису.

— Ну, так ее тут нет, так что вы лучше возвращайтесь в сад, да побыстрее, пока вас искать не начали, — посоветовал Пьер.

— Но я хочу поговорить с Жанно! — возразила Элен. — Я вас хотела спросить, когда он к вам придет, но уже не надо, раз он здесь.

Она хотела сесть рядом с ним возле печки, но Пьер сварливо буркнул:

— Вы бы тут не садились: платье испачкаете.

Элен, сочтя эти слова мудрыми, осталась стоять.