Помоги проекту - поделись книгой:
«Итак, мы видим, – замечает Т.А. Дегтярева, – что все законы языкового развития, в каких бы ярусах языка они ни проходили, то ли в области семантики словарных единиц, то ли в звуковом строе или грамматике, они обусловлены прежде всего экстралингвистическими факторами, т.е. факторами зависимыми от потребностей общества и от конкретных условий существования этого общества»[41].
Из этой формулировки опять-таки вытекает, что все в языке определяется экстралингвистическими факторами и потребностями общества, которое также целиком и полностью относится к экстралингвистическим факторам.
В этом смысле очень близко к Р.А. Будагову примыкает Ю.Д. Дешериев.
«Все явления, – пишет он, – относящиеся к социальным факторам языка, образуют первую линию, которую можно было бы назвать функциональной, или линией развития функциональной структуры языка, общественных функций языка. Все явления, относящиеся к внутренней структуре языка, образуют вторую линию, которую можно было бы назвать внутриструктурной линией, или линией развития внутренней структуры языка. Эти две линии развития языка с самого начала взаимосвязаны, органически взаимопроникают и переплетаются»[42].
Раздельное рассмотрение внешних и внутренних факторов развития языка Ю.Д. Дешериев также считает методологически недопустимым.
«Изолировать социальное от внутреннеструктурного невозможно, напрасно стараются разъединить их искусственно».
И еще:
«Функциональная линия развития языка является определяющей по отношению к внутренней структуре языка»[43].
Того же мнения придерживается Будагов:
«Общественная природа языка определяет не только условия его бытования, но и все его функции, особенности его лексики и фразеологии, грамматики и стилистики»[44].
«Первоначальной основой, – заявляет далее Ю.Д. Дешериев, движущей силой для языковой структуры служило социальное. Структура языка – порождение социального, продукт общества, речевой практики, результат использования органов звукопроизводства в социальных целях, в коммуникативной функции»[45].
В этих утверждениях Ю.Д. Дешериев ничем не отличается от Ф.П. Филина, Т.А. Дегтяревой, Р.А. Будагова. Вместе с тем в его высказываниях имеются положения, довольно резко отличающие их от взглядов Ф.П. Филина, Р.А. Будагова и др. Дешериев, очевидно под влиянием критики работ Марра, признает, что не все в языке является социально обусловленным и тем самым впадает в противоречие с самим собой.
«Во взаимосвязях между различными социализованными отношениями необходимо различать:
а) социально обусловленные изменения в социализованных отношениях, являющихся результатом социального давления или воздействия социального фактора…
б) структурно обусловленные изменения в социализованных отношениях (
«Данные языков мира показывают, что нет прямой связи между развитием и осложнением структуры общества, с одной стороны, фонологической, морфологической и синтаксической систем – с другой» (с. 71).
«Несмотря на то что в языке все социально – в том смысле, что язык не может ни возникать, ни развиваться вне общества, – единицы и варианты разных уровней не в одинаковой степени являются социально обусловленными. В них следует различать социально обусловленные изменения социализованных отношений и структурно обусловленные изменения социализованных отношений. Так, возникновение каждого слова социально обусловлено, но возникновение отдельных форм слов, отдельных фонем, вариантов фонем обусловлено не непосредственно социальными потребностями, потребностями развития сознания, а через посредство приспособления структуры языка к внутренним законам его функционирования. Эти формы являются продуктом внутренних процессов, обусловлены внутренним взаимодействием языковых элементов» (с. 165 – 166).
«Такие уровни, как фонологический, морфологический, настолько „эмансипировались“, обособились, что проявляют полное безразличие к содержанию языка в целом, отражающему ту или иную сторону современной социальной жизни. Фонемы [а], [б], [в], [г], [д], [е], [ж] и т.д. ведут себя также безразлично по отношению к современной социальной действительности, как и к общественной жизни» (с. 120).
По мнению Дешериева, в языке различаются социализованные и несоциализованные отношения.
«Социализованные отношения – это те отношения, которые социально существенны, осмыслены, социально значимы» (с. 102).
«Несоциализованные отношения во внутренней структуре языка – это те отношения, которые социально не выделены, не маркированы, незначимы» (с. 94).
Однако боясь обвинений в проповеди имманентного характера языкового развития. Дешериев делает крен в другую сторону:
«Спонтанные изменения или структурно обусловленные изменения, распространяясь на социализованные отношения (и сливаясь с ними), сами становятся социализованными» (с. 133).
Во всех этих суждениях обнаруживаются большие противоречия. Каким образом человек, продукт социального развития, начинает производить нечто несоциализованное, подчиняясь самостоятельным законам развития структуры языка? Ведь сама структура языка мертва и недвижима. Ее приводит в движение человек, в действиях которого все социально. Откуда же в структуре языка появляется несоциализованное, которое в дальнейшем приходится подвергать социализации? На этот вопрос в работе Дешериева нет никакого ответа.
Ту же линию проводит в своих работах и Н.С. Чемоданов. Он исходит из известного положения Маркса:
«…сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений»[46].
Отсюда автор статьи делает целый ряд выводов:
«Следовательно, с точки зрения Маркса и Энгельса, все проявления языка есть проявление общественной деятельности человека и продукт этой действительности»[47].
«Формы речевой деятельности индивида определяются уровнем общественных отношений и формами общения конкретной исторической эпохи… Словесное обозначение, которое полагал тот или иной предмет, возникало отнюдь не в результате теоретического осознания предмета созерцающим его человеком… Оно возникало не в силу анализирующей, синтезирующей и т.д. деятельности человека, а как отражение и выражение опыта, накопленного в результате повторяющейся материальной деятельности человека при наличии определенной общественной связи»[48].
В языке возникают классовые различия в употреблении слов-понятий.
«Но и общенародное значение слова-понятия, закрепленное в „обыденном сознании“, как показал Энгельс, есть продукт истории и видоизменяется по мере изменения общественных отношений»[49].
Следует, однако, отметить, что Маркс, определяя сущность человека как совокупность общественных отношений, никогда не делал вывода о том, что этот факт определяет и объясняет в языке все. Допустим, что формы речевой деятельности человека (диалект, национальный язык и т.п.) определяются уровнем общественных отношений. Но этот факт опять-таки не в состоянии объяснить всего того, что происходит в языке.
Если словесное обозначение, которое получал тот или иной предмет, возникало отнюдь не в результате теоретического осознания предмета созерцающим его человеком, а как отражение и выражение опыта, то это искажение высказываний Маркса по этому вопросу.
Маркс никогда не сбрасывал со счета роль анализирующей и синтезирующей деятельности человека. Он писал, что
люди «начинают с того, чтобы
Каким же образом, спрашивается, человек научился теоретически отличать внешние предметы, если он, по Чемоданову, в этом отношении был пассивен?
Утверждение Чемоданова, будто бы общественное значение слова – понятие изменяется по мере изменения общественных отношений, опять-таки основывается на искажении смысла некоторых высказываний Энгельса. Энгельс называл этимологическими фокусами толкование таких слов, как религия, басилевс, латинское rex, царь, семантическое содержание которых действительно было другим в более древние эпохи. Но Энгельс не распространял этого положения на нейтральные слова.
В целом трактовка социальной природы языка в статье Н.С. Чемоданова ничем не отличается от высказываний Ф.П. Филина, Т.А. Дегтяревой, Р.А. Будагова, Ю.Д. Дешериева и др.
В связи с определением языка как сугубо социального явления у некоторых советских лингвистов возникла проблема методов изучения языка. Возникла идея о необходимости изучения языка только методами гуманитарных наук. В.И. Абаев недвусмысленно заявляет, что распространение структурализма в языкознании – это дегуманизация науки о языке. Он обвиняет некоторых наших языковедов в том, что они не распознали, что сущность структурализма – не в системном рассмотрении языка, а в дегуманизации языкознания путем его предельной формализации[51].
«Модернистскому тезису об изучении языка в себе и для себя, – заявляет автор, – мы противопоставляем наш тезис „всякое негуманитарное рассмотрение языка основано на игнорировании его специфики, а поэтому является внелингвистическим“»52].
Нетрудно сделать вывод, что многими советскими языковедами социальное понимается как внешнее по отношению к языку. Отсюда делается вывод, что все в языке определяется потребностями мышления и историей общества.
Когда заявляют, что функциональная линия развития языка является определяющей по отношению к внутренней структуре языка, то смешивают два вопроса, требующие специального разъяснения. По мнению этих теоретиков социального, «создавать значит определять». Но это далеко не одно и то же.
Вряд ли кто будет спорить по поводу того, что человек предмет социального развития общества и что человек создает язык. Действительно, все, что есть в языке, создано человеком. Но можно ли сказать, что социальная природа языка все в нем определяет?
Если социальная природа определяет в языке все, то она тем самым превращается в самостоятельную творческую силу, но в действительности это не так. Социальная природа языка сама является зависимой. Прежде всего следует заметить, что язык обслуживает общество абсолютно во всех сферах человеческой деятельности. Следовательно, в языке отражаются не только законы общества, но и законы природы. Смешение этих законов марксизм считает недопустимым.
Если человеческий язык отражает и законы общества и законы природы, то социальная природа языка уже не может определять в языке все. Законы природы отражаются в языке вполне объективно, а не в зависимости от того, как человек хочет их себе представить. Законы природы человек не может отразить каким-то особым социальным способом и получить результаты, не соответствующие действительности. Человек в данном случае зависит от законов природы и они являются определяющими.
Структура языка отражает отношения между предметами и явлениями материального мира, которые существуют независимо от сознания человека и независимо от общественных потребностей человека. Напрашивается вывод, что сама социальная обусловленность структуры находится в зависимости от чего-то другого и не является самодовлеющей.
Не следует также забывать, что человек не только общественное существо, но и биологическая особь, подчиняющаяся законам организации и развития живых организмов. Вряд ли следует называть эти законы законами социальными. Ведь социально то, что создается обществом и зависит от общества. Законы природы, которым подчиняется человек, и особенности человека как живого организма существовали задолго до того момента, когда начали появляться человеческие общества. Способность есть, пить, спать и утомляться не зависит от существования общества и никакими общественными законами не определяется.
В языке очень многое зависит от особенностей чисто биологической организации человека. Биологическая наука давно установила, что чисто биологические возможности человеческого организма далеко не безграничны. Они имеют определенные физиологические ограничения. Самое интересное состоит в том, что эти физиологические ограничения не могут быть устранены, так как это неизбежно привело бы к нарушению жизнедеятельности человеческого организма. Подобные перегрузки неизбежно вызовут определенную реакцию, которая выразится в исчезновении следов полученных впечатлений или забываемости, или в появлении признаков утомления, затрудняющих дальнейшую работу человеческого организма.
Человеческий организм отнюдь не безразличен к тому, как устроен языковой механизм. Он старается определенным образом реагировать на все те явления, возникающие в языковом механизме, которые недостаточно соответствуют определенным физиологическим особенностям организма. Таким образом, возникает постоянно действующая тенденция приспособления языкового механизма к особенностям человеческого организма, практически выражающаяся в тенденциях более частного характера.
Биологическими особенностями человеческого организма объясняется тенденция к экономии языковых средств, проявляющаяся в самых различных языках мира. Человеческий организм противится чрезмерной детализации. Отсюда относительно ограничены системы фонем, падежей, глагольных времен. Результатом действия этой тенденции является стремление к облегчению произношения, проявляющееся в самых различных его видах (ассимиляция, упрощение групп согласных, редукция гласных в безударных слогах и т.п.).
Существуют определенные биологические законы восприятия окружающего мира. Наиболее ярким проявлением этих законов является типизация. Человек никогда не мог бы отразить окружающий мир, если бы его мозг отражал этот мир хаотически. Человеческий мозг определенным образом типизирует действительность, учитывая объективно существующие общие черты различных предметов и явлений. Довольно ярко эта тенденция проявляется в языке (выделение частей речи, возникновение систем словообразования и т.п.). Каждый язык стремится к созданию типового однообразия. Оно сказывается в создании рядов звуков с одинаковой артикуляцией, сведении структурного многообразия слогов к сравнительно немногим типам слогов, создании определенного порядка слов, типа ударения. Сюда же относятся такие явления, как тенденция к выражению разных значений разными формами и тенденция к выражению одинаковых или близких значений одной формой.
Огромное значение в образовании слов языка имеют различные ассоциации, вызывающие образование одних слов по сходству с другими, ср. нем. Schlange ʽзмеяʼ и Schlange ʽочередьʼ, рус.
Е.Д. Поливанов совершенно прав, когда он говорит, что
«язык есть явление психическое и социальное; точнее, в основе языковой действительности имеются факты физического, психического и социального порядка; отсюда и лингвистика, с одной стороны, является наукой естественноисторической (соприкасаясь здесь с акустикой и физиологией), с другой стороны – одной из дисциплин, изучающих психическую деятельность человека, и, в-третьих, наука социологическая»[53].
Истинно материалистический подход к явлениям языка должен учитывать сложность его природы. Выше уже говорилось о том, что многие лингвисты, стремясь доказать, что язык сугубо социальное явление, тем не менее вольно или невольно связывают социальное с внешним, с историей общества. Однако между социальной потребностью и историей общества имеются очень разительные несоответствия.
В языке существуют процессы, связанные с необходимостью улучшения языкового механизма. Сюда относятся проявления таких тенденций, как тенденция к устранению избыточных свойств выражения, тенденция к устранению форм, утративших функции, тенденция к устранению языковых элементов, имеющих незначительную нагрузку, тенденция к употреблению более экспрессивных форм, устранение чрезмерной полисемии слов, приводящей к тому, что его значение становится нечетким и т.д. Вряд ли кто будет оспаривать тот факт, что стремление улучшить языковой механизм связано с социальными потребностями в общении. Однако все эти процессы невозможно связать с какой-либо конкретной историей общества.
Различение в языке временных планов – плана настоящего, прошедшего и будущего – несомненно вызвано потребностями общения, но возникновение этих различий нельзя привязать ни к какому конкретному факту истории данного общества и тем самым объяснить появление этих различий каким-либо конкретным фактом, поскольку появление этих различий могло быть результатом обобщения огромного человеческого опыта, для которого отдельные исторические факты ровным счетом ничего не значат. Кроме того, многое в языке возникло в такие отдаленные эпохи, о которых историки не располагают никакими конкретными сведениями.
Если все в языке определяется обществом, то отсюда можно сделать совершенно неправильный вывод, что все в языке определяется общественными законами. Это далеко не так. Язык устроен таким образом, что не все его компоненты способны отражать историю общества.
Общеизвестно, что лексика является наиболее чувствительным элементом языка. Все изменения, происходящие в обществе, могут отразиться в лексике языка. Однако и лексика требует дифференцированного подхода. Наряду с такими словами, как
Лексика языка отражает массу явлений, предметов, а также их признаков, которые на протяжении многих тысячелетий не подвергаются сколько-нибудь существенным изменениям. Возьмем, к примеру, такие явления, как способы протекания действия. Действие может быть длящимся, закончившимся, мгновенно совершающимся, многократным, связанным с постепенным накоплением качества и т.п.
История языков явно показывает, что на протяжении веков могут меняться различные средства их выражения и то вне какой-либо зависимости от истории общества. Сущность же самих способов протекания действия остается неизменной на протяжении многих тысячелетий. Человек создает не только слова, но и различные способы связи между словами, определенные средства этой связи. Каждый язык нуждается в выражении таких связей, как принадлежность или определенное отношение одного предмета к другому предмету, местонахождение одного предмета внутри другого предмета, движение к другому предмету или движение во внутрь другого предмета или из внутренней части предмета, от поверхности предмета и т.д. Все эти отношения совершенно не зависят от состояния самого человеческого общества и его истории.
И в самом деле, как такое отношение, как местонахождение внутри другого предмета может зависеть от смен общественно-экономических формаций, от революций и вообще от различных происшествий, происходящих в обществе. Невольно вспоминается очень странное заявление Ф.П. Филина:
«Толчком к изменениям всегда являются те или иные общественные причины»[54].
Ю.Д. Дешериев в одной из своих работ пишет:
«…Язык как социальное явление не может существовать и функционировать без человеческого фактора… социализованные отношения в структуре языка, „обязанные человеческому фактору“ своим происхождением и функционированием, являются определяющими природу языка… Поскольку речевая деятельность всегда социально мотивирована, то изменения в структуре и элементах языка социально обусловлены»[55].
Дешериев, однако, забывает при этом поставить вопрос, всегда ли так называемая социальность является достаточной определяющей и разъясняющей силой. Мы, конечно, можем объяснить сильное диалектное дробление языка как результат влияния специфической общественной структуры общества, но во многих случаях социальность превращается в совершенно пустую и ничего не объясняющую фразу, которая ровным счетом ничего не объясняет.
Из истории русского языка известно, что система прошедших времен в русском языке некогда была более богатой и включала следующие времена: аорист, имперфект, перфект и плюсквамперфект. Она была социально обусловлена, поскольку была создана и принята обществом. С течением времени эта система была коренным образом перестроена. Исчезли такие прошедшие времена, как имперфект, плюсквамперфект и аорист. На базе старого перфекта было создано так называемое
Следует также иметь в виду, что звуки человеческого языка, взятые сами по себе, в отрыве от закрепленных за отдельными звуками комплексов значений, не обладают способностью к отражению. Язык, лишенный значений, представляет мертвую языковую материю, которая ни на что не указывает, ничто не обозначает, ни с чем не соотносится и ничего не говорит нам об окружающем нас мире. Поэтому всякого рода изменения звуков и их сочетаний не отражает никаких особенностей человеческого бытия. Это область звуковой техники, имеющая собственные законы. Искать здесь связи между языком и обществом в плане отражения бытия людей, различных социальных, экономических и культурных сдвигов и других общественных изменений – значит заниматься каким-то странным и совершенно бесполезным делом.
Некоторые советские лингвисты очень боятся всякого рода утверждений о наличии в языке так называемых имманентных законов. Вот что пишет по этому поводу Ф.П. Филин:
«Признание полной независимости языка от общества (уподобление его „естественному порождению“, своего рода биологическому феномену, имманентной саморазвивающейся системе и т.п.) представляет собой философский идеализм, научная несостоятельность которого доказана марксизмом-ленинизмом»[56].
«Внутренняя слабость концепций, – замечает В.З. Панфилов, – в основе которых лежит принцип имманентности, абсолютной независимости знаковой системы того или иного рода состоит в том, что этот принцип находится в явном противоречии с основным понятием семиотики – понятием знака. Сущность знака, его основная функция заключается в том, что он представляет, замещает нечто, находящееся вне этого знака и той знаковой системы, которая была бы замкнута на саму себя и компоненты которой ни с чем не соотносились бы вне ее»[57].
Основанием этой аргументации является утверждение о невозможности существования в языке имманентных законов, поскольку компоненты языка соотносятся с тем, что находится вне его. Но в действительности такой импликации нет, поскольку в языке есть сферы, совершенно индифферентные к тому, что происходит в обществе. Имманентные законы как раз и проявляются в этих сферах.
Фонетические изменения подчинены особым имманентным законам, управляющим изменениями звуков, многие изменения в морфологической структуре языков обязаны возникновению ассоциаций, подчиняющихся определенным законам человеческой психики. И вместе с тем мы на каждом шагу сталкиваемся с тем фактом, как различные слова указывают на определенные явления и предметы окружающего нас мира. Одно здесь не исключает другого. Суеверная боязнь имманентности, наблюдаемая в среде некоторых наших лингвистов, просто свидетельствует о непонимании того, что в действительности происходит в языке.
Стремление непременно связать социальность языка со способностью языка отражать все то, что происходит в обществе, явно навеяно вульгарно-социологическими идеями Марра и упорно продолжает существовать в настоящее время.
Из стремления превратить социальное в самостоятельную определяющую силу вытекает и другой существенный порок теории социальности. Совершенно не учитывается роль индивида. Дешериев даже заявляет:
«Сущность социальности в языке заключается, во-первых, в том, что ни одно предложение, ни одно словосочетание, ни одно слово, ни одна морфема не могут быть созданы одним человеком для самого себя, а могут быть созданы двумя и более членами коллектива в процессе их совместной трудовой и речевой деятельности»[58].
Такое заявление не соответствует действительности. Каждое слово и каждая форма создаются вначале каким-нибудь отдельным индивидом. Это происходит оттого, что создание определенного слова или формы требует проявления инициативы, которая в силу целого ряда психологических причин не может быть проявлена всеми членами данного общества. Марио Пей справедливо замечает:
«…мы можем предполагать, что общее принятие (common acceptance) символа осуществляется скорее через процесс возникновения индивидуальной инновации и ее постепенного распространения, а не как акт массового творчества»[59].
Отсюда следует, что социологизованная масса людей сама непосредственно никогда не создает языка. Каждое новшество в языке, в его фонетическом строе, в морфологической и синтаксической его структуре создается отдельными индивидами. Общество только в дальнейшем распространяет и делает вновь созданное общим достоянием всего народа. В этом состоит вся его определяющая сила. Однако при изучении природы социального совершенно недопустимо смешивать те импульсы, которыми руководствовался индивид при создании новшества и социальными потребностями массы народа.
Было бы наивно думать, что индивид при создании инновации всегда выполняет определенный социальный заказ. Так могут думать только вульгарные социологи. Индивид чаще всего руководствуется своими личными, индивидуальными интересами, совершенно не заботясь о том, будет ли созданное им новшество в дальнейшем подхвачено всем народом. Когда-то русское слово
«язык это категория социальных явлений, отражающих в своем оформлении строй, смысл и устройство хозяйственной общественной жизни не индивидуума, а человеческого коллектива»[60].
Если материалистически подходить к проблеме, что определяет структуры языка, то следовало бы сказать, что это определение слагается из действий многих факторов. В образовании структуры языка одновременно участвуют факторы индивидуальные, социальные и биологические. Учитывая эти соображения можно легко сделать вывод, что социальная природа языка не является такой всемогущей силой, которая определяла бы в языке абсолютно все. А между тем некоторые наши лингвисты и философы хотят представить ее именно в этой роли. Значение социальной функции языка совершенно определенно гипостазируется.
Стремление к гипостазированию социальной функции языка имеет определенные причины. Прежде всего оно подчинено определенной методологической установке, сущность которой сводится к следующему:
Гипостазирование часто выступает как средство противопоставления неомарристского течения структурализму. В.И. Абаев обвинял структуралистов в отказе от исторической точки зрения, явившейся величайшим завоеванием науки первой половины XIX в.[61]. Таким образом, структурализм определяется как антимарксистское течение в языкознании, а гипостазирование социальной природы языка как выражение подлинного марксизма.
Возникает вполне законный вопрос, есть ли необходимость в таком гипостазировании. Классики марксизма явно не одобряли гипостазирование как метод изучения общественных явлений. Показательным в этом отношении является письмо Энгельса Йозефу Блоху от 21 [– 23] сентября 1890 г.:
«Я определяю Ваше первое основное положение так: согласно материалистическому пониманию истории в историческом процессе определяющим моментом
Проблема языкового знака и значения
Среди необычайно большого количества высказываний по поводу языкового знака можно выделить три основные точки зрения.
В истории советского языкознания существовало мнение, которое отрицало какую бы то ни было знаковость слова. Знаковая теория слова вообще рассматривалась как идеалистическая. Особенно ярко эта точка зрения выражена в ранних работах Л.О. Резникова:
«В области языкознания агностицизм находит свое выражение главным образом в знаковой теории языка. Диалектико-материалистическое учение о языке, основанное на принципах марксистско-ленинской теории отражения, требует решительной критики этой разновидности агностицизма»[63].
«Знаковая теория, – пишет он далее, – в той ее форме, которую мы здесь рассматриваем (т.е. трактующая язык как систему произвольных знаков), есть в сущности своей идеалистическая теория. Она глубоко антинаучна. Она служит средством проникновения в область лингвистики вреднейших агностических взглядов. Поэтому ее необходимо раскритиковать и отвергнуть»[64].
В чем же состоит вред этой теории? Л.О. Резников далее поясняет:
«Положение, что язык есть непосредственная действительность мысли, и утверждение, что язык является только системой знаков, с точки зрения последовательного материалиста неприемлемы. Знаковая теория языка основывается либо на выключении значения из состава слова и сведения слова только к звучанию, либо на отрицании отражения предмета в значении слова. В обоих случаях получается разрыв между языком и предметной действительностью, неизбежно ведущей к агностицизму…
Прежде всего следует указать, что признание слова только знаком предмета или явления неминуемо ведет к иероглифической теории познания или еще дальше – к кантианству и феноменализму (или уже заранее предполагает их в качестве своих философских предпосылок). Так как в состав слова входит его значение, в значении слова содержится понятие, а понятие является отражением предмета, то совершенно недопустимо рассматривать слово в целом как знак предмета. Этот последний взгляд логически неизбежно приводит к утверждению того, что понятие также является отнюдь не образом, но лишь знаком внешнего предмета, т.е. приводит к чистейшему агностицизму.
Гениальное ленинское обоснование теории отражения и критика кантианства и теории иероглифов идейно вооружают нас для разоблачения подобных агностических взглядов в области лингвистики» (там же).
По мнению Резникова, слово нельзя признать и знаком понятия. Признание слова знаком понятия имеет своей предпосылкой признание слова явлением чисто фонетическим, не включающим в себя с необходимостью никакой семантики (понятийного смысла) (см. там же).
«В действительности же всякое слово всегда содержит в себе, как свой необходимый момент, внутренний смысл, значение, понятие. Без него слово – это не слово, а пустое бессмысленное звукосочетание. Игнорирование в слове его значения означает вместе с тем игнорирование общего понятия как объективного отражения действительности» (с. 30).
Исследователь приходит к выводу, что слово необходимо рассматривать как единство звучания и значения – понятия. А так как значение является отображением действительности, то ясно, что слово ни в коем случае нельзя рассматривать ни как знак предмета, ни как знак понятия. Слово в действительности является обозначенным понятием, т.е. обозначенным отражением действительности. Далее Резников пытается охарактеризовать каждую из двух сторон слова, т.е. звучание и значение. По его мнению, следует отвергнуть отождествление слова с предметом (см. с. 30).
«…Значением слова является не предмет, а его отражение в человеческом сознании. Значением слова является понятие» (с. 32).
Были и другие попытки критики знаковой теории.
Р.А. Будагов в целом отрицает данную теорию:
«…Любой национальный язык – это не только определенная система обозначений, но и результат своеобразного отражения всей деятельности людей, говорящих на данном национальном языке… Концепция знаковой природы языка необычайно обедняет природу национальных языков, а следовательно, и лингвистику, науку об этих языках»[65].
Пытаясь объяснить, почему знаковая концепция национальных языков резко обедняет возможности самих этих языков, он ссылается на высказывания Э. Бенвениста о том, что семиотика совершенно не интересуется отношением языка к действительности, к реальному миру, в котором живут люди[66].
«Изучать систему языка ради самой этой системы, одновременно не интересуясь, как с ее помощью ориентируются люди в окружающем их мире – это действительно отказаться от самого главного в лингвистике… Если значение слова – это неотъемлемая часть слова, входящая в него органически, если без значения нет и самого слова, то, следовательно, слово не может быть простым знаком»[67].
Поделиться книгой: