Помоги проекту - поделись книгой:
Некоторые современные защитники Н.Я. Марра – В.И. Абаев, Р.А. Будагов, P.Р. Гельгардт, Ф.П. Филин и др. – утверждают, что хотя Марр и ошибался, но он совершенно правильно ставил проблемы, якобы, в полном соответствии с духом новой революционной эпохи[24]. Однако эти защитники Марра совершенно забывают ту простую истину, что сама правильная постановка проблемы и вопросов невозможна без правильного понимания самого предмета исследования. При плохом знании предмета и сама постановка вопроса может быть неправильной и совершенно необоснованной.
«Структура языка, – замечает Ю.Д. Дешериев, – порождение социального, продукт общества, речевой практики, результат использования органов звукопроизводства в социальных целях, в коммуникативной функции»[25].
Малосведущему читателю эта формулировка может показаться вполне марксистской. На самом деле она крайне узка и ограничена, так как она не учитывает массы факторов, среди которых немаловажную роль играют чисто биологические факторы.
Одно время в советском языкознании шел длительный спор о возможности чисто синхронного подхода к изучению языковых явлений, как это практикуют, например, структуралисты или составители описательных грамматик различных языков. Были лингвисты, которые разделение синхронии и диахронии считали совершенно недопустимым. Представителей другой точки зрения они обвиняли в отступлении от марксизма.
Однако такая критика не имела под собой достаточных оснований, да и сам спор этот был по существу беспредметным, так как изучение языка в синхронном плане использует одну его очень важную онтологическую особенность. Язык, конечно, исторически изменяется и развивается, но это движение совершается на тормозах, поскольку в языке существует довольно сильная тенденция сохраниться в состоянии коммуникативной пригодности. Именно это свойство языка дает возможность исследователю без особого ущерба мысленно отвлечься от фактора исторического развития и изучать язык в плане относительной статики. Таким образом, синхронный подход имеет лингвистическое обоснование.
Рассматривая праязыковые схемы, С.Н. Быковский приходит к выводу, что эти построения несостоятельны и неубедительны. Они противоречат фактам, так как восстанавливаемые теоретические признаки праязыка оказываются по обилию звуков богаче современных, т.е. они более развитые, чем современные языки[26].
По мнению критика, богатство звуков свидетельствует о развитости языка. Чем больше в языке звуков, тем более развит язык. Такое утверждение совершенно очевидно свидетельствует о том, что критик никогда в своей жизни историей языка не занимался. Между развитостью языка и количеством находящихся в нем звуков нет причинной зависимости.
Существуют развитые современные языки, характеризующиеся небольшим количеством фонем, напр. финский. Существуют также языки с необычайно богатой системой фонем, но не относящиеся к числу развитых языков. В истории языков очень часто наблюдается, когда словарный состав языка увеличивается, совершенствуется его синтаксис, но количество содержащихся в нем фонем резко уменьшается.
Р.А. Будагов ставит вопрос: правомерно ли отождествлять внешние законы с законами социальными, а внутренние с законами имманентными? Так называемые внутренние законы языка, по его мнению, тоже социально обусловлены и лингвист-марксист не может их считать имманентными[27]. В дальнейшем выясняется, что под социальной обусловленностью языка Будагов одновременно понимает зависимость возникновения конкретного языкового факта от конкретного социального фактора. Например, устранение конечной позиции глагола, характерной для латинского языка, под влиянием традиции записывать тексты в эпоху старофранцузского языка.
В данном случае правомерность такого понимания социальной обусловленности уже сомнительна, так как огромное количество языковых фактов невозможно связать с действием какого-либо конкретного социального фактора, не говоря уже о том, что многие языковые явления создаются в течение целых эпох.
Такая же неясность наблюдается и в критике утверждения в языке так называемых имманентных законов. Имманентных законов в языке не существует.
«Внутренняя слабость концепций, в основе которых лежит принцип имманентности, абсолютной независимости знаковой системы того или иного рода, состоит в том, что этот принцип находится в явном противоречии с основным понятием семиотики – понятием знака. Сущность знака, его основная функция заключается в том, что он представляет, замещает нечто, находящееся вне этого знака и той знаковой системы, к которой он принадлежит»[28].
Знак действительно замещает нечто, находящееся вне языка. Однако В.З. Панфилов никак не может признать, что язык в то же время создает сферы, в которых начинают действовать имманентные законы. Для всех языков характерно разрушение конца слова, но эту тенденцию совершенно невозможно соотнести с чем-то внешним, существующим за пределами языка. Нельзя ни с чем внешним соотнести законы дистрибуции фонем в языке и т.д.
Плохое знание предмета может также отразиться на критике лингвистических теорий, объявляемых антимарксистскими.
Существует точка зрения, полностью отвергающая знаковость языка. Советский философ Л.О. Резников в свое время писал:
«Знаковая теория языка в сущности своей идеалистическая теория… Она антинаучна и реакционна… Так как содержанием слова является понятие, то признание слова в целом знаком предмета логически неизбежно приводит к утверждению того, что понятие также является отнюдь не отображением, но лишь знаком внешнего предмета, что приводит к чистейшему агностицизму»[29].
Вряд ли критик знаковой теории выступает в данном случае как материалист.
Общение людей вообще невозможно без знаков. Для того чтобы мысль одного человека стала достоянием другого она должна быть при помощи звуковых знаков облечена в чувственно воспринимаемую форму. Без знаков нет общения. Естественно, что каждый словесный знак должен представлять соединение звуковой материи со значением, так как звуковой комплекс, лишенный значения, не может выступать в роли знака. Значение необходимый атрибут знака.
Что же в таком случае приводит в негодование критиков знаковой теории? А приводит их нематериалистическое отождествление значения с понятием. По мнению этих критиков, если значение-понятие соединяется с звуковым комплексом в слове-знаке, то само понятие также превращается в знак. Отсюда следует вывод о непознаваемости действительности, поскольку всякий знак условен.
Когда значение соединяется в слове со звуковым комплексом, то никакой опасности превращения понятия в знак в действительности не происходит. Значение только соотносит звуковой комплекс с предметом, вместе с тем указывая на определенное понятие. Отражает окружающий мир понятия.
Слово его может отражать только через указание на понятие. Поэтому связь понятия со словом-знаком не может сама по себе превратить понятие в знак. Только незнание свойств изучаемого объекта могло породить критику знаковой теории слова.
Наиболее часто встречающийся недостаток критики заключается в отождествлении аспекта исследования и теории познания. Структуралистов иногда обвиняют в том, что в своих работах они исследуют явления языка в отрыве от истории говорящего на этом языке народа. При этом бывает неясно, что подвергается критике: общая теория познания, которой придерживается ученый, или он обвиняется за то, что исследует языковые явления в определенном аспекте, не предусматривающем установление связи этих явлений с историей общества. Но ведь аспект исследования может такую связь и не предусматривать. Если изучаемое явление определяется внутренними закономерностями языковой системы, то такой связи может и вообще не быть. Обвинять в узости аспекта исследования автора подобной работы можно в том случае, когда он начинает отождествлять узкий аспект исследования с общей теорией познания.
Материалистический подход к явлениям природы и общества лежит в основе любой науки. Отсюда можно сделать вывод, что материалистический подход к явлениям природы и общества и наука связаны между собой самым тесным образом. В истории нашей науки выдвигалось немало всякого рода общеметодологических положений, но некоторые из них утратили в настоящее время какое бы то ни было значение и это произошло потому, что подход к явлениям природы и общества, на котором они основывались, оказался нематериалистическим.
Часто задают вопрос, а что такое методология и чем она отличается от методов научного исследования. Методология всегда содержит некоторую сумму теоретических высказываний об общих свойствах изучаемого объекта и об особенностях его исторического развития. Применительно к языкознанию примером общеметодологических положений могут быть: язык – исторически развивающееся явление, язык – явление общественное, язык имеет собственные внутренние законы, хотя и тесно связан с обществом, различные стороны языка развиваются неравномерно, язык – это своеобразная система систем, языку свойственны так называемые диалектические противоречия, между развитием формальной стороны языка и развитием мышления могут быть расхождения, тенденции развития в языке противостоит тенденция к сохранению существующего, язык в известной мере зависит от физиологических особенностей человеческого организма, система языка не может быть абсолютно выдержанной и абсолютно непротиворечивой и правильной системой и т.п.
Общая методология науки сама по себе не может рассматриваться как ключ ко всякого рода научным открытиям, но она обладает свойством направлять и корригировать научные исследования. Эту ее роль можно сравнительно легко понять при рассмотрении приводимых нами ниже примеров.
Структуралисты обычно ставят знак равенства между логической доказательностью и сущностью предмета или явления. Но это положение фактически не согласуется с принципами марксистской философии и марксистского диалектического метода.
Логически правильные утверждения, относящиеся к области самой логики (и математики), в свою очередь поддаются содержательным (вещественным) интерпретациям. Но правильные по своей логической форме связи могут иметь место, разумеется, и в случае умозаключений, построенных на заведомо неверных посылках (соответственно неверными будут и полученные результаты). Могут создаваться и непротиворечивые, т.е. логически правильные теории, не отражающие, однако, объективной действительности. Отсюда следует, что класс логически правильных структур мышления и их элементов, истинных в содержательном смысле, и класс всех истинных научных теорий совпадают, но класс логически правильных суждений, умозаключений и теорий, вообще говоря, шире класса истинных утверждений. Поэтому логическая правильность содержания мышления – необходимый, но недостаточный признак его истинности.
Можно привести немало примеров, когда логическая непротиворечивость теории соединяется вместе с тем с ее несостоятельностью. Нельзя сказать, что теоретическая концепция марризма сама по себе была совершенно не логична. Она содержала постулаты, логически между собою связанные. Если язык надстройка, то он классовый, поскольку всякая надстройка классова, если смена надстройки связана со сменой общественной формации, то и развитие языка отражает смены общественных формаций, если ликвидация надстройки представляет скачок в новое состояние, то и развитию языка свойственны такие же стремительные скачки и т.д. Может быть сделан вывод, что логическое следование какого-либо суждения из других еще не решает вопрос об объективной истине, оно обеспечивает только логическую правильность. Если же мы выводим наши суждения из суждений, истинность которых уже доказана, выводное суждение само становится достоверным. В приведенном случае исходное суждение – язык надстройка – было неверным.
Провозглашение взаимозависимости элементов языковой системы является, как известно, одним из краеугольных камней структурной лингвистики. Однако полностью это положение ничем не доказано. Если в области грамматического строя изменение числа наклонений не производит никаких сдвигов в системе предлогов, то и в звуковой системе уменьшение числа гласных может не произвести никаких изменений в системе аффрикат.
Некоторые советские лингвисты, в особенности Ф.П. Филин, Т.А. Дегтярева, Р.А. Будагов и др.[30], утверждают, что все изменения в языке имеют внешние стимулы. Язык необходимо изучать в неразрывной связи с историей общества.
С точки зрения общей методологии такие утверждения нельзя считать правильными.
«Во-первых, – замечает В.А. Звегинцев, – изучение языка не может быть ограничено только историческим аспектом. Во-вторых, изучая язык и историю народа в тесной связи друг с другом, нельзя забывать о специфике закономерностей развития, свойственных, с одной стороны, языку, а с другой стороны, носителю этого языка – народу»[31].
Следует также иметь в виду, что изменяться язык может не только благодаря действию внешних импульсов. Часто изменения вызываются сугубо внутренними причинами. Интересно было бы знать, в результате каких внешних импульсов устанавливаются в языке определенные закономерности дистрибуции фонем или выравнивание форм по аналогии.
Г.К. Ципф исследовал закономерности, связанные с частотностью различных языковых явлений. Он установил некоторые, довольно любопытные закономерности, например, зависимость частотности употребления слова от его длины: наиболее короткие слова чаще употребляются в речи[32]. От частоты употребления слово может сокращаться. Сходные закономерности наблюдаются и в употреблении фонем: труднопроизносимые и сложные фонемы употребляются значительно реже, чем легкопроизносимые, например, глухие смычные встречаются реже, чем звонкие, долгие гласные – реже, чем краткие (Там же, с. 77). При изменении звуков менее сложные фонемы могут сохраниться. Ни один звук не может иметь стопроцентной частотности (см. с. 85).
Любая фонема станет лишней, если ее будет содержать каждое слово. Каждая фонема должна иметь верхний порог терпимости. Если она перейдет этот порог, то она будет ослабевать (см. с. 111). Где здесь внешние импульсы?
Таким образом, методология науки известным образом направляет развитие науки, но действительные достижения науки в свою очередь обогащают и совершенствуют методологию науки. Иначе и быть не может. Любое общеметодологическое положение должно основываться на знании действительных свойств изучаемого предмета или явления. При отсутствии этого условия само общеметодологическое требование становится порочным и несостоятельным. Рассмотренные выше общеметодологические положения типа «Всякое изменение в языке определяется внешним импульсом», «Слово не является знаком» и т.п. не отражают знаний о действительных свойствах изучаемых предметов и явлений, не являются результатом материалистического подхода к этим предметам и явлениям.
Чем сильнее развита данная наука, чем больше она содержит действительно правильных сведений о результатах свойств изучаемых предметов и явлений и об особенностях их исторического развития, тем более совершенной и действенной оказывается методология науки. Методология науки, конечно, включает в себя все основные положения марксистско-ленинской философии, имеющие общеметодологическое значение, а также и разные общеметодологические суждения о различных свойствах изучаемых предметов и явлениях, которые способствуют осуществлению материалистического подхода при изучении этих предметов и явлений. Было бы неправильно делать вывод, что все эти суждения как бы отрываются от основных положений марксистско-ленинской философии. Наоборот, они тесно с ними связаны, поскольку являются результатом материалистического подхода к явлениям природы общества, а материалистический подход к предметам и явлениям природы и общества – один из краеугольных камней марксистско-ленинской философии.
В каком же отношении находится метод к общей методологии? Метод прежде всего – известная совокупность научно-исследовательских приемов. Например, сравнительно-исторический метод включает в себя целую совокупность приемов, ставящих своей целью изучение истории слов, форм, значений, словосочетаний и предложений. Даже в тех случаях, когда метод в сущности имеет одну и ту же цель и направленность, например, изучение истории конкретного языка при помощи сравнительно-исторического метода, методика исследования применительно к различным сторонам языка и конкретные научно-исследовательские приемы не будут одинаковыми. Формальная реконструкция архетипов требует применения определенного комплекса научно-исследовательских приемов, однако эти приемы нельзя механически применять к изучению синтаксиса. Реконструкция синтаксических архетипов имеет свою специфику. Следует также отметить, что эти приемы оказываются совершенно непригодными для реконструкции архаических значений слов.
Метод в отличие от общей методологии всегда предполагает более узкую форму исследования, например, сравнительно-исторический метод, метод лингвистической географии, структурные методы. Точнее, он всегда связан с определенными аспектами изучения языка.
Сам метод не входит в общую методологию науки, но связан с ней самым тесным образом. Метод, как и методология, тесно связан с наукой и ее достижениями. Примером может служить современное состояние сравнительно-исторического метода. Если младограмматики использовали главным образом приемы, обеспечивающие реконструкцию звуков, слов и их форм, то современный сравнительно-исторический метод широко использует данные ареальной лингвистики, типологии, топонимики и т.п.
Каждый метод предполагает наличие знаний об объекте исследования. Теоретическая база метода должна основываться на познании действительных, а не вымышленных свойств объекта. Если эти свойства искусственно придуманы, метод становится ложным и научно несостоятельным. Основой каждого конкретного лингвистического метода является какой-нибудь специфический и особый аспект языка, изучение которого предполагает создание известной суммы специфических научно-исследовательских приемов и методики их применения на практике. Применение сравнительно-исторического метода в языкознании фактически было бы невозможно, если бы он не базировался на знании того, как ведет себя язык на протяжении длительных исторических периодов, что с ним происходит и что может произойти.
Знание этих свойств изучаемого объекта, облеченное в определенную теорию исторического развития языка вообще, и образует теоретическую основу метода его исследования в историческом плане.
Применение статистических методов в языкознании было бы совершенно бессмысленным и бесполезным, если бы единицы языка не обладали исчислимостью, если бы их развитие или деградация не отражались в числовых характеристиках, если бы численная характеристика не отражала закономерностей их дистрибуции в языке, степени частотностей их употребления.
Наличие в языках мира изоморфизма, сходных типов образования и так называемых универсалий, оправдывает применение типологических методов исследования.
Критерием правильности лингвистического научного метода является материалистический подход к явлениям языка. Если метод является результатом неправильного понимания свойств изучаемого предмета, то такой метод не может быть средством исследования, ведущего к правильному пониманию изучаемых фактов. Несмотря на то что Н.Я. Марр всегда считал, что отличительным признаком его учения является теснейшая увязка фактов языка с историей народа, в действительности это учение проповедовало самый настоящий антиисторизм. Как правильно замечает А.С. Чикобава, здесь имеет место не отход от историзма, а полный разрыв с ним.
Чтобы убедиться в том, что учение Н.Я. Марра действительно антиисторично, необходимо обратить внимание на тот метод, при помощи которого производится увязка явлений языка с историей общества.
Таким методом был пресловутый четырехэлементный анализ, в основе которого лежат положения об изначальности четырех элементов, являющихся общим исходным материалом для всех языков земного шара. Этот анализ Марра был абсолютно негодным средством для восстановления какой бы то ни было истории. Декларативно объявленный историзм как общеметодологический принцип сочетался у Марра с антиисторизмом в научно-исследовательской практике. Фальшивый метод, не учитывающий действительно существующих свойств изучаемого объекта, неминуемо приведет к неудовлетворительным результатам исследования.
Если конкретный лингвистический метод основывается на относительно узком аспекте исследования, он не может служить достаточной точкой опоры для суждения о характере методологии науки в целом. Грубой ошибкой является превращение отдельного метода в методологию. Эта ошибка довольно часто наблюдалась в истории отечественного и зарубежного языкознания.
В истории языкознания было время, когда сравнительно-историческое изучение языков рассматривалось как единственно научное изучение языка. Так было, например, со сравнительно-историческим методом у младограмматиков, не мысливших себе в языкознании иных задач, кроме тех, которые возможно решить с его помощью. Именно в результате такого подхода исследовательская проблематика в области науки о языке чрезвычайно сузилась и фактически свелась к историческому изучению фонетики и морфологии.
Во времена господства «нового учения о языке», наоборот, сравнительно-исторический метод, всячески изгонялся как совершенно чуждая марксизму идеология.
Л. Ельмслев так излагает сущность лингвистических методов:
«…я со всяческой скромностью, но вместе с тем со всей твердостью подчеркнул бы, что считаю и буду считать структуральный подход к языку как схеме взаимных соотношений своей главной задачей в области науки»33].
Вообще для структуралистов характерна тенденция возвести структурные методы исследования языка на уровень общей методологии языкознания, на уровень общей теории познания.
Научно-исследовательский прием имеет еще более узкую сферу применения. Примером научно-исследовательского приема может быть определение архетипов слов и форм путем сравнения слов и форм родственных языков на основании учета их звуковых соответствий. Совершенно очевидно, что конкретные научно-исследовательские приемы также не следует возводить до уровня общей методологии лингвистических исследований.
Вместе с тем научно-исследовательский прием так же, как и метод, тесно связан с наукой и ее достижениями. Антинаучный и неправильный метод исследования может создавать сильные препятствия при осуществлении определенных общеметодологических требований и порождает неправильные научно-исследовательские приемы. Все это лишний раз свидетельствует о том, что материалистический подход к явлениям языка – единственный критерий правильности как общей методологии языкознания, так и им применяемых конкретных методов и научно-исследовательских приемов.
Материалистический подход к явлениям языка предполагает изучение языка таким, каков он есть, без всяких идеалистических добавлений, искажающих его сущность.
Осуществление материалистического подхода к явлениям языка невозможно без наличия определенных условий, из которых важнейшими являются следующие: 1) достаточное знание свойств изучаемого предмета, 2) всестороннее его исследование, 3) постоянная проверка сделанных выводов, 4) наличие методологии, а также системы методов и научно-исследовательских приемов, имеющих под собой материалистическое обоснование.
О социальной природе языка
Вряд ли кто из современных достаточно серьезных лингвистов будет сомневаться в том, что язык – явление сугубо социальное. Язык социален хотя бы потому, что он создан обществом, обслуживает общество и обеспечивает существование самого общества. Без общества нет языка.
Отличительной особенностью советского языкознания всегда считалось признание им языка общественным явлением. Многие советские лингвисты и философы признают язык общественным явлением. Однако это не пустое признание. Оно имеет определенное содержание и определенные установочные положения, сущность которых сводится к следующему: язык создан обществом. Следовательно, он отражает жизнь самого общества. Изменения в языке обусловлены социальными причинами. Внутренние законы языка являются своеобразным преломлением внешних и подчинены последним.
Начало такого подхода к трактовке социальной природы языка несомненно было положено Н.Я. Марром. Признание неразрывной связи языка и общества Марр считал главной особенностью своей теории, отличающей ее от буржуазного идеалистического языкознания:
«Изучение языка как категории социальных явлений, отражающих в своем содержании и в своем оформлении строй, смысл и устройство хозяйственной общественной жизни не индивидуума, а человеческого коллектива»[34].
И далее:
«Лингвистические факты приводят нас к объяснению органических связей между общественным строем и структурой языка»[35].
Не трудно заметить, что в основе такого понимания связи языка и общества лежит вульгарно-социологический тезис о том, что язык отражает в себе абсолютно все, что бы ни происходило в обществе. Нужно сказать, что эта порочная линия проявляется и по сей день в современном языкознании. Правда, сейчас вы не найдете заявлений вроде того, что развитие языка отражает законы развития экономических формаций. Сейчас все это делается в более тонкой и завуалированной форме. Вот, например, что писал Ф.П. Филин:
«Возникнув, язык приобретает определенную самостоятельность, свои особые внутренние законы, что и объясняет наличие на земном шаре множества различных языков, средствами которых может передаваться одно и то же содержание.
Это свойство языка не позволяет прямолинейно сводить его структуру и его изменение к структуре общества и его истории (попытки делать это приводили к вульгарно-материалистическим извращениям). В то же время самостоятельность языка не абсолютна, а относительна, – поскольку все изменения происходят в нем в процессе общения. Толчком к изменениям всегда являются те или иные общественные причины (социально-классовые сдвиги, рост производства и культуры, а также и упадок их, что бывало в истории, перемены в окружающей среде, воздействие других языков и диалектов и многие другие факторы, которые нередко трудно поддаются учету)»[36].
Казалось бы, придраться к этим замечаниям довольно трудно. В языке признаются внутренние законы. Однако положение: «Толчком к изменениям всегда являются те или иные общественные причины» роднит эти высказывания с соответствующими высказываниями Н.Я. Марра. Ф.П. Филин далеко не одинок в своих взглядах.
«Язык, – заявляет Т.А. Дегтярева, – общественное явление. Его социальная сущность проявляется прежде всего в том, что он служит целям общения внутри общества. Язык, являясь порождением общества, отражает в своем развитии жизнь общества, правда не непосредственно, а в особом преломлении в своей системе внутренних закономерностей»[37].
Внутренние законы и здесь признаются, но в них в особо преломленном виде отражается жизнь общества, история общества. Основной вывод таков: если язык создан обществом, он должен отражать жизнь общества.
Имеются явные попытки вообще устранить принципиальное значение внутренних законов языка, поскольку определяющими развитие языка являются внешние причины, а не внутренние законы. Особенно отчетливо это мнение выражено Т.А. Дегтяревой:
«Нельзя понимать внутренние законы языкового развития как законы вне исторической социальной зависимости. Термин
Проблема взаимоотношения внутренних и внешних факторов развития языка также живо интересует Р.А. Будагова. В своей статье «Что такое общественная природа языка?» Будагов отмечает, что
«тезис об общественной природе языка можно найти в любом учебнике по языкознанию, во многих статьях и брошюрах. При ближайшем рассмотрении, однако, оказывается, что этот тезис выдвигается либо как стандартная преамбула, с которой в дальнейшем изложении мало считаются, либо он сводится к отдельным социально окрашенным словам и выражениям»[39].
Однако такое понимание социальной природы языка явно не устраивает Будагова. Общественная социальная природа языка, по его мнению, сводится лишь к «внешним условиям его бытования» и тем самым объявляется проблемой по существу своему нелингвистической.
«Не всегда стремятся показать, в каком отношении социальная обусловленность отдельных пластов языка находится к общей социальной детерминации языка и в какой степени эта последняя затрагивает не только внешние формы бытования языка, но и сущность самого языка, условия его функционирования в обществе» (там же, с. 31, 32).
Весь вопрос в том, как истолковывается общественная природа языка и какие выводы делает исследователь из этого признания (см. с. 34).
«Не образуют ли, – спрашивает Будагов, – общественные функции языка специфику самого языка? …Нет ли в общественных функциях языка специфики самих общественных категорий, не приобретают ли эти последние определенное своеобразие на лингвистическом уровне?»
«Быть может, „общественное начало“ и „языковое начало“ соотносятся не только в плане „внешнего“ и „внутреннего“, но и в ином плане, при котором „внешние“ способы выступают как „внутренние“, а „внутренние“ находят свое „внешнее“ выражение» (с. 37).
«На мой взгляд тезис „внутренние закономерности развития языка, как и все другие закономерности, остаются в конечном счете социальными“ является основным тезисом, без правильного и глубокого понимания которого невозможна сама постановка вопроса об общественной природе языка» (с. 39).
В другой своей книге «Борьба идей и направлений в языкознании нашего времени» Р.А. Будагов снова возвращается к затронутой теме. Ей посвящена отдельная глава. По мнению Будагова, неправомерно внешние законы отождествлять с законами социальными, а внутренние – с законами имманентными. Социальные факторы в самом языке, а следовательно и в теории языка, как общее правило, «действуют» сквозь призму самого языка, его системы[40].
«Социолингвистические исследования только тогда могут быть плодотворными, когда у самих исследователей существует ясное понимание социальной природы языка, ясное понимание языка как глубоко общественного феномена» (там же, с. 120).
Главным недостатком социолингвистических исследований, по мнению Будагова, является то обстоятельство, что многие ученые социально обусловленным считают не сам язык, не его внутренние возможности и ресурсы, а лишь социальные «институты», с которыми так или иначе соприкасается язык (см. с. 135).
Сама проблема социальности языка часто сводится к разрозненным иллюстрациям и отдельным примерам. Как ни интересны подобные иллюстрации, они еще не доказывают, что природа языка социально обусловлена.
По мнению Р.А. Будагова, вопрос должен быть поставлен иначе.
«Весь уровень развития лексики каждого конкретного языка социально обусловлен. Если рассматривать литературный язык, то степень разграничения значений между синонимами, тонкие лексические оттенки между словами разных стилистических „пластов“, возможность выразить новые понятия с помощью новых слов, словообразовательные ресурсы языка и степень их развития, ограниченность во взаимодействии между терминами и „житейскими“ словами, как и многие другие, демонстрируют уровень развития лексики данного языка, – уровень, который сам по себе оказывается социально детерминированным» (с. 134, 135).
Ну, а каков же социальный и исторический фонд грамматики? Будагов стремится на примерах доказать, что этот фонд действительно существует.
Хорошо известно, что в простом предложении латинского языка глагол находится на последнем месте: pater filium amat ʽотец любит сынаʼ. В романских языках сказуемое (глагол) переместилось на второе место в предложении. Существует объяснение этого явления. В связи с распадом глагольной флексии личные местоимения в романских языках становятся постоянными спутниками глагольных форм. По этой причине глагол передвигался с последнего места на второе в предложении. Будагов пытается подвести под это явление социальный фон.
«Старофранцузские тексты, как и средневековые тексты на других европейских языках, обычно произносились, читались, иногда распевались и лишь позднее записывались. При „рассказывании“ текста, когда текст произносился в расчете на слушателей, было вовсе не обязательно каждый раз повторять имена действующих лиц. Рассказчик, однажды назвав по имени своих героев, затем на протяжении сравнительно длительного повествования мог сообщать своим слушателям о том, что сделал он и как поступила она. Личные местоимения и начали перетягивать глаголы… Так общественный фактор в широком смысле (традиция произносить или записывать тексты по-разному в разные исторические эпохи) оказал воздействие на важный процесс в исторической грамматике французского языка – на порядок слов в предложении, в частности на место глагола в структуре простого предложения» (с. 147).
Вряд ли необходимо доказывать неубедительность приведенного примера. Сомнительно, что такие эпизодические случаи устного воспроизведения старофранцузских текстов могли бы повлиять на изменение позиции глагола в языке в целом.
Допустим, что внешние и внутренние факторы в данном случае совпали. Но ведь устранение конечной позиции глагола и превращение новой позиции глагола стало социальным фактом. Для чего же здесь понадобилось привлечение другого социального фактора. Что здесь проясняет одновременное привлечение двух социальных фактов?
Прилагательное во французском языке может быть и в препозиции и в постпозиции. Препозиция и постпозиция прилагательного обычно передают тонкие семантические оттенки.
В постпозиции прилагательное обычно сохраняет свое буквальное значение, а в препозиции – фигуральное. Но в научном стиле имена прилагательные обычно выступают в непереносном значении, ср., например, lа physique nucléaire ʽядерная физикаʼ. Рост удельного веса научной литературы в современном мире является фактором глубоко социальным, этот фактор оказывает свое определенное воздействие и на некоторые грамматические особенности языка (см. с. 152).
Таким образом, Будагов приходит к тому, с чем он фактически борется. Социально обусловленным здесь является внешний фактор, т.е. повышение удельного веса научной литературы, а постпозиция прилагательного здесь уже оказывается как следствие действия определенных внешних факторов.
Р.А. Будагов еще раз пытается особо подчеркнуть, что социальные факторы языка не противостоят факторам имманентным, как обычно считают, а взаимодействуют. Социальная природа языка обусловлена прежде всего самим языком, его функционированием в обществе и его историческим развитием (см. с. 163).
Для чего, спрашивается, понадобилось Будагову доказательство такого тесного взаимодействия внешних и внутренних факторов? Некоторые места из его статьи дают более или менее ясный ответ на этот вопрос.
Будагов стремится доказать, что вся природа языка социально детерминирована и что внешние и внутренние факторы тесно между собой взаимодействуют, но из приведенных им примеров можно сделать вывод, что именно внешние импульсы определяют внутренние. Глагол в романских языках изменил позицию в предложении, потому что старофранцузские тексты первоначально произносились, а не записывались. Движение синтаксиса от сочинительных к сочинительно-подчинительным и подчинительным конструкциям стимулируется развитием литературы, языковые стили также в значительной степени зависят от внешних факторов.
«Весь язык, – неоднократно подчеркивает Р.А. Будагов, – связан с действительностью» (с. 155),
т.е. опять-таки с тем, что лежит вне его.
Социальное – это внешнее. Все внутреннее потому и социально, что оно обусловлено внешним. Только по этой причине оно всегда и взаимодействует с внешним. Такой вывод можно сделать из высказываний Р.А. Будагова. В данном случае Р.А. Будагов, подобно Т.А. Дегтяревой, пытается обосновать обусловленность внутренних языковых факторов внешними факторами.
Иногда дается несколько иная характеристика сущности экстралингвистических факторов:
Поделиться книгой: