Качели Ангела

– Батюшка, исповедуйте меня! Только я с детства не исповедовался, я всё забыл, как надо.

– Я подскажу, – ответил батюшка.

Под сенью яблонь, бывших когда-то родительским садом, среди кустов смородины, возле пепелища родного дома, рыдал на коленях перед священником седовласый мужчина. Услышала Богородица материнскую молитву, заблудший сын вернулся под сень Церкви к Небесному Отцу.

Ещё через год был открыт новый, большой, каменный храм в честь Казанской иконы Божьей Матери. Над входом помещена была та самая икона, вышитая руками Степановны, лишь обугленный уголочек оклада, такой же точно, как обугленный теперь кусочек сердца заблудшего сына старушки, напоминал о той трагедии, что произошла здесь позапрошлым летом. Правый придел храма был освящён во имя святой блаженной Ксении Петербургской, в память о подвиге и силе веры маленькой деревенской старушки, которую все звали просто по отчеству, Степановной. И лишь сегодня жители деревни Васильково вспомнили, а кто-то и впервые только, узнал, что носила она прекрасное русское имя – Ксения.

Шёл чин освящения. У многих на глазах были слёзы. Солнечные брызги летели вовсе стороны и ребятишки весело смеялись, когда капли святой воды попадали на их румяные щёчки. Вдруг одна девочка, которая стояла, словно прислушиваясь к чему-то, воскликнула:

– Тихо! Вы слышите, как поют Ангелы? – и маленькой ручкой она показала на яблоню, что росла между бывшим домом Степановны и двором храма, – вот, вот же они! На яблоне сидят и поют!

Люди замолчали и посмотрели в ту сторону, куда показывала девочка, чистому детскому взору которой, открылась небесная тайна.

– Ангелы вернулись в храм, – тихо сказал отец Димитрий, – Жизнь продолжается, милые мои.

По вере вашей да будет вам

Вечер был поистине прекрасен. Крупные хлопья снега медленно кружили в воздухе и плавно опускались на деревья, прохожих, скамейки и дома, отчего всё казалось каким-то игрушечным и славным, как в детстве, так, что даже взрослые становились в эти дни снова детьми, а город был похож на огромную наряженную новогоднюю ёлку, на ветвях которой живут волшебные герои, под пышными слоями белой, воздушной ваты.

Вдоль проспектов царило оживление, светились яркие неоновые вывески магазинов и кафе, зазывающие на праздничные распродажи и скидки. Разноцветные гирлянды украшали фасады зданий и мерцали в окнах квартир. Люди готовились к встрече Нового года. Бойкие торговцы ёлок предлагали колючих красавиц любой высоты и степени пушистости. В воздухе витал аромат хвои, тягучей ёлочной смолы, мандаринов, снега, и пирогов из ближайшей пекарни. Поистине прекрасный вечер.

Девочка в голубой шапочке с большим помпоном шла по тротуару, то и дело останавливаясь у витрин, и рассматривая широко распахнутыми, удивлёнными глазами всё то великолепие, что находилось за стеклом. И было на что посмотреть: нарядные платья, шляпки и карнавальные маски, груды леденцов, конфет и прочих сладостей, куклы в колясках и куклы в домиках! А ещё великое множество чудесных ёлочных украшений, эх, как бы хотела девочка вон ту прозрачную, хрустальную сосульку, что переливается всеми цветами радуги на высоченной ёлке, что возвышается в фойе торгового центра, вся в огнях и снежинках. Но у девочки не было денег ни на сосульку, ни на что-либо другое. В последнее время бюджет их, и без того небогатой семьи, практически полностью уходил на обследование и лечение мамы.

Осенью у мамы Машеньки врачи нашли какую-то серьёзную болезнь, мама не говорила какую, но Маша однажды услышала, проснувшись ночью, как горько мама плакала, притворив дверь на кухню, чтобы не разбудить дочку и мужа. Сердце Машеньки сжалось в комочек, подобно маленькой птичке, попавшей в силки охотника, и забилось часто-часто от неведомого ей до этого дня страха. Никогда ещё Машеньке не приходилось испытывать такого чувства, в их семье редко случались ссоры, да и те были незначительные, скорее просто короткие размолвки, и потому девочка не знала, что такое боль и ужас. Сейчас же липкий, противный страх опутал своими щупальцами крохотное сердечко, не давая выдохнуть. Маша забралась с головой под одеяло, не в силах пойти к маме, и спросить что случилось. А мама всё плакала…

Утром мама выглядела немного бледной и под глазами у неё запали тёмные глубокие тени, но она всё же она была неизменно ласковой с дочкой, заплела ей косы, напоила чаем с бутербродом и проводила в школу, сказав, что сейчас тоже отправится на работу. Однако, на работу мама, как оказалось, не пошла, а отправилась в больницу. Об этом Машенька узнала вечером от папы, который ответил на её многочисленные и беспокойные вопросы – почему же мама не возвращается с работы, ведь уже поздно, объяснениями о том, что маму их положили в больницу на обследование, у неё заболел животик. Больше папа ничего не сказал, хотя Машенька видела, что он что-то не договаривает и скрывает от неё. На все её расспросы папа лишь отмахивался, ссылаясь на работу и занятость, но Машенька заметила, что всё время их разговора папа держал свои чертежи вверх ногами.

Потекли дни. Машенька очень тосковала по маме, ей было непонятно, почему им с папой нельзя навестить её, и принести маме апельсинов и её любимую шоколадку с орехами. От этой неизвестности девочка очень страдала, душевные муки её усиливались тем, что она была весьма умненькой и серьёзной девочкой, к тому же воспитанной мамой в православной вере. А верующие люди, как известно, всегда чувствуют всё иначе. Машенька была сильной духом девочкой, она твёрдо верила в Бога и молилась Ему, чтобы мамочка скорее поправилась.

И вот, через неделю, когда Маша вернулась из школы, она ещё из подъезда услышала запах пирожков – мама дома! Какой радостной для Маши была встреча, она-то думала, что всё позади. Но, как оказалось, это было лишь началом всего. Маму обследовали и предположительный диагноз врача подтвердился. Домой её отпустили только для принятия решения, поскольку требовалась незамедлительная операция, тянуть было нельзя. Сколько Машенька не спрашивала маму, что за болезнь у неё, та не отвечала и только отшучивалась. Но когда все уснули, Машенька сделала то, чего раньше никогда бы себе не позволила – она забралась в мамину сумку и торопливо достав все бумаги, принялась читать. Она сильно волновалась и боялась, ей было очень стыдно за свой неблаговидный поступок, и от этого все слова, и без того непонятные, и вовсе сливались в одно длинное загадочное слово, не имеющее ни начала, ни конца. Но вот, взгляд её ухватился за какое-то короткое слово, и Маша прочла – рак. Тут послышался какой-то шорох из комнаты родителей и Машенька наскоро сложив все листочки обратно в сумку, убежала в свою кроватку.

В своей комнате Машенька долго ворочалась и не могла уснуть, перед её глазами проплывали картины, одна страшнее другой: просьбы о помощи больным деткам с телеэкранов, волонтёры, с коробочками на груди, стоящие у главных входов в торговые центры, а на коробочках – всё те же фотографии лысых ребятишек, с глазами, полными боли и слёз. А если даже малыш на фото и улыбался, то палата и разные аппараты с трубочками на заднем плане фотографии, вызывали ощущение холода и мурашек в животе. И вот теперь, у её мамы, самой дорогой и любимой на свете, обнаружили такую болезнь? Но как же так… Ведь её мама была такой хорошей и никому не сделала зла, а ещё они все вместе – мама, папа и Маша – часто исповедовались своему духовному отцу, батюшке Владимиру, и причащались, старались жить по заповедям, быть справедливыми и милостивыми.

– А разве те детки сделали что-то плохое? – прозвучал голос внутри Маши.

И правда, подумала девочка, ведь эти малыши тем более ни в чём не виноваты. Значит не только по грехам посылает нам Господь болезни. А для чего-то ещё. Быть может, чтобы мы, сами испытав боль и горе, научились быть сострадательны к другим? А может, попустив эту болезнь, Бог отводит человека от чего-то, ещё более страшного, не даёт впасть ему в бОльший грех? Какое страшное слово – рак, почему так назвали эту болезнь? Маша представила, как внутри у мамы сидит огромное чёрное существо, похожее на громадного краба с многочисленными извивающимися лапками-щупальцами, и этими клешнями потихоньку откусывает от человека по кусочку, медленно, словно издеваясь. А человеку очень-очень больно, он страдает, угасает и в конце-концов чудище поглощает его целиком. Машеньке стало так горько, так жаль и маму и всех людей, кто болен этим недугом, что она от бессилия расплакалась и уткнувшись в подушку, беззвучно зарыдала, это было её первое в жизни большое горе… В таких мыслях Машенька забылась тяжёлым сном.

Утром, собирая Машу в школу, мама долго молчала, а потом сказала девочке, глядя ей прямо в глаза:

– Доченька, ты у нас уже совсем взрослая, вот уже в пятый класс перешла, и такая самостоятельная. Мы с папой гордимся тобой, милая. Ты понимаешь, мне нужно лечь в больницу, врачи сделают мне операцию и я вернусь домой. Но я не знаю сколько времени это займёт, неделю, две, месяц… Ты обещаешь мне не грустить и помогать папе во всём?

– Конечно, мамочка, я обещаю. Ты не волнуйся, я же большая! Я и картошку могу сварить, и полы помыть. Ты там не переживай за нас, поправляйся! А нам можно будет навещать тебя?

– Пока не знаю, моя хорошая. Как только врач мне всё объяснит, я позвоню вам с папой и расскажу, договорились?

– Договорились, мамочка.

После этого разговора, крепко обнявшись с мамой, Маша, скрепя сердце, отправилась в школу, занятий никто не отменял, что бы там не творилось на душе. А папа тем временем повёз маму в больницу.

Вечером в их квартире было тихо и пусто, за окнами горели разноцветные огни гирлянд и фонариков, люди спешили по домам, с полными руками пакетов и подарков, ведь уже послезавтра наступал самый волшебный, самый долгожданный праздник взрослых и детей – Новый год. Однако Машеньке и папе было совсем не до веселья. Мама позвонила им сегодня и сообщила, что операция назначена на завтра в три часа дня, откладывать и медлить нельзя. И теперь папа сидел в кресле, погружённый в тяжёлые думы, и почти не обращал внимания на Машу. Потом вдруг, словно спохватившись, воскликнул:

– Дочка, мы же с тобой не ужинали! А ну идём-ка на кухню.

Но ужин тоже получился безрадостным. Аппетита не было. Мысли обоих были там, в маминой палате. Она тоже лежит, наверное сейчас, смотрит в окно и думает о них. Даже кошка Буся была какая-то подавленная и не хотела играть с любимым бантиком, она лишь шевельнула пушистым хвостом, в ответ на Машино «кыс-кыс» и даже не подняла усатой мордочки.

– Давай помолимся о нашей маме, – сказал папа. И они зажгли лампаду и, встав перед иконами, начали читать акафист святителю Луке Крымскому, который был хирургом, профессором, учёным с мировым именем! Он провёл великое множество операций, написал труд по гнойной хирургии, принимал участие в Великой Отечественной Войне. Он обязательно поможет маме!

– Молись, дочка, чтобы Господь нас услышал, твоя детская молитва скоро доходит до Него, – грустно сказал папа Маше.

Прочтя акафист и потушив лампаду, они отправились по кроватям, завтра нужно было идти в школу и на работу.

И вот этот день настал. Наскоро умывшись, Маша отправилась на уроки, а папа к себе на завод. Но ни тот, ни другой не могли сегодня быть ни примерным учеником, ни трудолюбивым сотрудником: тяжело было у каждого из них на сердце.

Сегодня после обеда их мамочку и жену повезут на каталке по длинному коридору в операционную, где на столе уже разложены блестящие стерильные инструменты и пациентку ждёт целая бригада врачей и медсестёр. Они, как бесстрашные воины, стоят в белоснежных халатах рядом с операционным столом, в ожидании очередной битвы, которая свершится сейчас здесь, в этих стенах, борьбы с недугом, и сделают всё возможное, а зачастую даже и невозможное, чтобы одержать победу и спасти ещё одну такую важную, такую бесценную жизнь. А вокруг кипит суета и мало кто знает, какое чудо происходит ежедневно вот здесь, в этой комнате, что видят эти стены, сколько историй хранят они – историй о человеческой судьбе и подвиге медиков, которых в нашей стране принято обычно ругать, поливать грязью и не уважать. Зачастую пациент не знает даже лиц тех, кто боролся за него в той комнате, потому что эти воины остаются в тени.

Вечером папа ходил по квартире туда-сюда, вздыхал, сжимал руки в кулаки и закрывал глаза. Машенька тихонько сидела в уголке. Вдруг папа сказал не своим голосом:

– Не могу! Не могу находиться здесь, пока она там. Я поеду в больницу, Машенька, хоть чуть-чуть, но буду ближе к нашей маме. Ведь в вестибюле находиться не запрещено, правда?

И тут же сам себе ответил:

– Правда.

Папа быстро накинул куртку, перебросил через шею шарф, и взяв со столика ключи от машины, сказал Машеньке:

– Дочка, прошу тебя, ты побудь дома, я приеду как только закончат операцию и я смогу поговорить с врачом. Хорошо? Тебя я не могу взять с собой, там и меня-то могут не впустить.

– Хорошо, папа, я посижу дома, – ответила Маша.

Папа ушёл. В квартире стало ещё тише и темнее, хотя свет горел во всех комнатах. Зимние сумерки, синеватые, мягкие, сказочные заползали через окно в их дом. Машенька подошла к окну: на катке перед их домом звучала громкая музыка и люди рассекали на коньках ледяное поле, искрящееся звёздочками в свете фонарей. Там было весело и шумно. И никто не знал, что здесь, за шторой плачет маленькая одинокая девочка от своего большого-большого горя. Время словно застыло на часах. Маша почувствовала, что если ещё хотя бы пять минут пробудет здесь, то сойдёт с ума, и она, тоже накинув своё пальто и голубую шапочку с огромным помпоном и смешными ушками, закрыв дверь на ключ, устремилась куда-то прочь.

Светящиеся витрины захватили её, течение толпы понесло, закрутило, и Машенька шла и шла, сама не ведая куда. Ей вспомнилось, как однажды, года три назад, когда одноклассники посмеялись над ней, верящей в Деда Мороза, Маша прибежала домой в слезах и поведала об этом маме. А мама, улыбнувшись дочке, усадила её к себе на колени и ответила:

– Вот послушай, что я тебе скажу. Да, твои одноклассники правы, но права и ты.

– Как это? Так не бывает, мама.

– Бывает, милая. И знаешь почему? Да потому, что вы говорите про разных Дедов Морозов!

– Разве Дед Мороз не один?

– Не один, – подтвердила мама, – бывают наряженные Деды Морозы, переодетые. Когда, например, дядя надевает костюм Деда Мороза и выступает на утреннике или каком другом празднике, и в этом нет ничего плохого, это не обман, как ты можешь подумать. Ведь люди стараются принести радость своим близким, вот и притворяются добрым Дедушкой. Представь, какая огромная наша страна и всюду празднуют Новый год в эту волшебную ночь в году. Как тут настоящему Деду Морозу успеть ко всем? Как никого не обидеть? Вот и созывает он своих помощников, чтобы те помогли ему успеть поздравить весь наш народ.

– Постой, мама, а кто же тогда ОН – настоящий Дед Мороз? И как его узнать среди других?

– А ты с ним знакома, – ответила мама, и подвела Машеньку к иконам, – посмотри-ка внимательно.

Маша обвела взглядом лики святых, все они были серьёзными и разными, но один из них был не такой как другие, он и вправду походил на Деда Мороза: белая борода, добрые глаза в окружении лучиков-морщинок, а на голове убор, напоминающий шапку Деда Мороза.

– Это он? – показала Машенька на святого.

– Да, – улыбнулась мама в ответ, – это святой Николай. Всю свою жизнь святитель Николай посвятил людям и заботе о страждущих и обиженных, спасал несправедливо осужденных. В городе, где он служил, и сейчас стоит храм, который турки назвали Баба Ноэль Килизе – церковь Деда Мороза. Однажды ночью святой Николай подбросил мешочки с золотыми монетами трём дочерям разорившегося горожанина, и тем самым спас их от позора и духовной гибели. Вот откуда нынче у Деда Мороза мешок с подарками. Только помни, моя милая, что у святителя Николая не просят о новых игрушках, нарядах или конфетах. Настоящий Дед Мороз должен творить настоящие чудеса.

– Какие же это чудеса, мамочка? – спросила Машенька.

– А вот какие, – ответила ей мама, – о примирении поссорившихся, о здоровье ближних, о наставлении заблудших на путь истинный, об исправлении тех, кто поддался на уловки лукавого – зависть, гордыню, злобу, леность, уныние…

И вот сейчас Машеньку словно осенило, она даже резко остановилась посреди тротуара, и какая-то тётенька с пакетами влетела в неё со всего разбегу:

– Девочка, отойди на обочину и там мечтай! – сделала замечание тётя.

– Простите, – пробормотала Машенька и свернула за угол магазина.

Там начинался парк. Берёзки, липы и рябины стояли молча и величаво, покрытые миллиардами снежинок, которые искрились в свете фонарей, причудливо сверкая и переливаясь и казалось, что на их ветвях висят хрустальные колокольчики и позвякивают при малейшем дуновении ветерка – динь-дон, динь-дон…

Тропинки меж деревьями были заметены снегом, а вдоль центральной, расчищенной дорожки лежали высокие сугробы, похожие на огромных, спящих белых медведей. Прохожих было немного. Машенька решила пройти к скамейке, что стояла под липой чуть в отдалении, она шагнула в снег, зачерпнув его в сапожки, но не замечая этого, пробралась до скамьи, и расчистив варежкой себе местечко на скамье, присела.

Ей хотелось остаться одной, вдали от шумной толпы, чтобы сосредоточиться. Она собралась с мыслями и прошептала:

– Дорогой батюшка Николай! Это я, Маша Савушкина. Моя мама очень больна и прямо сейчас ей делают операцию. Я прошу тебя, милый батюшка Николай Чудотворец, помоги моей маме, я очень люблю её. Она такая хорошая. Она всех жалеет и всем помогает, а ещё она учит меня молиться Богу. Мы с папой пропадём без неё. Ты скажи Богу, чтобы Он не забирал мамочку.

Вдруг за Машенькиной спиной послышался хруст снега, словно от чьих-то шагов. Девочка вскочила на ноги, испугавшись.

– Не бойся, милая – услышала она голос, и из тени вышел какой-то дедушка, одетый в чёрное пальто и кепку, а в руках у него был поводок. Маша посмотрела вниз, и увидела на другом конце поводка таксу, задорно помахивающую хвостиком, – Мы вот с моей Лаймочкой гуляем, решили не мешаться под ногами у прохожих, и забрались сюда, Лайма любит кувыркаться в снегу, а здесь он чистый и пушистый. А ты здесь почему? Да ещё совсем одна? У тебя что-то стряслось?

И тут Машенька расплакалась, от всего сразу: от накопившихся переживаний за маму, от страха перед незнакомцем, от того, что она всего лишь маленькая, беззащитная девочка и ей хочется прижаться к тому, кто её защитит ото всех бед и сумеет понять.

– Ну что ты, что ты… Это я тебя так напугал? – расстроился старичок, – Прости меня, пожалуйста.

Старичок смахнул рукой снег со скамейки и опустился на неё. Такса Лайма кружилась вокруг Маши и пыталась её лизнуть. Маша погладила коричневую спинку, вытерла слёзы, и присела рядом с дедушкой:

– Нет, дедушка, это не Вы меня напугали. Просто я не знаю как помочь моей мамочке. Она болеет и сейчас ей делают в больнице операцию, папа уехал туда, а мне так больно вот здесь, – воскликнула девочка и ударила себя кулачком в грудь.

– Понимаю, понимаю, деточка, – проговорил старичок, – У каждого в жизни бывают моменты горя, когда кажется, что выхода нет. Однако на всём Божья воля и без этой воли ничего на земле не свершается.

– Вы тоже верите в Бога? – спросила Маша.

– А как же не верить в Него? Великие умы давно убеждены в этом. Только глупые сомневаются и всё пытаются найти доказательства, факты. Им вынь, да положь. А разве можно показать на ладони Любовь?