Штурмовик из будущего-3

— Какой из меня командир? — искренне удивился Григорий. — Неужто никого из пёхов не осталось?

— Может и есть кто, но не признаются, — засмеялся штурмовик. — Так что, как ни крути, а ты себя уже в бою не раз показал должным образом и народ тебе доверяет. Не журись, летун, командуй. А мы, если что, подсобим.

— В помощники ко мне пойдешь? — глянул в упор на бойца Дивин.

Тот немного помедлил с ответом. Поскреб в затылке, а потом махнул рукой.

— Ладно, давай.

— Тогда подсказывай, что сейчас нам нужно делать? Кстати, тебя как звать-величать?

— Силантий я. Ушаков. Красноармеец-лейтенант. Из танкистов. А делать известно что: выставить охранение и спать.

— Да ладно? — поразился Григорий. — Серьезно?

— Разумеется, — окинул помещение внимательным взглядом Ушаков. — Да ты и сам посмотри: многие и без команды уже дрыхнуть завалились. Сил-то потратили много.

Экспат оглянулся. И правда, многие штумбатовцы уже расположились на полу, прямо среди трупов убитых немцев, которых никто и не подумал убрать, закутались в шинели и спали мертвым сном.

— Вот так-так! — только и вымолвил ошарашено Дивин.

— Ничего, привыкнешь, взводный, — хлопнул его по плечу бывший танкист.

Бои за город шли несколько дней. Сколько точно, Григорий уже не мог сказать — время перепуталось, смешалось, и в мозгу отчаянно пульсировала лишь одна мысль: «Почему я еще живой?» Экспат механически передвигался, командовал, шел в атаку, дрался, но все это делал так, будто был бездушным роботом, которым управляет неведомый оператор, засевший где-то далеко-далеко от передовой.

Здорово помогала артбатарея, которая шла в боевых порядках батальона. Орудия мастерски давили очаги сопротивления фашистов, выкуривая их из самых защищенных мест. Но через какое-то время фрицы постепенно выбили их все и штурмовики снова брали дома отчаянными атаками, переходящими в жестокие рукопашные схватки.

Однажды пришлось совсем туго. Поредевший взвод пошел на приступ длинного двухэтажного здания, огороженного кованной решеткой. В садике перед домом укрыться было негде — деревья или срублены, или их стволы совсем тоненькие — не спрячешься. А огонь фрицы открыли ураганный — пулеметы стригли буквально каждый клочок земли.

Дивин, вжавшийся в узкую промоину, боялся поднять голову. Какая уж тут атака? Того и гляди, гансы подойдут поближе и забросают гранатами. И сделать ничего нельзя.

Спас комбат. Он послал в обход вторую роту и она ударила по опорному пункту с тыла. А когда там завязался ближний бой, и взвод экспата быстро преодолел сад и ворвался в здание. Сколько осталось в живых бойцов? Григорий провел перекличку и поразился. В строю было человек пятнадцать. Причем, многие не один раз ранены. Дивин мимоходом заглянул в чудом сохранившееся зеркало в одной из комнат и застыл. Оттуда на него смотрел высокий худой парень с изможденным чумазым лицом и лихорадочно блестевшими глубоко запавшими глазами. Грязный ватник перехвачен портупеей. На плече болтается автомат с расщепленным прикладом. Из-под левого рукава виднеется кисть, замотанная серым бинтом с кровавыми пятнами. Красавец, что и говорить.

— Кощей, тебя на связь комбат требует, — окликнул его один из штурмбатовцев.

Экспат вздохнул, отвернулся от зеркала и пошел к телефонистам.

— Все понимаю, — доносился сквозь помехи сильно искаженный голос подполковника Пыркина. — Сколько, говоришь, бойцов осталось? Пятнадцать? Принял. Пришлю тебе из резерва человек двадцать — двадцать пять. Больше нет, даже не проси. Пушки? Нет пушек. Батарею минометов дам. И два пулеметных расчета. Откуда такая щедрость? Так вокзал тебе предстоит взять. Да, понимаю все, трудно. Но…надо, Кощей!

И опять крадучись пробирались штурмбатовцы по развалинам, по дымящимся обломкам. Иногда вступали в скоротечные схватки, давили немцев и снова упрямо шли вперед. Пока не уткнулись в паутину рельсов. Вокзал.

С криком «ура» кинулись в атаку. Дивин бежал вместе с остальными, спотыкался о шпалы, подлезал под вагоны. Стрелял на вспышки, швырял гранаты, раздавал указания. Уже и не обращал внимания на густые огненные трассы, черные разрывы мин и снарядов. Притупилось уже давным-давно чувство страха, исчезло.

Вот и платформа. Экспат подтянулся, вскарабкался на нее. Тут же откатился влево, уловив, что сейчас именно в это место, где он только что находился, воткнется винтовочная пуля. Срезал замеченного фрица короткой очередью, кинулся в сторону — под защиту глухой стены, повернулся, чтобы посмотреть, как идут его бойцы, и в этот миг невидимая железная палка со всего размаха ударила его по ноге. Григорий вскрикнул и упал.

Кончилось. Все кончилось: бой, взрывы, огонь…

Очнулся Дивин потому, что кто-то начал лить ему на лицо ледяную воду. И сразу же мучительная, тянущая боль из ноги заполнила все тело, каждую его клеточку. Григорий застонал.

— Кто здесь?

— Не дергайся, взводный, тут из живых только мы с тобой, — Ушаков неловко, одной рукой, приподнял голову экспата и влил ему в рот воду. — Попей, малек.

— Спасибо. А ты сам-то как?

Силантий скривился.

— В плечо вдарило. Рука, будто плеть.

— Давай помогу, — приподнялся Григорий. — Не то кровью истечешь.

Вдвоем кое-как перевязали, как смогли, друг дружку. Ушаков все порывался сходить за санитарами. Экспат немного подумал и все же отпустил его, хотя и страсть как не хотелось оставаться одному без возможности скрыться. Хорошо еще, что бой ушел вперед, и громыхало где-то далеко от вокзала.

— Не ссы, взводный, я обязательно вернусь за тобой! — пообещал напоследок бывший танкист. И неловко спрыгнул с платформы. Выругался и тихонько побрел между искореженными вагонами.

Григорий проводил его долгим взглядом и уселся поудобнее. Товарищ, перед тем, как уйти, подтащил к нему еще один ППШ, несколько гранат, подобранных у убитых, и немецкий ранец с продуктами и водой. Жить можно. Главное, чтобы Силантий дошел до наших.

Медленно опустилась ночь. Подмоги все не было, и Дивин забеспокоился. Один, в темноте, раненый — стало немного жутко. Черт его знает, кто может набрести на него. Хорошо, если свои. А вдруг фрицы?

Экспат до боли напрягал зрение, пытаясь уловить движение. Ничего. А ту еще, как на грех, начало знобить. И нога загорелась болью. Перед глазами поплыли разноцветные пятна. Не чуя своего тела, Григорий пополз куда-то, не отдавая отчета, зачем он это делает. Сам не заметил, как дополз до края платформы и кубарем полетел вниз, больно ударившись о рельсы. И от жгучей боли вновь потерял сознание.

А когда очнулся, то не сразу, а через несколько минут, понял, что его несут на носилках.

— Эй, кто там, — слабо окликнул он, сунув руку за пазуху. «Лимонка» — последний привет фашистам — оказалась на месте. Палец нащупал чеку.

— Не балуй, — раздался строгий голос из темноты. — Свои! Лежи спокойно.

Дошел, значит, Ушаков. Сообщил, рассказал, где оставил раненого товарища и к нему выслали санитаров. Григорий расслабился. Озноб пробирал все сильнее, холод проникал все глубже внутрь тела, и лишь в ноге по-прежнему горело огнем.

Несли его долго. Экспат несколько раз терял сознание. А когда выплывал из черноты беспамятства, то снова слышал тяжелое дыхание санитаров и их скупые переговоры. Иногда они осторожно опускали носилки на землю и садились передохнуть. Услышав стук зубов Григория, нашли где-то немецкую шинель и укрыли его ею с головой. Фрицевская одежа пахло противно, но давала немного тепла.

— Пришли! — услышал, наконец, заветные слова Дивин. — Санбат. Теперь тебя врач осмотрит.

Положили на пол полуразрушенного дома. Рядом стонали в бреду, задыхались и матерились другие раненые. Григорий немного приподнялся. В комнате напротив располагалась операционная. Там звякало железо и тянуло наружу кровью, гноем и терпким запахом лекарств.

Кто-то прошел между бойцами. Склонился над экспатом и подсветил себе фонариком.

— Этого ко мне на стол.

Сдернули сапог, разрезали штанину и безжалостно отодрали присохшие бинты. Григорий заорал.

— Терпи, друг, — тихо сказал врач, чье лицо нельзя было рассмотреть целиком из-за повязки. — Нога у тебя совсем плоха. Придется резать.

— В смысле «резать»⁈ — вскинулся Дивин. — Я –летчик. Мне без ноги как в самолете?

— Плохая нога, — повторил врач. Повернул голову и отрывисто приказал сестре. — Готовьте к ампутации!

Глава 12

— Справку давай, — Карпухин требовательно протянул руку. Взял бережно сложенную бумагу, развернул ее и быстро пробежал глазами текст, комментируя вполголоса прочитанное. — Так, что тут у нас интересного? «72-ой Отдельный штурмовой батальон» — это понятно. «Справка. Выдана Дивину Григорию Ивановичу в том, что он после государственной проверки прошел 72-ой отдельный штурмовой батальон»…ага, даты…вот, это уже ближе к делу — «с участием в боях против немецких захватчиков в районе»…тоже понятно…о, наконец-то! «После ранения показал себя храбрым и преданным Советской Родине и восстанавливается в офицерских правах с прежним воинским званием КАПИТАН. Командир 72-ого О. Ш. Б. подполковник Пыркин, адъютант старший батальона…» А ты чего такой смурной, Кощей?

Вот черт глазастый, ругнулся про себя Григорий, все подмечает. Нехотя ответил:

— Да так, ерунда, товарищ майор. С начпродом немного, хм, не сошлись во мнениях.

— А что не так? — насторожился особист. — Погоди-ка, сразу не сообразил, — он окинул сидящего перед ним экспата внимательным взглядом. — Что за внешний вид? Ты что, до сих пор аттестат свой не сдал? Подумал, грешным делом, что это ты ко мне так спешил зайти, раз не успел переодеться.

— Говорю же, немного не сошлись с начпродом, — Дивин с преувеличенным вниманием разглядывал разбитые носки своих кирзачей.

Дмитрий Вячеславович побагровел и от души вмазал по столу кулаком.

— Вот, сука! А ну, пошли вместе.

— Оно вам надо, — вяло запротестовал Григорий. — Подумаешь, зайду еще раз потом и получу все положенное.

— Заткнись! — веско обронил особист, вставая и одергивая гимнастерку. — Поднимай свой тощий зад и двигай.

В комнату, где вальяжно развалился в добытом неизвестно где роскошном кресле мордатый капитан с двумя подбородками, Карпухин влетел стремительно. Навис над ошарашенным офицером и тихо, но очень внушительно сказал, проникновенно глядя прямо в глаза своему собеседнику:

— А ведь у тебя это уже не в первый раз, Киселев! Учти, плохо закончишь, капитан.

— Да в чем дело? — попытался было хорохориться начпрод. — Вы из-за этого, что ли? — пухлые щеки качнулись в сторону Дивина, который как раз доковылял до кабинета. — Подумаешь, цаца какая! В плену, небось, был тише воды и ниже травы!

— Замер, Кощей! — крикнул Дмитрий Вячеславович, заметив, как экспат, сравнявшийся лицом с куском мела, медленно нащупывает трясущимися пальцами клапан кобуры. — Убрал руки… Смирно!

Вбитая на уровне рефлексов команда заставила Григория принять предписанную уставом стойку и замереть.

— Вот так-то лучше, — довольно крякнул Карпухин и снова повернулся к начпроду. — Ты почему аттестат у него не принял?

— Во-первых, — начал загибать толстые пальцы-сосиски Киселев — он уже явно оправился от первоначального шока. — У него подпись не та на документах стоит. Во-вторых, печать не на положенном месте. В-третьих…

— Героя Советского Союза капитана Дивина я знаю лично, — не дал ему договорить особист. — И у нашего ведомства к нему нет никаких претензий. Вам все ясно?

— Как Героя? — сбледнул с лица начпрод. — Меня никто не предупреждал.

— А тебя и не должен был никто предупреждать, — презрительно бросил Карпухин. — Обязанности надо свои выполнять точно и в полном объеме. Не то…ты меня знаешь, Киселев! Пошли, Кощей, этот малахольный тебя после найдет и сделает все в лучшем виде. Ведь так?

Капитан истово закивал. По лицу его покатились обильные струйки пота.

— Из новых он, — с тяжелым вздохом пояснил Дмитрий Вячеславович, когда они вернулись в его кабинет. — Старичков-то, почитай, в полку и не осталось вовсе. Из летчиков разве что Прорва и Валиев.

— Живы⁈ — искренне обрадовался экспат. — А я часто их вспоминал. Письма-то нам в штурмовом батальоне писать запретили, так что и узнать было не у кого. Вы тогда, во время отправки из фильтрационного лагеря, сказали, что с ними все хорошо, а потом тишина.

— Живее всех живых дружки твои, — невесело улыбнулся Карпухин. — А вот остальные…кого сбили, кто в госпитале. Некоторые в других полках воюют. Рылеева помнишь? В истребители пошел. Переучился и теперь на «яшке» летает. Трех фрицев уже срубил.

— А Таисия? — нетерпеливо перебил его Григорий. — Таисия. С нею-то что? Все в порядке, по-прежнему в нашей столовой?

Дмитрий Вячеславович отвел глаза. Помолчал. Потом встал, подошел к небольшому шкафчику, что стоял в углу, открыл дверцу и, покопавшись внутри, вернулся, неся в руках объемистую флягу, банку тушенки и полбуханки черного хлеба. Положил все на стол и пошел за стаканами.

— Ты ведь боевой офицер, Кощей, — жестко сказал майор, набулькав грамм по сто в обе граненые емкости. — Поэтому обойдемся без прелюдий. Остапова погибла во время бомбежки.

— Что?!!

— То самое, — Карпухин поднял на экспата глаза. — Через неделю, как тебя смахнули над той чертовой переправой, наш аэродром накрыли фашистские ночные бомбардировщики. «Юнкерсы». И в землянку с официантками угодила полутонная фугаска. Так что там и хоронить было нечего.

Григорий негнущимися пальцами взял стакан и залпом махнул его содержимое, не почувствовав вкуса. Перед глазами плыло улыбающееся лицо Таисии, в ушах журчал ее ласковый голос и заливистый смех. Дивин не понял, как в его руках оказался новый стакан с водкой. Он равнодушно опрокинул его в себя и глухо спросил:

— Место, где она…покажете?

— Извини, капитан, — с сожалением произнес особист. — Отпустить тебя туда не могу. Сам понимаешь, не в том ты нынче положении. Проверки положенные и штурмовой батальон прошел — это ты молодец. Но есть, к сожалению, кое-что такое, почему покамест не стоит тебе высовываться.

— Что, например? — тускло спросил Дивин. Мир перед глазами подернулся черно-белой пеленой, все краски выцвели, поблекли и экспат воспринимал окружающую действительность через незримую тугую пелену, окутавшую его, словно покрывало.

— Да вот, хотя бы это, — Дмитрий Вячеславович достал из ящика стола картонную папку, развязал бечевку и достал желтоватый лист бумаги с машинописным текстом. — Ознакомься.

Григорий нехотя взял лист и попытался заставить себя вникнуть в содержание. Прочитал раз, другой. Непонимающе помотал головой и пробежал глазами расплывающиеся строчки еще раз.

— Что за чушь⁈

— Э, брат, — тяжело вздохнул Карпухин и потянулся за папиросами. — Вот из-за этой чуши ты после госпроверки и попал в штурмовой батальон.

— Подождите, выходит, что показания этого урода перевесили мое честное имя?

— Урод не урод, — недовольно покривился особист. — Но Фрол Лещев один из немногих выживших жителей той деревни, на которую ты указал. Семью его эсэсовцы перед уходом зверски замучили, сам он едва спасся. И поэтому к словам его доверия много. Не безграничного, разумеется.

— Но ведь он заявил, что фрицы меня поймали, держали под замком, лечили, а после, дескать, я пропал? — экспат смотрел на Дмитрия Вячеславовича с недоумением. — Здесь же ни слова правды! Ведь я говорил еще тогда следователю, что жена и отец этой мрази меня действительно нашли раненого в лесу, спрятали и ухаживали. А вот этот самый Фрол как раз и требовал, чтобы я ушел. Выдать фашистам грозился, деньги от них хотел получить за это.

— Да помню я материалы твоего дела, можешь не пересказывать, — с досадой сказал Карпухин, отворачиваясь к окну. — Есть несостыковки в показаниях Лещева, есть. И характеризуется спасшимися односельчанами он не очень хорошо. Но, вот беда, здесь твое слово против его. А, если учесть, что и разведчики, на которых ты наткнулся, указали на определенные моменты, которые, при всем желании, в актив тебе занести нельзя, сложилась такая ситуация — патовая, если честно, — на одной чаше весов твои прежние заслуги, а на другой — гниль и чернота. Вот и пришлось тебе понюхать пороху в пехоте, чтобы развеять, стереть без остатка, до конца эту гадость. И я искренне рад, что ты выжил и вернулся.

— Лучше бы меня на том вокзале фрицы тогда ночью добили, — зыркнул исподлобья на особиста эскпат. — Всем, наверное, легче стало бы.

— Не говори ерунды, — поморщился майор. — И не заставляй меня пожалеть, что все это время мы обращались в самые разные инстанции, вплоть до Москвы, чтобы отстоять тебя. Мнения, знаешь ли, были самые разные. Некоторые особо рьяные твои противники договорились до необходимости военного трибунала. Да-да, не сверкай глазами, было и такое.

— Спасибо, — пьяно ухмыльнулся Григорий. Выпитая водка наконец подействовала и как-то сразу ударила по мозгам. — Спасибо, что не дали шлепнуть, как распоследнюю сволочь. Отслужу.

— Сейчас врежу! — пригрозил Карпухин, свирепея. — Не посмотрю, что ты еще не до конца долечился. Кстати, почему хромаешь — сбежал, не долечившись?

— Врачебная комиссия признала годным к летной работе без ограничений! — вскинулся Дивин. — Прошел полный курс лечения, без каких-либо нарушений.

— Мели, Емеля! — коротко хохотнул особист. — Мне уже по нашим каналам доложили, что ты в госпитале устроил. Тамошний «контрик» до сих пор в шоке пребывает.

— Ничего такого, — оскорбился экспат.