Малинджи

Ярран застыл, сгорбившись, на фоне освещенного проема, после чего повернулся к Карлу и мягко произнес:

- Я искренне тебе сочувствую, парень. Вижу, как ты любишь свою жену. Именно поэтому тебе стоит сделать остаток ее жизни максимально приятным, а потом проводить. Путь ей предстоит неблизкий и, скорее всего, трудный, но все мы рано или поздно пройдем его. Так нужно. Так правильно. А то, что делает Малинджи – это неправильно. И тем более тебе незачем об этом знать. В твоей ситуации.

Карл не выдержал и разрыдался, бессильно опустившись на куль с грязными пижамами. Рыдал он долго и безнадежно, закрыв лицо сведенными судорогой пальцами. Он был уверен, что Ярран ушел, но спустя некоторое время почувствовал руку на своем плече.

- Если есть хоть малейшая возможность…, - глухо забормотал он, - хоть какой-то путь… Ведь ясно же, что можно вернуть… Если не ты, то я найду другого, кто…

- Да, я вижу. Ты найдешь, - так же мягко прервал его Ярран, помолчал немного, потом вздохнул, - Лучше уж я сам тебе все расскажу. После смены. Тут рядом есть кабачок. Само собой, ты угощаешь.

Карл энергично закивал, не отнимая от лица рук. Вскоре он остался один.

…

После смены они встретились в холле и отправились в кабак вместе. Всю дорогу Карл молчал, чувствуя острый стыд за то, что так рассопливился перед едва знакомым человеком. За время болезни Хелены он несколько раз позволял пролиться слезам, но только наедине с собой. Последний раз был еще в Швеции, перед отъездом. Это была последняя битва. Хелена не верила в чудодейственные методики Австралийского Светила и наотрез отказывалась уезжать. Грозилась то разводом, то самоубийством. Она смирилась со своей болезнью и была готова к смерти. Все, чего ей еще хотелось – это прожить остаток жизни на Родине, рядом с родными и друзьями. Самым страшным ей казалось – уезжать в чужую жаркую страну, когда за окном падает пушистый январский снег… Но и эту битву Карл выиграл.

Накануне отъезда, с застывшим лицом она уехала в Стокгольм повидать родителей, а он, рыдая, сидел в пустой гостиной на чудом уцелевшем после продажи всей мебели пуфике и прощался с домом своей мечты и счастливой жизнью.

…

Кабачок «У порта» был дешевенький, но уютный. Зашитые деревянными панелями стены. Развешанные на них якоря, сети и картины на океанскую тематику. Карл даже с опаской приметил подвешенное под потолком чучело небольшого морского крокодила.

Они заняли столик в дальнем углу, подальше от шумных компаний. И крокодила, который, казалось, грозился в любую секунду оборваться с проржавевших тросов.

Чтобы задобрить старого бушмена, Карл заказал все, что было в меню – горячие и холодные закуски из морепродуктов – а также большую бутылку рома и пиво. Ярран остался доволен. Он выплеснул в рот стаканчик рома, запил пивом, и бережно промокнув бумажной салфеткой пенные росинки на усах, спросил:

- Ты слышал что-нибудь о горе Улуру?

У Карла не было возможности подробно изучить достопримечательности, так как большую часть этого сумасшедшего года он провел в больнице на работе, и в больнице же – с Хеленой. Но кое-что он, конечно, слышал. А про гору Улуру смотрел фильм еще в Швеции.

- Если мне не изменяет память, это огромный камень в центре континента. Вроде бы цвет его меняется в разное время дня в зависимости от освещения – от оранжевого, до медного и коричневого… Еще помню, что полчища туристов настолько опротивели местным, что государство даже издало закон, запрещающий подъем на гору.

Ярран усмехнулся:

- Вроде того. Но Улуру - это не просто занятная достопримечательность. Мы верим, что это еще и центр Мироздания - место, где внутренние и внешние миры соприкасаются. Все коренные племена почитают и оберегают её. Потому, ради блага всего человечества, и настояли на том, чтобы сократить поток туристов на гору...

Но мало кто знает, что неподалеку от Дарвина, скрытая в густых джунглях Северной территории, есть еще одна скала, подобная Улуру. Правда, в разы меньше. Мы верим, что в незапамятные времена, предшествовавшие появлению человека – мы называем это время «Эпохой сновидений» - при падении с небес от Улуру откололся небольшой кусочек и отлетел почти до самого побережья.

Так вот… есть на Земле места, хранящие проходы в Кайонгуни. Возможно, и пещеры Улуру хранят такие проходы, но я их никогда не видел и не слышал ни о ком, кто видел. А вот скала Ти, расположенная в полудне пути от моего родного поселка, точно хранит. Давным-давно, когда даже Луна была гораздо ближе к Земле, что-то произошло. Ткань, из которой соткан наш мир, лопнула, образовав бреши. О большинстве их люди не знают, а те, о которых знают, бережно хранят и чтут. Потому что места эти очень опасны. Опасны не потому, что несут зло, а потому, что очень уязвимы. Звери, птицы и прочие твари обходят бреши десятой дорогой. Но они гораздо мудрее человеческого существа с его любопытством, алчностью и авантюризмом...

- Стоп, стоп, стоп! – Карл помахал перед собой ладонями, - О чем ты говоришь? О параллельных мирах? О путешествиях во времени? О рептилоидах?

- Кайонгуни – это…, - старик замолчал, подыскивая правильные слова, - Это место, куда попадают ушедшие сразу после смерти, что-то вроде перевалочной базы. Не знаю, как точно перевести это на ваш общий язык. Самое близкое по смыслу, что я слышал, это - «Место отдыха». Хотя дело вовсе не в отдыхе, а в, освобождении и преображении перед дальнейшими странствиями. Как гусеница не может взлететь, пока не превратится в бабочку, так и дух не может пересечь Реку, пока в ее водах не смоет свои человеческие черты. Думаю, для тебя не секрет, что любое живое существо, помимо физического тела обладает еще… кхм… как это у вас? Бессмертной душой. Мы же зовем это истинным телом. Истинное тело накрепко связано с физическим, и пока эта связь не обрывается, оно находится в «Месте отдыха», а потом отправляется дальше – за Реку.

Ярран закинул в рот толстую креветку и с легкой иронией посмотрел на ошарашенного Карла. Карл не знал, как относиться к этой истории. Атеистом он не был, но точно не верил во все эти архаичные Рай-Ад-Чистилище. А речь, как ему показалось, идет как раз о чистилище. Удивительно только, что слышит он об этом из уст австралийского аборигена.

- Никто не знает точно, как это место обнаружили люди, но, думается мне, обнаружив, они, конечно, попытались исследовать его, и ничего путного из этого не вышло. Я был в Кайонгуни и знаю, как легко там потеряться. Пустота, мгла, сплошная белизна. Неизвестно, сколько древних исследователей сгинуло без следа на туманных пустошах, но, уверен, число это измеряется сотнями. Согласно легендам, Хранители заметили эти вылазки и явились к Порогу, чтобы предостеречь людей от дальнейших авантюр, а также рассказали им о Реке и ее предназначении.

- Хранители? – Карл нахмурился.

- Хранители рода, конечно! – ответил Ярран, - Первые в рода́х, что отказались от дальнейших странствий и остались в Кайонгуни, чтобы оберегать судьбы живых потомков и провожать к Реке души усопших.

- Ангелы-хранители что ли? – скривился Карл, все больше удивляясь тому, как дремучие бушменские легенды почти слово в слово пересказывают общеизвестные загробные байки. Сейчас от его истории веяло сказками Древней Греции, которыми он зачитывался в детстве: река смерти Стикс, мрачный паромщик Харон, подземное царство Аида.

- Если тебе так больше нравится, пусть будут ангелы, - сдержанно ответил Ярран и, отхлебнув пива, продолжил, - Долгое время все ограничивалось тем, что Древние люди приходили к Порогу, взывали к Хранителям и испрашивали об урожаях, охоте, погоде, судьбах живых, а также через них обменивались весточками с недавно ушедшими. Но нет предела человеческим глупости и любопытству. Река поглотила их воображение, и древние начали строить тропу, чтобы лично увидеть это чудо и общаться с родными без посредников. Хранители пытались их отговорить, объясняли, что Кайонгуни – не место для живых, что только по чудовищной ошибке появляются прорехи вроде этой, где миры соприкасаются. Они предупреждали, что надо быть крайне мудрыми и осторожными, чтобы ненароком не навредить хрупкому миропорядку. Но люди, воодушевленные тем, что выкладываемая Тропа приводит большинство их обратно, не слушали. И тогда Хранители отступились и ушли в глубь Кайонгуни. Лишь иногда они появляются у Тропы и наблюдают за очередным путником, но больше не говорят.

Человек, который заложил последний камень, рассказал, что добрался до Побережья, смог вызвать некоторых из недавно ушедших и говорил с ними. С тех пор и началось непрекращающееся паломничество к Заповедным Водам. Многие, кто сходил с Тропы, терялись и никогда не возвращались назад. По сей день, никто не знает, что с ними стало, ибо их больше не видели ни живые, ни мертвые. Но те, кто доходил до Реки, мог побыть со своими родными.Главное – успеть до того, как физическое тело будет погребено или начнет портиться. Как правило, когда первая роса покрывает труп, душа его уже за Рекой, и смысла идти в Кайонгуни нет.

Ярран замолчал и долгими глотками осушил свое пиво. Взгляд его затуманился, и Карл вдруг вспомнил про непереносимость бушменами алкоголя. Что, если Ярран сейчас напьется и не сможет рассказать… Но пару секунд спустя стало понятно, что взгляд его затуманился не от алкоголя, а от воспоминаний. После долгой паузы, бушмен зашевелился, отставил на край стола опустевшую кружку, а себе плеснул рома.

- Я плохо помню Малинджи до того, как началась эта история, так как был еще совсем зеленым пацаненком. Ничего примечательного в нем не было, кроме того, что это был дрянной человечишка. Подлый, завистливый и жадный. Несколько раз его ловили на воровстве, приставании к чужим женам, и на него же, в первую очередь, легло подозрение в поджоге хижины селянина, с которым они жестко подрались как раз на этой почве. В том пожаре погибла маленькая девочка.

Племя уже готовилось созвать совет, чтобы изгнать его из поселка, но Малинджи внезапно пропал. Оказалось, что у него открылся туберкулез. Долгое время он лежал в больнице в Дарвине, потом его отправили домой - то ли долечиваться, то ли умирать. Умирать он явно не собирался, но и охотиться больше не мог. Как и промышлять воровством. Дети выросли и разъехались, престарелая мать едва передвигала ноги, а соседи по понятным причинам помогать не стремились. Долгое время они жили кое-как, питаясь лишь собираемыми его женой фруктами, кореньями и иногда случайно пойманной рыбешкой. Вот тогда в нем и проснулся коммерсант.

Ему единственному пришло в голову, что Кайонгуни – золотая жила. Чего у него было не отнять – это железной воли и целеустремленности. Поставив перед собой цель, он как-то сразу оживился и даже, казалось, преодолел свой смертельный недуг. На пару с женой они ходили в Дарвин, караулили у похоронных бюро потенциальных клиентов и рассказывали им о свято охраняемой нами тайне. Конечно, от желающих попрощаться отбоя не было, и вскоре Малинджи уже не нужно было ежедневно проделывать утомительный путь до города. Город сам валом повалил к нему. Не знаю, сколько раз он за те годы сходил к Реке. Наверное, счет ведется на тысячи. Белые боялись идти сами и платили бешеные деньги, чтобы он проводил их туда и обратно. Не знаю, на что они рассчитывали. Тропа идет напрямик, с пути не собьешься, а коли сойдешь с Тропы, никакой Малинджи тебе не поможет. Никто не поможет. Ну, а он, конечно, им об этом не сообщал. Наоборот, нагонял жути, выдумывал всякие нелепые ритуалы для антуража и… загребал деньги лопатой. Вскоре он оставил наш лесной поселок и выстроил себе в Дарвине шикарный особняк за высоченным глухим забором.

- А что, больше никто не додумался так зарабатывать? – спросил Карл, невольно восхитившись находчивостью пронырливого аборигена. Ведь это так отличалось от их обычной раздражающе вялой инертности.

- Нет. Как я уже говорил, все жители Северной территории уважают это место и ценят его. Не на вес золота, но на вес сердца. Спору нет, все ходили к Реке, но только по необходимости – попрощаться с родными и друзьями, сказать последние слова, попросить прощения и пожелать удачи на другом Берегу. Но ни у кого и мысли не возникало зарабатывать на этом. К Малинджи часто приходили старейшины и требовали прекратить превращать Кайонгуни в Диснейленд, но он только усмехался и звал своих карманных охранников «проводить деревенщин за ворота».

- Ой, да ладно! – скривился Карл, - Тебя послушать, так ваш Малинджи оказался паршивой овцой. А ничего, что бесчисленное количество святош вопреки предостережениям этих ваших хранителей, лазило по запретной территории? Включая, конечно, и мудрых старейшин?

- Ты все верно говоришь, - кивнул Ярран, - но долгие столетия люди ходили прощаться к Реке, и никакого зла не случилось. Уважение к Тайне, благодарность за владение ей и бережное к ней отношение – вот были наши заповеди, которые мы считали залогом безопасности. Может быть, и тогда мы наносили вред миропорядку, но последствий никаких не наблюдали, а потому и думали, что все делаем правильно. Но, видать, Хранители лучше знали человеческую природу и видели гораздо дальше, чем когда-либо смогут самые мудрые из наших старейшин...

Глава 4

Некоторое время спустя умерла его мать. Она не захотела бросить родные места ради особняка и по-прежнему жила в поселке. А Малинджи уже долгое время наведывался к ней только по дороге к Горе Ти. Иногда он останавливался возле материнской хижины и выгружал ей продукты и кое-что по хозяйству, но чаще лишь притормаживал и подавал сигнал, дескать, «Привет, мать! Пока, мать!». На заднем сидении его черного внедорожника всегда сидели чужие. Черные вуали, черные перчатки, черные шляпы – неизменные атрибуты фальшивой скорби белого человека.

- Почему фальшивой? – смущенно спросил Карл, вспомнив, что совсем недавно поймал себя на мысли, что надо будет прикупить черный костюм и черный зонт. На всякий случай.

- Потому что это, как правило, единственные проявления скорби. Кто скорбит по-настоящему, не задумывается об аксессуарах, - губы Яррана дрогнули в иронической ухмылке, когда он увидел, как забегали и опустились глаза собеседника. Выдержав небольшую паузу, он продолжил:

- Мать его умирала несколько дней и без конца звала своего единственного сына. Он знал об этом, потому что как только стало ясно, что дни ее сочтены, мы отправили в Дарвин мальчишку с запиской. Но Малинджи появился, только когда ее тело уже подготовили к погребению и вынесли из хижины. Поселок загудел, когда он, даже не притормозив возле порога, где уложили обернутое полотном тело, отправился прямиком к пещере. Попрощаться. Не иначе, хотел выведать у матери, где она припрятала свое небольшое золотишко, - решили все. Но те, кто смог разглядеть его, говорили, что это ему уже ни к чему. Мол, выглядел он совсем плохо – осунувшийся, облысевший, с запавшими глазами. Сам ни сегодня-завтра отправится за Реку.

Через несколько дней его машину обнаружили у входа в Пещеру, а сам он пропал.

Никто не ожидал, что такой опытный проводник оступится и сойдет с Тропы, но это произошло. Что ж, не он первый, не он – последний. Никто не горевал о нем, включая, видимо, и его жену. Говаривали, что ее частенько видели в Дарвине в компании какого-то белого молодого хлыща.

Про Малинджи уже стали забывать, когда неожиданно несколько лет спустя его обнаружили у Священной Пещеры

Он был крайне истощен и совершенно невменяем, за несколько лет скитаний превратившись в древнего старика. Мне было около четырнадцати, и я прекрасно помню, как его на волокуше доставили в поселок. Высушенный, как древняя мумия, с длинными седыми космами и весь испещренный старыми шрамами, словно кто-то когда-то резал его ножами. Блеклые, водянистые глаза были совершенно безумны и казались слепыми. Он как-то странно передвигался, словно… ну, не знаю. Словно забыл, как это правильно делать. Речь тоже давалась ему с трудом, будто он позабыл родной язык, и он то и дело начинал лопотать на каком-то неведомом наречии. А вот кровохарканье, которое давно должно было свести его в могилу, осталось лишь в воспоминаниях.

Несколько часов спустя он ненадолго пришел в себя и рассказал, что случайно сошел с тропы, бесконечно долго скитался в пустоте, и только по счастливой случайности вышел на Побережье. По его словам, другого пути, кроме как попробовать пересечь Реку, у него не было, ибо он понимал, что вдоль берега может бродить тысячелетиями и так и не наткнуться на Тропу. Что было по ту сторону, он ничего не помнил. Или, скорее, не захотел рассказать, но, очнувшись в хижине матери, он понял, что из-за Реки вернулся с немыслимым знанием – как не только общаться с усопшими, но и приводить их назад. Чтобы они… продолжали жить!

…

Карл подался вперед и внимательно вгляделся в лицо коллеги. Вот оно! Но не шутит ли он? Лицо Яррана было спокойно и серьезно. Лукавый огонек, который обычно мерцал под его кустистыми бровями, потух. Да и какие могут быть шутки, когда он, Карл, собственными глазами видел старые шрамы от аутопсии на теле только что умершего старика?!

…

- Малинджи охотно поделился своим открытием. Люди пришли в ужас и созвали совет старейшин племен Северной территории, который выслушал Малинджи и постановил немедленно изгнать безумца. Ведь надругательство над покойниками, к которому сводилась суть ритуала, было меньшим из зол. Речь шла о надругательстве над Мирозданием!

Малинджи и не думал сопротивляться. Выговорившись, он окончательно впал в маразм, и больше от него не услышали ни единого понятного слова. Ко всеобщему удивлению, за ним приехала Лару - его жена - погрузила пускающего слюни старика в автомобиль, за рулем которого восседал тот самый молодой субъект с нагловатой физиономией, и долгое время Малинджи никто не видел.

Но на этот раз о нем не забыли. Его возвращение стало притчей во языцех и основой для многих сказок и легенд. Времена года сменили друг друга, и внезапно поселок облетела невероятная новость. Одна из селянок отправилась попрощаться с мужем и по возвращении рассказала, что семейство Малинджи вовсе не вернулось назад в Дарвин, как все были уверены, а уже заканчивает большую стройку в миле к западу от Пещеры. По ее словам, дом все еще был в лесах, но обещал получиться огромным и затейливым, имелся даже котлован под бассейн и легкий фундамент под какой-то непонятный длинный пристрой со стороны задней стены – скорее всего, под конюшню. А по всему периметру поместья расположился палаточный лагерь, в котором живут белые. Нет, самого Малинджи она не видела. А вскоре и вовсе ничего не будет видно, так как вся территория со дня на день обрастет высоким кирпичным забором.

Многие ходили в джунгли - посмотреть на новый дом Малинджи. И я в их числе. Забор уже стоял в полный рост, и нам, мальчишкам, приходилось забираться на деревья, чтобы попытаться что-то разглядеть сверху сквозь густые кроны.

Впрочем, увидели мы все равно достаточно, чтобы потом не одну неделю пользоваться бешеным успехом у сгорающих от любопытства соплеменников. Помимо невероятно вычурного дома с башенками, колоннадами, фигурными балкончиками и флигельками, в глаза бросался огромный бассейн под прозрачным пластиковым навесом. А то, что изначально приняли за конюшню, оказалось чем-то вроде постоялого двора или мотеля. Знаешь, эти длинные домики в два этажа с отдельными входами? Огромная территория возле «мотеля» была густо заставлена автомобилями. Поначалу все решили, что жена Малинджи решила заняться туристическим бизнесом. Вот только, не смотря на полчища дорогих автомобилей, говорящих о том, что «мотель» забит под завязку, никакого движения в поместье не наблюдалось. Ни шумных компаний, ни музыки, ни смеха, ни гомонящих детей. Тишина. Один только раз мы заметили движение. Дверка одного из гостевых домиков открылась, и двое мужчин вынесли что-то длинное, завернутое в брезент. Разглядеть, что это, не получилось, потому что они тут же скрылись на заднем дворе, но робкая версия, что это какое-нибудь снаряжение для активного туризма, была отметена как несостоятельная. И дело было даже не в нем. Дело было в самом Малинджи и его истории.

Старейшины Северной территории снова созвали совет и, заслушав все сплетни, слухи, домыслы и «показания очевидцев», помрачнели и решили оставить соглядатаев у Пещеры. После суток слежки из пяти мужчин в поселок вернулся только один. Бледный и потрясенный. Он быстро собрал семью и пожитки и ушел в глубь Территории, не дав никаких объяснений. Все, что он него добились - это горестную жалобу, что «теперь наш Кайонгуни – проклят, надо держаться подальше».

Старейшины снова отправились осаждать крепость Малинджи. Впрочем, на этот раз хозяева даже не потрудились открыть ворота, чтобы их выпроводить.

Всем стало ясно, что не важно, безумец Малинджи или про́клятый, но у него получилось. Он возвращает покойников в этот мир. И снова зарабатывает на этом деньги. Старейшины предостерегли население, запретив обращаться к нему, как бы это ни было нужно. И Люди пообещали. Но легко давать обещания, когда беда обходит твой дом стороной…

…

Ярран снова надолго замолчал, нянча опустевшую кружку. Карл жестом показал официанту заменить.

- Так вышло, что через пару лет мне довелось повидать Малинджи, - губы бушмена задрожали, кадык запрыгал. Сначала Карлу показалось, что он едва сдерживает слезы, но, как оказалось, тот боролся с тошнотой. Выдавив «извини», он выскочил из-за стола и надолго скрылся в туалете, а когда вернулся, лицо его покрывали бисеринки то ли воды, то ли пота, глаза налились кровью. Он выпил рома и в несколько глотков осушил очередную кружку пива.

…

- Айюри была моей младшей сестрой, - сказал он, - Ей едва минуло двенадцать, когда случилось несчастье. Наступила на сколопендру. Укус сколопендры опасен разве что для младенцев, но у Айюри, видать, началась аллергическая реакция. То есть, это теперь, спустя почти сорок лет, я могу это предположить. А тогда мы с матерью глядели на нее и не могли поверить собственным глазам. Нога у нее начала стремительно разлагаться. Менее, чем через час после укуса, когда меняли повязку, мы уже могли видеть кость, облепленную жидким мясом и сукровицей. Кричала она, не переставая. Я как мог быстро соорудил волокушу, чтобы тащить ее в Дарвин – к врачу, но внезапно горло ее отекло, она начала задыхаться и… умерла. Мать чуть с ума не сошла. Я боялся, она отправится следом за дочерью, но, посидев над ее телом, она взяла его на руки и решительно двинулась в джунгли. К Малинджи. Я не смог заставить себя сказать хоть что-то против. Любые слова казались малодушным проявлением трусости, поэтому я поплелся следом.

Вспоминая неудавшийся визит старейшин, я надеялся, что Лару не пустит и нас. Конечно же, она точит зуб на все население Северной территории за изгнание ее мужа, и мы уйдем не солона хлебавши. Так я успокаивал себя, пока мы по очереди несли Айюри. Но выйдя к поместью, мы увидели распахнутые настежь ворота. Наверное, она засекла наше приближение из окна и увидела, что мы идем… не с пустыми руками. Несмотря на свое горе, я не мог не заметить, как изменилась Лару. Она ведь была когда-то нашей… поселковой. А теперь ее некогда чернявая голова пожелтела и красовалась модной укладкой, руки, шея и уши были увешаны украшениями, невзрачная фигура раздобрела и налилась объемами, а во рту едва умещался частокол золотых зубов.

Мать, совершенно раздавленная горем, молчала, и я взял на себя роль просителя.

- Помоги! - шепнул я.

Лару оценивающе оглядела наш убогий вид, и я уже приготовился к отказу, но она вдруг усмехнулась, кивнула и пропустила нас во двор.

- Вдвоем нельзя. Решайте, кто пойдет к нему, - сказала она, - Вам повезло, что у нас сегодня тихо. Что принесли с собой?.

Я покосился на тело сестры, которое мать прижимала к груди. Что значит, что…?

- Деньги? Золото? Мех? Что у вас? – раздраженно вопрошала женщина.

- Мы… ничего с собой не взяли, - пролепетал я, заикаясь, - Мы не знали, что нужно платить…

Конечно, я с самого начала об этом знал. Семья Малинджи ничего не делала просто так, но в этот скорбный час ни матери, ни мне не пришло в голову позаботиться об оплате. Лару некоторое время размышляла, гоняя по рту жевательную резинку, потом махнула рукой.

- Ладно, поможем землякам бесплатно. Что с вас взять, а Малинджи не может долго оставаться без…, - она умолкла и закрыла за нашими спинами ворота, задвинув тяжелый засов, - Малец, возьми девчонку. Твоя старуха едва держится на ногах.

Я забрал у матери тело сестры и двинулся со своей ношей вслед колыхающимся под шелковым сарафаном телесами.

Проходя мимо бассейна, я заметил обнаженного мускулистого мужика на лежаке под зонтиком. Без тени смущения тот отсалютовал Лару бокалом шампанского и послал воздушный поцелуй. Женщина в ответ хрипло расхохоталась, а потом крикнула с напускной строгостью: «Подними свой зад и займись постоялицей. Она у ворот.... Только трусы надень!».

Я стыдливо опустил глаза и постарался смотреть строго под ноги, но это плохо получалось. Взгляд мой то и дело поднимался и выхватывал невероятные картины. Поместье было не просто шикарным. Это была королевская роскошь. Причудливой формы балконы и башенки, увитые вьющимися растениями колоннады и беседки, пышные цветники и мощеные тротуарной плиткой дорожки… Увидев огромную – высотой почти с дом - мраморную статую, я невольно остановился и разинул рот. В пышногрудой обнаженной фигуре, одетой во что-то вроде греческого хитона, я без труда признал Лару, хоть и отметил, что сумасшедший скульптор тщательно откорректировал некоторые излишние выпуклости, присущие оригиналу. Лару во плоти ждала меня на углу особняка и, видя мое изумление, усмехалась.

Я поудобнее перехватил тельце сестры и уставился на ромбики дорожки. Снова я поднял глаза, только когда мы завернули на задний двор. Там-то я и увидел Малинджи, и вид его потряс меня гораздо сильнее, чем все, увиденное до этого.

Он сидел на единственном не благоустроенном клочке земли, скрестив по-турецки ноги. Он бы гол и грязен, и я с отвращением заметил, что и бедра его, и жухлая травка под ними испачканы дерьмом, а все тело искусано насекомыми. Над его головой было сооружено что-то вроде жалкого навеса из веток и травы, который даже в мечтах не смог бы удержать дождь. Может быть, это было лишь мое воображение, но мне показалось, что его сморщенные, дряблые плечи и косматая седая голова уже начали обрастать зеленоватой плесенью.

На коленях Малинджи держал щербатый деревянный горшок, в котором он без устали что-то давил и помешивал. Вокруг густым роем вились мухи. Еще издали я уловил смрадные миазмы и замедлил шаг. Но Лару, топающая теперь позади, небрежным толчком придала мне ускорение. Белесые глаза были явно слепы, но, казалось, все равно следили за нашим приближением, а рот, полный сточенных черных зубов, скалился. Каким-то образом он знал, что я несу мертвую Айюри и… радовался этому.

Когда мы приблизились, одну руку он протянул ко мне в требовательном жесте, а другой продолжил тошнотворное помешивание.

Увидев, что я начал отступать назад, крепче прижимая к себе сестру, Лару сказала с неожиданной мягкостью:

«Не бойся. Отдай ему. Ты ведь за этим пришел. Обратно вы вернетесь все вместе. Уже многие вернулись».

Я видел, что у Малинджи на губах выступила пена, как у бешеного пса. Все мое существо кричало, что надо бежать без оглядки. Еще не поздно. Можно сводить маму к Реке, чтобы она облегчила скорбь прощанием, а потом вернуться в поселок и подготовить тело к погребению… Но что, если действительно есть шанс вернуться всем вместе?! В поселке не знали о нашей беде. Мы просто ушли в лес собирать плоды, а потом вернулись. Если старик поможет, то никто и не узнает, что мы нарушили запрет, а если нет… что ж, на нет и суда нет.

Я бережно положил тело сестры на его колени и в ужасе застыл, когда Малинджи тут же принялся вертеть ее так и сяк, как тряпичную куклу, пристраивая поудобнее. Очень уж это походило на то, как паук заматывает в кокон свою жертву, прежде чем приступить к трапезе. Я зажмурился, увидев, как жирная скользкая капля слюны упала с его губ на лицо малышки, но спасительная красноватая мгла продлилась всего несколько секунд. Послышался чудовищный хруст, и мои веки взлетели вверх. Малинжди в два счета отгрыз Айюри оба указательных пальца. Правый он с влажным хлюпаньем сплюнул в чугунок, а левый обгладывал долго и со смаком, пока не вытащил изо рта блестящий от слюны розоватый кусочек кости.

- Шибули, - проскрипел он на непонятном языке, разглядывая белесыми глазами косточку, - карам’ю, шибули!

Зажав рот обеими руками, я перевел взгляд на Лару, которая стояла, прислонившись массивным крупом к стволу дерева, и со скучающим видом курила сигарету. Сладкий, мятный дымок добавлял чудовищной какофонии к окружающему нас смраду и ужасу.

- Он говорит, что «маленькая», - перевела она, перехватив мой обезумевший взгляд, - но у него «бывали и меньше».

Я плохо помню, что было дальше. Я еще стоял, когда Малинджи отхлебнул из своего горшка и, приподняв Айюри за плечи, оттянул ей грязным пальцем нижнюю челюсть. Меня начало безудержно рвать, когда жирное бурое содержимое стало перетекать изо рта старика в приоткрытые губы моей мертвой сестры. Потом в глазах потемнело, и я оказался на земле. Перед моим меркнущим взором внезапно появились загорелые мускулистые икры, и послышался деловитый голос Лару: «Уведи его. Эй, слышишь, малец? Отдохни. Это займет какое-то время. Я тебя позову».

Ярран вскинул на Карла глаза и тут же опустил их. Кружку с пивом он сжимал так крепко, что Карл боялся, что она вот-вот лопнет. Закуски, за исключением, блюда с креветками, из которой бушмен в самом начале выловил одну, стояли нетронутыми. Если бы Карл знал заранее, о чем пойдет речь, то ограничился бы выпивкой. Невольно в его воображении возникла картина – распростертая на коленях безумного старика Хелена, и сморщенные губы, приоткрывающиеся над ее отпавшей челюстью. Он вытащил из мятой пачки две сигареты и одну протянул Яррану. К его облегчению, тот принял ее, отпустив кружку. Выколотые осколками глаза Карлу пока не грозили. А Ярран, прикурив, продолжил.

Глава 5

- Какое бы черное дело ни вершил Малинджи с телом сестры, занят он им был до самого заката. Весь день мы с матерью провели в крошечной комнате мотеля, не решаясь выглянуть даже в окно. В комнате стояли две кровати, застеленные белыми простынями, но мы, боясь их испачкать, примостились в обнимку на полу у стены. Наплакавшись, мы задремали, а проснулись, когда в окошко уже лился оранжевый закат. На пороге стояла Лару.

- Все готово, - сказала она, - ступай в Кайонгуни и приведи девчонку. Женщина пусть ждет снаружи, здесь вам не ночлежка.

Мы вышли за ворота. Там Лару передала мне небольшую эмалированную кастрюльку с малиновым цветочком на боку, накрытую крышкой, и странного вида квадратный колокольчик, вытесанный из дерева. Вместо язычка внутри его болталась уже подсохшая розоватая косточка, закрепленная на клочок проволоки. Меня снова скрутило, но в желудке было пусто, и на землю выплеснулось только небольшое количество желчи. Мать завыла и, пошатываясь, побрела прочь по тропинке. Мне показалось, она только теперь осознала, какое нечестивое дело мы затеяли, но отступать было поздно.

Когда она скрылась, Лару объяснила, что нужно делать. Я приготовился запомнить какой-нибудь сложный ритуал, быть может, выучить заклинание на неизвестном языке (вроде того, на котором теперь изъяснялся Малинджи), но все оказалось очень просто, я бы даже сказал – обыденно. Всего-то нужно было перенести Айюри через Порог и оставить на Тропе, а самому дойти до Реки, вылить содержимое кастрюльки в ее воды и идти обратно, звоня в колокол. Если верить Лару, вслед за мной обратно порог переступит и сестра.

- Девчонке надо будет дать несколько дней отдыха. Лучше схоронитесь на это время в джунглях. За раны не переживайте, они заживут сами, а вот…, - Лару замялась и отвела глаза, - Cловом, не ждите, что она станет совсем прежней.

Не прощаясь, она скрылась за воротами. Последовал скрежет задвигаемого засова. Я почувствовал себя страшно одиноким, измотанным и напуганным в гнетущей тишине оранжевого заката. С сомнением я поболтал в воздухе жутким колокольчиком. Послышался отвратительный глухой стук. Чувствуя, что еще несколько секунд промедления, и я, бросив все у ворот, с воплями побегу догонять маму, я двинулся к Пещере.

Тело Айюри лежало у входа. Некоторое время я тупо глядел на то, что осталось от моей сестры. Она была совершенно голой и такой грязной, словно ее окунали в дерьмо. Голова была небрежно выбрита, а на самой макушке зияла страшная рана, словно ей вбивали в темечко кол. Солнце почти ушло, но я был этому только рад. Бог весть, какие еще следы надругательств могли мне открыться при ярком свете! Впрочем, я уже потерял способность что-либо чувствовать. Единственное, что меня занимало – это как попасть на ту сторону с сестрой, кастрюлей и колоколом в руках, если и в одиночку к порогу приходилось с трудом протискиваться по длинным узким расщелинам.

Кое-как пристроив на животе сестры мерзкие атрибуты, я поднял ее на руки, вошел в Священную Пещеру и совершенно не узнал ее. Первое, что я почувствовал – это невыносимый смрад. Он был почти что осязаемый, словно я окунулся в бассейн, наполненный гнилой кровью. Мысленно поблагодарив богов, что в желудке у меня пусто, я покрепче прижал к себе сестру и подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Оказалось, что весь пол пещеры завален колокольчиками – такими же, как у меня, и разными емкостями с присохшими к стенкам остатками чего-то бурого, мерзкого и зловонного. Содержимое моей кастрюли тут же стало навязчиво липнуть к воображению. Хотелось немедленно от нее избавиться. Но именно в тот момент я, наконец, поверил, что что-то получится. Что я не первый, и до меня тут побывало уже достаточно безумцев. Они приходили сюда со своей ношей по одному, а возвращались уже вдвоем, побросав тут же использованную тошнотворную атрибутику - священной эта пещера была, увы, далеко не для всех.