От рассвета до потопа

Александра Огеньская

От рассвета до потопа

Призрак мертвой девушки вяло колыхался между вторым и третьим этажами, заламывая полупрозрачные руки.

— Мистин, — шептал он. — Меня звали Мистин!..

— И сейчас зовут, — машинально отозвался Энгус. Хотя знал, что призрак его не слышит, слишком оторван от реальности. Типичный Уходящий.

Было промозгло: осень наступила в этом году слишком рано и рьяно, сразу утопила весь город в дожде, очень быстро сорвала с деревьев листья, и теперь те стояли совершенно голые.

Энгус застегнул ”молнию” куртки по самый подбородок и поплотнее затянул шарф. Хельга, конечно, предложит горячий чай. Но она опаздывала уже минут на двадцать, а промозглость давно заползла под куртку и теперь вгрызалась в плоть.

Чтобы отвлечься, Энгус стал разглядывать призрачную девушку и пытаться угадать, кем она была при жизни и как умерла. По виду ей было лет около двадцати. Хорошенькая, очень даже, и джинсы совершенно не скрывали приятности форм. Значит, конец двадцатого века или даже начало двадцать первого, а не Вторая Мировая, например. И если как привязанная болтается именно здесь, это место что-то для неё значило при жизни. Можно из любопытства было бы даже покопаться в архиве, но Энгус уже давно не любопытен. Мёртвых всё равно больше, чем живых, это он уже уяснил. А ещё прекрасно знает, что мёртвые задерживаются в этом мире вне зависимости от того, остались ли у них незаконченные дела, а сугубо каким-то своим законам, совершенно непонятным для живых. Поэтому мертвого нельзя упокоить, ему нельзя помочь. Он уйдет ровно тогда, когда наступит время, и ни минутой раньше. Причём у каждого это время своё, Энгус встречал призраки людей, умерших и сто, и двести лет назад, а однажды, в археологической экспедиции, повстречал римлянина первого века до нашей эры. Тот уже почти полностью выцвел и лишился голоса, но очертания ещё проступали.

— Идём! — приказали, и Энгус вздрогнул.

Хельга проскочила мимо, звеня ключами, быстро распахнула дверь в подъезд.

— Давай, заскакивай, холодно же!

Энгус про Хельгу знает не так уж много. Ей за шестьдесят, она преподаватель в университете. В каком именно, неизвестно, но однажды она упомянула, что погибший студент как ни в чем не бывало пришёл на её лекцию на следующий день после смерти. “Серьёзный такой дядечка, седенький и в очочках, умер от инсульта, — сказала. — Брал пару курсов, говорил, всегда мечтал учиться в университете, но в его юности возможности не было, пришлось идти на завод сразу после школы. Видимо, действительно мечтал. Ещё месяца два потом регулярно его видела. Жаль, нельзя привести в пример остальным студентам”.

Хельга действительно первым делом предложила чай. Подхватила и повесила сушиться его куртку и шарф. Её кошка, явно перекормленная и избалованная, окинула презрительным взглядом, но изволила обнюхать ботинки. Потом сразу куда-то исчезла. Буквально растворилась в воздухе.

Ну ничего себе.

Хельга обернулась, всё тут же сообразила и усмехнулась.

— Содержать мертвую кошку гораздо проще, чем живую. При жизни у неё были проблемы с почками, поэтому периодически гадила мимо лотка. Не говоря уж о том, сколько экономится на корме и визитах к ветеринару.

Энгус внутренне согласился. Но подумал, что лично для него мертвый питомец слишком экстремален.

— Почему они здесь остаются? — в который раз спросил.

И в который раз получил в ответ:

— Чёрт их знает. Тебе что, мешают?

Сначала — да, мешали. Теперь уже нет.

***

Энгус сперва думал, что у него очень много матерей. У него почти эйдетическая память и он осознавал себя лет с полутора. И вот он помнит не одну, а много женщин. Как минимум четверых.

Одна сидела по ночам у его кроватки и напевала нечто вроде “шлафе майн принсен”. Он помнит во всех деталях её лицо. Некрасивое и немолодое, но очень доброе. Он чувствовал себя хорошо, когда просыпался среди ночи и видел это лицо над собой.

Вторая появилась позже, после переезда в другой дом. Он хорошо помнит и сам переезд, и момент, когда появилась женщина, которую он тоже считал своей матерью. Эта была совсем молодая и очень нервная женщина и она поселяла в Энгусе неприятную неопределенную тревогу всякий раз, когда появлялась в его детской. Ничего плохого она не делала, но любила подолгу глядеть в окно с совершенно пустым лицом, а потом начинать нервно мерить шагами комнату. Иногда ещё говорила: “Всё в порядке, малыш, всё хорошо!” Это была не самая любимая мать Энгуса. Но она, по крайней мере, не оставляла его в одиночестве.

Третью можно было считать настоящей классической красавицей, и Энгусу особенно нравился её наряд: какие-то перья, ряды жемчугов на высокой шее, платье пышное и яркое, всё оборках и мелких цветочках, которые он всё пытался потрогать. Она влетала в детскую стремительно, склонялась над кроваткой и одаривала коротким холодным поцелуем в лоб, говорила что-то непонятное властным тоном кому-то, кого Энгус не видел. Потом — нежное — адресовала уже Энгусу. И так же внезапно исчезала.

Этих троих, как Энгус позже осознал, объединяло вовсе не родство с ним. Они были похожи только в одном — все они были давно и надежно мертвы.

Четвертая — настоящая биологическая мать Энгуса — умерла значительно позже своего появления в его жизни. Но тоже умерла. И больше её Энгус, что удивительно, не видел. Он не знает, связано ли это с тем, что мать его вечно была погружена в себя и ребёнка своего редко замечала.

***

Хельга курит, но редко. И если уж курит, это означает нечто совершенно нехорошее. Так вот, сегодня Хельга выкурила в присутствии Энгуса (и не спросив разрешения, как обычно спрашивает) подряд две сигареты и сказала:

— Происходит какое-то грёбаное дерьмо.

Выражаться настолько грубо тоже не в привычках Хельги.

— Я тебе уже рассказывала про студента, который ходил на мои лекции мёртвым. Это, конечно, редко, но случалось и прежде. Не со мной, но я кое-что читала. А теперь у меня ощущение, что я схожу с ума. А я, как ты знаешь, прежде в ясности своего рассудка не сомневалась.

Ну да, думать, что сходишь с ума, когда тебе десять и ты видишь то, чего не видят другие — это для слабаков. Хельга сразу родилась железно несгибаемой и гранитно невозмутимой. В десять лет она, вероятно, заявила родителям, что в психиатре нуждаются прежде всего они сами, а она, слава богу, здорова и способна отличить галлюцинации от обыкновенных и заурядных привидений. И не её вина, что у неё нормальное зрение. В отличие от. Это она ещё не вполне уверена, что сохранит рассудок, продолжая жить среди настолько нервных…

Энгус неопределенно пожал плечами. Хельга всё знала, умела и понимала от рождения, а вот ему пришлось многому научиться, набив кучу шишек (и примерно три месяца проведя в детском психиатрическом отделении). Лучше всего ему теперь удаётся молчать. Со множеством оттенков смысла.

— Призраки редко когда задерживаются в нашем мире больше, чем на десять лет. И почти никогда не возвращаются, если уже исчезли.

Энгус кивнул. Это он знает. Это знают все, кто достаточно долго наблюдает за Уходящими.

— И тем более не возвращаются массово. Я хочу, чтобы завтра ты пришёл на мою лекцию.

— Что, прости?

— На лекцию. Завтра. В Университете естественной истории, отделение палеоботаники, аудитория номер восемь, начало в десять часов утра. Я сделала тебе гостевой пропуск. Приходи и посмотри сам.

— Приду.

Они выпили ещё по чашке чаю в тревожной и тяжелой тишине. Мёртвая кошка дважды приходила проверить свою пустую миску и разражалась возмущенным — и довольно противным — мявканьем.

Потом, впрочем, вспрыгнула на подоконник и принялась ловить капли дождя, стекающие по стеклу. Иногда призрачные лапы тонули в стекле, и кошка недовольно ворчала.

***

Если бы все, абсолютно все умершие оставались на этом свете в виде призраков, сейчас они сидели бы друг у друга на головах. Им и так-то не нравится быть мёртвыми, они, как кажется Энгусу, постепенно сходят с ума, продолжая бродить среди живых. По крайней мере, к своему Сроку они способны только бормотать и уже ни на кого не обращают внимания. Энгусу кажется, счастливы только те, кто способен умереть разом и больше уже не жить ни в каком виде. Бродить вот так — несчастье. И ещё большим несчастьем было бы для них постоянно сталкиваться с такими же сумасшедшими немертвыми.

Одно спасение: они всё же уходят.

… Аудиторию восемь Энгус нашёл легко. Огромная, на пару десятков рядов стульев, в ней — множество шумных и отвратительно живых студентов за двадцать минут до начала занятия (где это вообще видано?!). Он нашёл себе местечко в самом последнем ряду с краю.

— Чего расселся? Двигай, мужик! Это публичная лекция!

Рядом опустился человек, и всё бы ничего, но нога этого человека насквозь просочилась через колено Энгуса, не встретив ровно никакого сопротивления. А на самом человеке была шляпа с пером и широкими полями. Энгус удивленно поднял глаза. У человека были усы.

— О, ты меня видишь! — обрадовался (или изумился) человек.

— Но… как? Ушедшие не возвращаются… — пробормотал Энгус.

Человек (Ушедший) ухмыльнулся.

— Обычно — нет. А я — Сопровождающий. И у меня две недели увольнительной. А теперь заткнись, я очень долго ждал эту лекцию. потом уже шанса не выдастся.

Лекция, кажется, была очень хороша, но Энгус пропустил её мимо ушей. В первом ряду затесался некто в рыцарских доспехах. У дамы в третьем ряду вид был такой кисейно-печальный, что в двадцать первом веке смотрелась она как-то совершенно неловко. Но что-то торопливо записывала в крошечном блокноте.

В целом же Энгус насчитал на лекции как минимум двадцать неживых, и ни один, судя по одежде, студентом Хельги при жизни не являлся.

— Вам дают увольнительные? — спросил в конце концов Энгус. Но призрак только хмыкнул и беззлобно буркнул:

— Дай послушать.

Сама Хельга выглядела невозмутимо и даже пренебрежительно.

— Ты не сходишь с ума, — сказал ей Энгус после лекции. — Ну, или мы сходим вместе. Я разговаривал с одним из призраков. Он сказал, у него увольнительная. На две недели.

— Ты с ним разговаривал? И он отвечал?! — поразилась Хельга.

— Разговаривал. Не то чтобы он был особенно разговорчив. Но твоя лекция ему очень понравилась. И я читал в книгах: такое тоже иногда бывает.

***

Энгус работает в библиотеке чернорабочим (по сути, а в трудовом договоре как-то красивее написано) — перетаскивает стопки к окнам выдачи, увозит обратно возвращенные читателями книги. У него очень высокий уровень образования для такой работы, однако считается, что он болен шизофренией (в стадии ремиссии). Он ведь видит то, чего нет. Не то чтобы он об этом сообщал всем и каждому, и уже давно не испуганный подросток, но…

Он работает в городской библиотеке и может бесплатно читать любые книги в рабочее время. Это идеальная работа.

Поэтому сегодня он совершенно спокойно и свободно идёт в отдел редкой книги, раздел “эзотерика и оккультные науки”. Ему не задают вопросов, все знают, что Энгус читает все книги подряд по алфавиту. Возможно, сегодня он дошёл до “о”.

— Сильно не увлекайся, — хмыкнула только Эльза, хранитель коллекции. — Там некоторые тома “грибковые”, можно надышаться всякого. Оккультного.

Да если б она знала.

Он находит книгу за авторством некоего Либерито, который якобы жил в шестнадцатом веке и щедро делился своими божественными откровениями и видениями из загробного мира. Энгус знает, что никакого Либерито в шестнадцатом веке не существовало, книга написана гораздо позже. Может, даже в девятнадцатом веке. Но факт остаётся фактом: Либерито — кем бы он ни был — действительно видел мёртвых. Энгусу не столь важно было, кстати, знать век, шестнадцатый он или девятнадцатый, сколько сравнить впечатления, вывести хоть какие-то закономерности.

Либерито писал в третьей главе, что ему удается поговорить с мертвыми, и эти разговоры вполне разумны. Далеко не всегда, отнюдь. Большей частью люди, осознавшие себя мертвыми, сбиты с толку, напуганы, отказываются признавать, что всё, жизнь земная кончена и назад пути нет. Поэтому они бессвязны, мысли их бегают по кругу…

Либерито привёл один из своих диалогов:

“ — Правда ли, что после смерти грешник обречён на адские муки в Геенне Огненной?

— Геенны не видал, но работёнки хватает, — отвечал мне сей блудный дух, усмехаясь.

— И чем же вы заняты? — вопросил я.

— О, много чем. Но не твоего ума это дело, живой, — надменно сообщил дух и исчез.”

Из его описания выходило, как раз этот мертвец был вполне себе в здравом уме и прекрасно знал, зачем находится среди живых. Но своему собеседнику не сообщил. Энгус ещё раз перечитал отрывок.

Какая работа может быть у мёртвых?

***

Хельга позвонила после шести часов вечера и строго сообщила, что Энгус обязательно должен явиться к ней на ужин. Сегодня. Никакие отговорки не принимаются.

Энгус вздохнул. Эта женщина имела на него странное, неодолимое влияние.

Возможно, потому, что была первой, кто ему поверил. Очень уверенно сказала: “Я тоже это вижу. И мы с тобой абсолютно нормальны, мальчик”. Ему тогда было четырнадцать и он не хотел возвращаться в лечебницу. Поэтому кивнул и поверил, что всё ещё может стать лучше. Хельга его не обманула тогда и впредь не обманывала.

Мерзкая погода продолжалась — в основном из-за близкого моря. Оно щедро лило на город гнусь, хмарь, морось.

После работы Энгус собирался купить вредной еды, съесть её и лечь спать. Он чувствовал себя больным — простуженным и вялым — и не хотел пить чай с Хельгой. Но он повязал шарф и натянул шапку почти на самый нос. Лучше бы у желания Хельги поужинать с ним были серьезные основания.

Ну, Энгус отправился в сумрак и дождь.

***

Энгус никак не относится к мёртвым в целом. Они — часть его жизненного ландшафта. По улицах бродит множество людей, некоторые из них не вполне живы, но это по-прежнему люди.

Другое дело, что он в принципе не очень-то любит людей. В основном потому, что они довольно часто — шумные. Шума Энгус не любит, поэтому считает место своей работы практически идеальным. В библиотеке почти всегда очень тихо и почти невозможно встретить людей (живых, во всяком случае, хотя на пятом этаже живет призрак одного из библиотекарей, но, как всякий библиотекарь, он абсолютно бесшумен).

Энгус никак ни к кому не относится, но и для большинства людей он, кажется, невидимка. Ей-богу, мёртвые внимания на него обращают больше, чем живые. Иногда возникает даже ощущение, что он как-то незаметно для себя тоже умер.

***

Хельгины ужины, конечно, всегда хороши, а ещё они бесплатные.

Призрак кошки попробовал потереться об ноги Энгуса, пока тот раздевался, но ничего не вышло. Призрак сердито мявкнул и ушёл в стену. Только полупрозрачный хвост раздраженно дергался снаружи.

— Котя, — ласково сказала ему Хельга, — сволочь ты. Брысь наконец. Не путайся под ногами.

Кошка ушла окончательно.

— Никак не хочет уйти, — вздохнула Хельга. — Ей, похоже, и здесь хорошо.

Интересно, подумалось Энгусу, куда после смерти отправляются кошки.