Внезапно смертен

Кир. Фисенко

Внезапно смертен

Часть первая

Следователь Калганов отвернулся от вида обглоданной человеческой головы, которую попытался сунуть ему в руки эксперт, сам Ганнибал Лектор потерял бы аппетит.

— Юра, блин! Вот какого… ты?

Судебно-медицинский эксперт довольно улыбнулся. Он частенько забавлялся со следователями подобным образом, зная, что никто не станет с ним ссориться. И то, портить отношения — из-за дурацкой, но шутки всё же! — с Юрием Кишиневским, безотказным человеком и безудержным оптимистом? Который, мало что всегда готов выехать. И превосходный специалист. Судя по заключению, этот череп он сумел изучить досконально:

— Баба, лет тридцать-сорок, европейские черты. Судя по всему, её обглодали. Следов насильственной смерти я не обнаружил. То есть башку ей не отрубали, не разбивали и в черепушку не стреляли. Зубную формулу я тебе привёл. Пока всё. Найдёшь кости скелета — посмотрим.

— Если убили и сбросили с поезда, зверьё потом уже поживилось?

— Не исключено. Но переломов лицевого черепа нет. Генетику будем делать? Тогда черкани мне для проформы, отошлю.

Калганов отошёл в наветренную сторону от серого здания прозекторской, закурил, перебивая въевшуюся трупную вонь. Очередное дело с неопознанным трупом обещало нудное и почти бесперспективное копание в сводках о пропавших без вести, да ещё и не по району, а как не по всей Сибири ли.

— Лето, тайга, туристы, отдыхающие, беглые рецидивисты — сколько их шарашится здесь! Пока заявили про двух пропавших баб. Вот и гадай, какая из них… С другой стороны, лучше такой заведомый висяк, чем тухлое дело по ограблению сельмага, который гастролёры разгромили и подожгли…

Размышляя вслух, следователь ехал в сторону отделения полиции. Ему предстояло убедить оперативников, что прочесывание леса в радиусе километра от места находки — занятие перспективное. Для этого надо было настроиться, чтобы никто не догадался и даже не заподозрил, насколько он сам не верит в эту идею. Но «ноблес оближ», как говорил преподаватель криминологии, что значит — положение обязывает!

* * *

Калганов ошибся — оперативники привезли с прочёсывания пластиковый мешок с интересными находками. Несколько крупных костей, женскую туфельку, компостированный билет до Ологоша и обратно, обрывки одежды и, самое важное, гипсовую повязку с остатками предплечья в ней. Судебный эксперт высоко поднял брови, когда следователь водрузил находки перед ним:

— Оттуда? Ты уверен, что это принадлежит одному человеку?

— Не умничай, а делай! — Калганов сурово одёрнул Юру, но не выдержал тон и расплылся в довольной улыбке. — Ты понял, как повезло? Да мы по гипсу и перелому без генетики установим, кто она! Давай, давай, Юра, подсуетись, чтобы в темпе, пока оперативники не расслабились. Давай, дружище!

Эксперт расстарался, даже рентген сделал. По состоянию гипса, по костной мозоли и ещё по туче непонятных следователю признакам он определил время перелома. После нудной проверки в городе и районах нашлось всего тринадцать подобных травм, из которых лишь пять принадлежали женщинам. Тут следствие поджидала удача — один из травматологов по снимку вспомнил внешность пострадавшей:

— Симпатичная дамочка, — он пролистал журнал регистрации, ткнул пальцем в запись, озвучил, — Полоцкая Наталья. Я её пожалел и хорошо обезболил, даже таблеток с собой дал. После гипса она кокетничала, сокрушалась, что внешний вид некрасивый, а я посоветовал раскрасить его или муфту такую сделать, тканевую…

* * *

Начальник предварительного следствия хмуро выслушал доклад и задал свой любимый вопрос:

— Альтернативные версии?

— Две. Медведь-людоед. Недавно задрал теленка и заломал мужчину. Но это в десятке километрах от места, где нашли останки Полоцкой.

— Вторая?

— Беглые зэки. Пятеро. Рецидивисты. Неделю в бегах, из тайги не выходили. Вряд ли они так нагло пошли бы к железной дороге…

Советник юстиции потёр лоб, переходящий в лысину, почесал затылок, крякнул. Эти звуки и движения всегда сопровождали мыслительный процесс, а финальная фраза звучала стандартно:

— Ладно, свободны.

По адресу Натальи Антоновны Полоцкой следователь направился туда вместе с оперативником, захватив участкового. Дверь открыли дети, сразу три разновозрастных девочки. Старшая, высокая, но с полуоформленной фигурой подростка, испуганно спросила участкового:

— Вы опять из-за папы?

— Почему? — уточнил следователь, предъявляя удостоверение. — Где мама, кстати, вы знаете?

— Она поехала с папой говорить, — смело выпалила самая маленькая, держась за ногу старшей сестры, — чтобы помириться. Вот!

— Лизяка, помалкивай, — одёрнула её средняя.

— Вы бы нас запустили, — изобразил улыбку Калганов, унимая радостный трепет, который всегда охватывал его в предвкушении разгадки.

Вне всякого сомнения, следствие вышло на финальную стадию! Сейчас мозаика разрозненных фактов должна была лечь в рамку ситуации, которая сложилась незадолго до кончины Натальи Полоцкой. А уж до причины смерти следователь и сам докопается, додумается, чтобы разложить всё по полочкам и уличить убийцу. Что здесь убийство — сомнений почти не оставалось. С чего бы женщине бальзаковского возраста погибать рядом в железной дорогой?

Катя, Даша и Лиза, вывалили Калганову всё. Он старательно записывал, постепенно воссоздавая для себя отношения супружеской пары, несчастной по своему, как давным-давно сказал Лев Толстой.

Собственно, никакой загадки следователь не видел, напротив. Муж бросил семью. Вместе с новой подругой уехал в деревню, а брошенная жена решила упорядочить претензии миром, чтобы не добиваться алиментов через суд. Мужик воспользовался случаем обойтись без развода. Как и где он прикончил свою официальную жену, предстояло узнать у…

— Как папу-то? Андрей Полоцкий, — записал Калганов и спросил девочек. — Где онсейчас, вы знаете?

— На пасеке у деда Кузьмы, — пояснила старшая, Катя, — сходить надо в Карагае, а потом долго идти в тайгу.

Закончив разговор, Калганов оборвал оперативника с участковым, когда те попытались задать свои вопросы, и распрощался с детьми Полоцких. На пороге его остановил вопрос младшей девочки, Лизы:

— А вы зачем приходили?

— Вас не волнует, что мама ещё не вернулась? — вопросом ответил следователь, адресуя его старшей.

— Она не сразу к папе, а в Ологош, — лицо Кати скривила пренебрежительная гримаса, — к своей старой подруге сначала, как всегда. У неё больничный, вот она и не торопится. Мы привыкли.

Спускаясь по лестнице, участковый высказал недоумение:

— Или я чего-то не понимаю, или маму не очень любят.

Калганов пожал плечами. Разбираться в семейных отношениях ему не хотелось. Какая разница, кого больше любят дети, маму или папу? Главное, что труп опознан, и есть подозреваемый в убийстве. Когда тот признается, судьбами детей займутся те, кому надо — департамент образования.

Он подумал было объяснить это капитану, но по лестнице навстречу им поднималась вереница жильцов. Следователю и полицейским пришлось прижиматься к перилам, а говорить, оборачиваясь назад — не слишком удобно. И Калганов промолчал.

* * *

Зуй торжествовал — побег удался! Репутация колонии строгого режима, как единственной, откуда невозможно сорваться — рухнула. Они ушли впятером, когда никто этого не ожидал. Хитрость удалась, подпорки рухнули, заставив всех, кто стоял ниже, удирать от скачущих бревен. В этот момент Зуй дал команду сползать в воду.

Держась берега, беглецы дышали через трубочки, стараясь не всплывать. Они отдавались течению до поворота, где их подхватила сильная струя и ударила о скалу. Здесь охрана не могла их заметить, поэтому они вынырнули, бросили трубки и стали всматриваться в крутой обрыв, который стремительно летел мимо. Квас, как самый тощий, сильно замерз и ударился в панику:

— Пропустили!

— Не ссы, — рыкнул Тугар, но стоячая волна ударила в лицо и помешала выругаться.

Зуй плыл первым. Он заметил скальную полочку, глотнул воздуха, опустился в воду с головой и выметнулся. Руки зацепились за край, а поток снёс тело почти горизонтально, так что забросить ногу и подтянуться — оказалось делом простым. Хлыст и Ворон легко повторили приём, а обессиленного Кваса вытащил Тугар.

— Быстро, полезли, — позвал Зуй, перекрывая шум потока, зажатого в скальном коридоре, — вот туда!

Полочка, образованная твёрдым слоем камня, выступала из обрыва сантиметров на десять и на ней едва умещался носок ботинка, но для рук нашлись удобные зацепки — никто не сорвался вниз. Метрах в пяти от воды полочка расширялась и уходила вглубь скалы узкой трещиной, незаметно снизу и сверху. Распластавшись, Зуй протиснулся в темноту, за ним последовали остальные. Тугар с трудом протащил своё могучее тело в низкую пещеру и выругался:

— Ну и кильдым ты нашёл!

Не обращая на вожака внимания, Зуй сказал:

— Надо досуха отжать, пока не простыли.

Дрожа от холода, беглецы сдирали с себя мокрые робы, мешая друг другу, хотя пещера была довольно просторная и сухая. Квас на корточках отполз в дальний угол, вытащил из кармана курево и спички, завернутые в полиэтиленовый пакет, отложил в сторону, стащил куртку, брюки, трусы и майку. Тугар, уже снявший куртку и брюки, глянул на голый зад молодого зэка, подвинулся к нему, схватил одной рукой за шею, второй — поперек живота.

— Ты что, отпусти! — испуганно вокликнул Квас, но было поздно.

Могучий Тугар всхрапнул и плотнее прижал парня, настойчиво подминая под себя. Болезненный вскрик сменился хрипом Кваса, которое заглушило ритмичное сопение главаря. Зуй отвернулся, чтобы не видеть гнусной сцены насилия. Могучий рык возвестил о финале.

К этому времени все отжали одежду и натянули на тела, постепенно согреваясь. Квас так лежал неподвижно, в неудобной позе, завалившись набок.

— Эй, ты что? — тронул его за ногу Хлыст, а потом звенящим от напряжения голосом позвал вожака. — Тугар, он того…

Уголовник подполз к трупу на четвереньках, отчего напомнил Зую гориллу, небрежно повернул к себе лицо Кваса, зажал ему пальцами нос, подождал, убедился, что дыхания нет, и вернулся на прежнее место:

— Видать, я его душанул, пока в дежку долбил.

Зуй тоже проверил парня, а затем потащил его тело к выходу. Все молча следили за ним, но лишь Тугар задал вопрос:

— Куда?

— Не оставлять же его здесь? Завоняет — мало не покажется. А так он на нас ещё разок поработает…

— Э, турист, ты гонишь! Жмура — в воду? Врубись, мы на лыжи встали, — Тугар поймал Зуя за лодыжку и подтащил к себе, — значит, абвер уже бригаду прессует. Они по воде, а тут дохлый акробат — наше вам! Ты подписался нас вывести, а не сдать…

— Наоборот, — отрезал проводник. — Он сойдёт за утопленника. Его выловят, решат, что мы так водой и шли. Поэтому здесь, у зоны, искать не будут.

Тугар отпустил лодыжку Зуя, а тот снова подполз к трупу самого молодого беглеца. Высунув наружу голову и убедившись, что нигде нет ни души, он развернулся и ногами вытолкнул то, что недавно называлось Квасом. Безвольно перегнувшись через край, тело сползло по крутому откосу, чуть задержалось на скальной полочке и скрылось в быстрой, белесой от воздушных пузырьков воде, которую закручивали кратковременные воронки и всплескивали беспорядочные волны.

Зуй проводил его взглядом, что-то прошептал вслед и вернулся в свой угол, где сушилось его подмокшее курево. Он выразительно вздохнул, ловя ноздрями табачный дымок, который наносил к нему от Ворона неощутимый сквознячок. Рядом шлёпнулся пакетик:

— Твоё, пользуйся.

Тугар лежал на спине и вроде даже не смотрел на проводника. Зуй покосился в ту сторону, где ещё лежала роба Кваса, поколебался немного. «Живым живое» — вспомнилось ему изречение, которое он когда-то вычитал у какого-то писателя.

— Живым живое, — пробормотал парень, которого семь лет назад звали Сергеем Зуевым, раскрутил пакет покойника, стараясь не порвать, вынул из початой пачки и закурил папиросу, — а мертвым хватит и памяти…

* * *

Поезд мерно постукивал колёсами на стыках, покачивался и убаюкивал. Андрей не спал. Он почти равнодушно высчитывал, скоро ли начнёт умирать. Пока признаки опухоли надпочечника не проявлялись, но ему, врачу со стажем, известно, что до похоронного марша Шопена — рукой подать. Полгода. Или чуть больше. Жаль, поздно обнаружили. А сейчас шансы ничтожно малы.

«Не ври себе. Шансов нет. Совсем».

Когда его скрутила почечная колика, а камень долго не выходил, пришлось лечь в урологию. Снимки ему не показали и он заподозрил неладное по загадочно-напряжённым лицам коллег. Ночью он прокрался в ординаторскую, прочёл свою историю болезни, увидел контур опухоли и всё понял. Тотчас нахлынула жалость к себе, в постели он всплакнул, словно в детстве, от осознания, что жизнь так внезапно кончается. По второму разу переживания закончились быстрее — с полчаса, наверно, Андрей хлюпал носом и промокал глаза углом простыни. А потом задумался над подготовкой к уходу в мир иной.

«Собственно, жизнь — всего лишь отсрочка. Любому человеку предстоит умереть, рано или поздно…»

Ему остались не годы, а месяцы. Значит, стоило бороться за каждый день. Операция? Это зависело от наличия метастазов в других органах. Утром Андрей попадёт в руки областных онкологов, а пока он лежал в мягком вагоне — хватит экономить на мелочах! — и вспоминал моменты жизни, которые можно было, и — полно врать себе! — нужно было прожить иначе:

«Школа… Вот уж бездарно проведенное время!»

Сознание раздваивалось, лишь малой частью оставаясь в теле, которое мерно покачивалось в бездушной коробке вагона. Смирившись со скорой смертью, Андрей вдруг стал воспринимать мир иначе — как громадное и непознанное им пространство, где нет границ и краёв. Возможно, так видели и думали философы? Или йоги, уходя в нирвану? Как ответ, к нему пришло слово, ранее неусвоенное в повседневной суете.

«Миро-здание, — разъял его Андрей, — как устроен мир, как построен, из чего…»

Он воспарил мыслями куда-то вверх, может, даже в астрал, над реальностью которого посмеивался в бытность здоровым человеком и циничным врачом. Неважно почему, но всё земное отдалилось, вагон и железная дорога стали игрушечными. С высоты все человеческие творения и сами люди выглядели мельче мурашей, что снуют под ногами. Чуть крупнее — ни дать, ни взять, фото со спутника! — строения. Вот школа в его малюсеньком городишке. Тоненькая чёрточка, что опоясывает её — карниз, по которому он прошёл вкруговую, на спор. И всегда гордился этим, как достижением.

«Чем гордился? Шалостью! Боже, как глупо я себя вёл, — вырвалась горестная констатация. — Кто мешал учиться самому, взахлёб читать книги, жадно познавать новое, а не болтаться по улицам, тайком покуривая и через силу глотая спиртное ради ложного самоутверждения?»

Неведомое чувство, наполнило Андрея, близкое к сожалению, но отстранённое, как бы принадлежащее не ему только, а всем людям, жившим прежде. Думая о бренности человеческого тела и бездарно потраченной жизни, он заметил, что нынешняя высота не вселяет страх, что душил его на том карнизе. Обшаривая взглядом расстелившийся внизу игрушечный мирок, Андрей заметил корпуса института.

«Здесь в меня шесть лет вдалбливали медицину, а остальное время я тратил ещё бездарнее… Эх, можно было всерьёз заниматься наукой, а не бить баклуши в СНО ради зачёта. Или соблазнить уйму девушек…»

Новое чувство оказалось сродни пристальному взгляду — Андрей впервые разобрался, что чего стоит, и признался:

«Лучше бы посвятил себя искусству. Скульптура и живопись — они оказались призванием, а не хобби…»

Вот чему отдана душа и каждая свободная минута! Триптих «Жажда», за какие деньги он ушёл на последнем биеннале! Год можно не работать врачом… Врачом, да… Ох, эта работа, рутинная работа.

Ненавистный приём в поликлинике, где от нытья пациентов Андрею хотелось ругаться матом. Никому не нужны оказались его рекомендации — все продолжали курить, злоупотреблять спиртным, обжираться мучным, пережаренным, пересолёным, сладким, жирным, пренебрегать физкультурой, гимнастикой, плаванием, прогулками, и так далее…

Зато посетители знали о своих болезнях всё, оттого требовали лекарства исключительно по собственному выбору и обижались, когда доктор отказывался слушать пространные жалобы на нездоровье. Андрей уставал на приёме настолько, что домой брел, едва передвигая ноги…

«Домой? — и чувство истинного видения обнажило фальшь слова. — Да ты подспудно надеялся на чудо и ждал, что однажды тебя встретит не мегера со смазливой мордашкой и ещё стройной фигуркой, а любимая и любящая женщина! Тогда ноги бы сами несли его, еда казалась бы вкусной, а тыл — надёжным. Вспомни запах неверности, что, как запах тлена, заполнял квартиру?»

— Всё так, — вслух констатировал Андрей, — а разве Наташка виновата, что не любит меня? Я сразу это знал, но ведь женился же!

Женился, да. Пришла пора, вот и выбрал самую яркую красотку из тех, кто был доступен. Он полагал, что жена не может забыть первую любовь, который то ли погиб, то ли уехал за рубеж. Фотография смазливого брюнета с испанской бородкой до сих пор стояла на косметическом столике Натальи, а звали его Виктором — это имя порой вырывалось у неё при бурном оргазме. «Ну и люби себе, — думал в такие минуты Андрей, — я не хуже тебя удовлетворяю», и утешался. А что? Красивая, стройная, хозяйственная. Что очень суровая с детьми — не страшно, он за двоих дарил мылышкам ласку. «Жена как жена, у других не лучше!» — самообман длился, пока не пришло прозрение.

Поймав её на измене, он оскорбился до глубины души: «На кого сменяла? Был бы твой Виктор, а то… Сука, блудливая сука!» Та не оправдывалась, в глаза крикнула: «Да! Сука я! Давала и давать буду, кто мне нравится, понял? А от тебя тошнит!» Он проглотил оскорбление, тоже стал гулять на сторону, но длил эту пытку — кто неволит жить с изменницей? — лишь по единственной причине. Развестись, значило потерять детей, на что он пойти не мог.

Его девчонки, его кровиночки… Катька, Лизка, Дашка. Как ни хотела Наталья обойтись одной — он добился троих. Сплочённый сестринский отрядик, готовый идти с отцом хоть на край света. Вот они, родные мордашки, запрокинутые к небу — опять на лоджии отнимают друг у дружки дедов бинокль.

«А ведь мало времени я им уделял, мало, — осознал Андрей, — надо было не только в спортзал, в лес, на реку, но и чаще, много чаще возить их в цирк и театр, пусть это в другом городе, за пятьдесят километров — на то есть машина. И секретничать с каждой, обсуждать суперсложные проблемы общения с подружками, а недавно, и с парнями — всё надо было делать чаще во сто крат!»

И ведь не оправдаешься, что занят, что много отлучек — отстранённое сожаление относилось к упущенной возможности брать девчонок к любимой женщине. Кто ему мешал познакомить их?

— Мариша, — шепнул он потолку вагона, взлетая в астрал.

Сожаление утяжелилось многократно, содрав с Андрея его философскую отстранённость — душа оказалась не вполне готова принять такую потерю. Слишком недавно он встретил воплощение детской мечты — спортсменка, красавица и умница. Она оказалась чужой женой, но разве что-то имело значение, когда их потянуло друг к другу?

На первой же встрече, он вдруг сказал, что у неё удивительные и очень грустные глаза. Без стеснения, легко, словно всю жизнь копил такие слова. А Маришка лукаво улыбнулась — совсем лисичка из мультика про зайку-симулянта, и ответила: