Помоги проекту - поделись книгой:
— Как есть, — бородатый важно кивнул, — что интересуешься?
— Да вот, ищу подработку. может, вышибалы нужны? — Сергей протянул мужчине двугривенный.
Тот отработанным за долгие годы движением смахнул монету в карман.
— Бывает иногда, — сказал он, — так то у нас есть один, поскольку клиент здесь солидный, скандалов не любит, но случаются ситуации, когда помощь нужна. Ты загляни на следующей неделе, только в субботу вечерком, там посмотрим.
— А зал большой? Выход есть другой, чтобы было куда выкинуть?
— Эх, курья голова, выкинуть, здесь люди деньги плотют, с ними с уважением требуется. Отряхнуть, аккуратно вынести и усадить в пролётку. Пойдём, покажу.
Они зашли в фойе, где рядом с гардеробом стоял одетый в ливрею мужчина с мощным выступающим вперёд животом.
— Вот он наш вышибала, Стёпка, — швейцар небрежно кивнул, — справляется, но сам понимаешь, дело по-всякому оборачивается. Люди-то всякие, вон, смотри.
Травин заглянул в зал, прикинул, к кому мог прибежать пацан. Ресторан изысканную публику не привлекал. Большую часть отдыхающих составляли местные торговцы, этих было легко отличить по косовороткам, пиджакам и белым фуражкам. Одного из них Сергей узнал — Сруль Герц из ломбардной лавки, Ювелир пил водку из графина и лапал продавщицу, которая у него работала, та хихикала, для виду отбивалась и от хозяина по части выпивки не отставала. Ещё ужинали совспецы, наверное, из командировочных, эти на бандитов никак не тянули, и просто зажиточные граждане, кому финансы позволяли заказывать блины с паюсной икрой, расстегаи с сёмужкой и рябчиков с ананасами, или просто пожарские котлеты в качестве закуски. Возле сцены, на которой где полуголая девица пела «Кирпичики», завсегдатаи ресторана танцевали шимми, не обращая внимание на то, что движения музыке не подходят. Дамы и кавалеры разной степени опьянения то и дело натыкались на ближайшие к сцене столики, извинялись и шли веселиться дальше.
Несколько компаний явно бандитской наружности рассредоточились по углам. Среди них было немало колоритных личностей, к примеру, за одним из столиков двое мужчин и одна женщина средних лет, с выбеленными волосами и в тёмно-красном платье, пили шампанское, женщина курила папиросу в длинном серебряном мундштуке и вела себя независимо, пиджаки на мужчинах слегка топорщились с левой стороны. Все они на собутыльников пары в кожанках не подходили.
Одинокого человека, сидящего у окна, компанией назвать было сложно, но напротив него стояли два хрустальных фужера и две тарелки с остатками еды, значит, только недавно он ужинал не один, а в чьём-то обществе. Наверняка тех двоих, что выбежали вслед за пацаном. Военного Травин срисовал со всеми приметами, тем более что тот вертел головой — и шрам разглядел, и прочие детали.
— А дам тоже надо вытаскивать, не протестуют? — Сергей кивнул на женщину в красном платье.
— Нет, — швейцар украдкой перекрестился, — тут, брат, шутки плохи. Пойдём, нечего глаза приличным людям мозолить. Относиться с пониманием надо, кого можно трогать, кого нельзя. Нэпман человек привычный, его фининспектор за все места щиплет и прокурор, а вот деловые, они сами кого хочешь за любое место. Степан тебе, если понадобишься, объяснит.
Травин распрощался со швейцаром, пошёл обратно, к дому, стараясь не наступить на конские яблоки. По пути троицу, умчавшуюся на повозке, не встретил, у Пахомовых тоже никто не появлялся, значит, скорее всего, пацан повёз старших товарищей за своими приятелями, в Сокольники. Сергей поругал себя за чистоплюйство, во время драки он мальца пожалел, а тот вон каким прытким оказался, в будущем жди беды. Собственно, ждать Сергей не любил, и при первом случае намеревался с этой бедой покончить.
Глава 8
Глава 8.
Понедельник начался для Травина на час раньше обычного. Он поднялся в начале шестого, зашёл на хозяйскую половину, посмотреть, как там Пахомов — старик спал, тяжело дыша. Его сестра давно проснулась, покормила птицу и двух поросей, и развешивала на верёвках стиранное бельё.
— Ложечки-то отнёс, Серёжа? — спросила она. — Не ругались?
— Все в ажуре, Анна Степановна, — доложился Сергей, — претензий от новых хозяев не поступало. Если милиция возьмётся, вали всё на меня. А племянница Пилявского — она с тётей живёт?
— Знать не знаю, — Пахомова поджала губы, — адресок-то мне Лев Иосифович давал, чтобы я им отнесла гостинцы, да меня домработница встретила, свёрток взяла, а дальше порога не пустила. Чисто господа бывшие. А Лена — девочка хорошая, только на язык остра. Видела я, что она у тебя оставалась, ну да дело молодое. Ты чего это в такую рань?
— Понизили меня, тётя Нюра, из шоферов в техники перевели, зато времени будет свободного — вагон. Ты не беспокойся, я как на лекарства и врачей тратился, так и буду, и никуда от вас не уеду.
— Да я и не боюсь, — женщина махнула рукой, хотя в действительности опасалась, что Травин исчезнет, а вместе с ним и тонкий денежный ручеёк. — Завтрака нет ещё.
— Ничего, по дороге перехвачу. И вот ещё что, если кто спрашивать меня будет, мол, живёт тут такой человек или нет, ты говори, что квартирант, про знакомство моё с дядей Митей не упоминай.
— Ой, — Пахомова встревожилась, — кто же это заинтересуется?
— Есть, тётя Нюра, люди, которые думают, что я их обидел. Так они, если меня вдруг отыщут, мне отомстить захотят. Может, денег тебе предложат, чтобы ты сказала, где меня искать, ты возьми и скажи. А я с ними разберусь.
На шум выглянул инженер Федякин, спросил, который час, и отправился спать дальше. Сергей размялся, подтянулся во дворе на перекладине, роль которой выполнял стальной лом, облился водой, и отправился на работу. По пути он заехал в моссельпромовскую булочную на 3-ей Сокольнической, взял бутылку молока, фунт ветчины и батон ситного хлеба. Хлеб был только что из печи, горячий, с хрустящей толстой корочкой, и Травин не удержался, остановился напротив Третьего театра Совкино, и отлично позавтракал, поделившись последним ломтём окорока и краюхой хлеба с беспризорником. В гараже он появился без четверти семь, и как раз к началу смены натянул рабочую одежду и перекинулся парой слов с напарниками.
Над ямой стояла машина из проката, за час надо было наладить работу двигателя, и отогнать в соседнее здание, в восемь приезжали машины такси, на каждого техника приходилось три автомобиля, за час их надо было осмотреть и при необходимости подремонтировать. На самом деле, новенькие французские автомобили практически никакого обслуживания не требовали, максимум — баллоны подкачать и проверить уровень масла, но к ним относились бережно и с пиететом.
С прокатной машиной Травин разобрался за сорок минут — забилась топливная трубка, и бензин подавался неровными порциями. Отогнав автомобиль, он встал на крыльце и закурил, как раз в это время служащие гаража спешили занять свои рабочие места. Мимо Сергея попыталась проскользнуть Сима, он её окликнул, но женщина шарахнулась от Травина, как от чёрта.
— Слишком впечатлительная, — решил Сергей, затушил папиросу, и отправился в цех.
Без пяти минут восемь появился «Рено», за рулём сидел бывший уже сменщик Сергея, Леонид Пасечник. Пасечник шоферил уже без малого пятнадцать лет, и сам мог отремонтировать машину с закрытыми глазами.
— Правое переднее колесо шумит, надо впрыснуть смазки в подшипник, — сказал он, широко зевнул, и отправился переодеваться.
Травин так и сделал, заодно проверил остальные колёса, отогнал машину на мойку, проделал то же самое с ещё одним таксомотором. К этому времени приехал Пыжиков. Увидев Сергея в спецовке, Семён покраснел от радости, и чтобы скрыть чувства, отошёл подальше, за угол, закурил.
— Зря ты это, — Травин, как всегда, подобрался незаметно.
Пыжиков чуть было папиросу не проглотил. Кровь отлила от головы куда-то в пятки.
— Это не я, — сказал он первое, что пришло в голову.
Идея написать на Травина кляузу поначалу казалась отличной, но со временем мысли об ответной мести со стороны напарника приходили всё чаще. Семён старался не думать о возможных последствиях, точнее говоря, надеялся, что Сергей не станет при всех его бить. Но когда тот оказался на расстоянии согнутой руки, все опасения вернулись десятикратно.
— Я про табак, — Сергей осторожно, двумя пальцами, отобрал у Пыжикова окурок и выбросил в ведро, — смотри какой бледный, хоть в гроб клади. От дыма голова может закружиться, упадёшь ненароком и разобьёшься насмерть.
От слов «гроб» и «насмерть» Пыжиков побледнел ещё сильнее, и стоило Травину отойти, закурил следующую папиросу, чтобы успокоить нервы. Но тут же судьба, словно сжалившись, сделала ему шикарный подарок. Появилась Сима Олейник с какими-то бумажками, передала их кладовщику Кузьмичу, а на Травина даже не посмотрела. И прошла мимо бывшего шофёра, гордо вскинув голову. Хорошее настроение практически вернулось к Пыжикову, он так же гордо прошагал мимо Сергея, залез в машину, дал сигнал и выехал за ворота.
— Чего это с ним? — Кузьмич кивнул вслед таксомотору.
— С Семёном? Кто ж его разберёт, — Травин вытер руки ветошью, — зазнался, наверное. Или съел чего-нибудь. Сейчас закончу с такси, и примусь за прокатную. На «Студебеккер» где у нас рычаги лежат?
— Ох ты и хитёр-бобёр, значит, месяц вынюхивал, где и что у нас заныкано, а теперь в техники пробрался и будешь изгаляться, — кладовщик усмехнулся в усы, — раз такой прыткий, иди сам и бери, где положил.
Сергей так и сделал. До полудня он провозился со Студебеккером, а потом пришёл черёд другой прокатной машины. Многие из них больше стояли в цеху, чем ездили, сказывалась и нехватка деталей, и общая потрёпанность, и преклонный возраст большинства автомобилей. Ровно в три Травин передал гаечный ключ сменщику, переоделся, и зашёл в прокатную контору. Там шофёрам платили почти как в такси, по пять рублей за обычную смену.
— Мамой клянусь, — Давид Геловани, заместитель Коробейникова, перекрестился, — на сегодня нет ничего, мы заявки до часу дня получаем. Как только что-то появится, клиент твой, многие именно на вечер машину с водителем заказывают. Но! Если свободных прокатных не будет.
И он важно поднял указательный палец вверх.
Травин пожал Давиду руку, сдавив чуть сильнее, чем обычно, и отправился обедать. Не получилось заработать извозом, всегда оставалась товарная станция, или, как вариант, ресторан. Мысли на короткое время вернулись к военному со шрамом, но зацикливаться на этом Сергей не стал — если неприятности случатся, то он найдёт, как с ними справиться. А если нет, то и волноваться нечего.
Возможность поработать на прокатной машине появилась в среду, Геловани сам спустился в цех и торжественно вручил Травину мятый листочек бумаги.
— Держи, дорогой, — торжественно сказал он, подменяя гласные и смягчая шипящие, в особых случаях у Давида усиливался кавказский акцент. — Хороший заказ, как для себя берёг. Завтра в четырнадцать нуль нуль, на шесть часов, ровно шесть целковых получается.
— Как в два? У меня смена.
— Смена-шмена, берёшь? Человек тебя просил.
— Что ты мне тут заливаешь? — Сергей отобрал листочек, — говоришь, у тебя заказали машину с водителем, и именно со мной? А ну давай подробнее.
На лице Геловани проступила растерянность, он уже понял, что зря сболтнул про желание клиента, после этих слов заказ одолжением Травину уже не выглядел.
— Позвонил мужчина один, — сказал он, пытаясь подгадать, как повернуть всё в свою пользу, — в заказ такси, говорил, мол, шоффер меня возил от вокзала в гостиницу, такой хороший, как фамилия, скажи. Дату назвал, время и номер машины. А как узнал, что ты таксомотор больше не водишь, хотел уже отказаться, но я ему про прокат сказал. Возьми, дорогой, говорю, Травина с машиной, три рубля в час всего, шесть часов — два червонца, и авиационный бензин по оптовой цене. Нет, берёшь или да?
— Или да, — Сергей кивнул, — спасибо тебе, Давид, сочтёмся.
И пошёл к старшему мастеру, договариваться насчёт дополнительных часов перед сменой, работы в цеху всегда хватало.
Ковров в который раз пересматривал бумаги, вытащенные из шкатулки. Навыки, отработанные за много лет, пригодились и на этот раз, сложенный листок бумаги незаметно для чужих глаз спрятался в манжете, и Азалов ничего не заподозрил. Пока.
На листочке, который он обвёл, была нарисована карта Москвы, художник старательно вывел Москва-реку и основные дороги, но нажимал на грифель не слишком усердно, и многие детали оказались неразборчивы. Три чётких кружка и следы ещё двух, рядом с ними цифры через чёрточки и знак дроби, явно — даты, но различить, что конкретно написано, не удавалось. Под датами автор схемы написал круглые числа, здесь он нажимал карандашом сильнее. Пять чисел от двух тысяч восьмисот до трёх тысяч шестисот в сумме давали шестнадцать тысяч, рядом с каждым числом стояла приписка «имп», что значило, по нехитрым подсчётам, тринадцать пудов золота в пятнадцатирублёвых монетах царской чеканки.
Второй лист всё ставил на свои места, на нём аккуратным круглым почерком с ятями и фитами было написано:
Почерк на записке отличался от того, что на карте, и сам лист был захватан пальцами, даже жирные отпечатки остались. Видимо, его много раз доставали и перечитывали, а потом тот, кто это сделал, уже нарисовал схему, положив её на первоначальный текст, отчего она отпечаталась.
Ковров и сам присоединился к этим охотникам, но элементарная осторожность заставляла не торопиться. Оригинал рисунка был у Азалова, тот мог начать свои поиски, а обнаружив конкурента, догадался бы, что это — Ковров. А Азалов-Радкевич Коврову был необходим, задание, полученное от ОГПУ, никуда не делось.
И всё же, Николай не утерпел, воскресным утром съездил на Немецкое кладбище, прогулялся до могилы статского советника Лялина, заодно осмотрел близлежащие захоронения. Прямо через заборчик находился погост семьи Пилявских. Младший и самый свежий покойник, Станислав, идеально подходил на роль приятеля Азалова. Ковров договорился сам с собой, что если через неделю царский офицер никак себя не проявит и насчёт кладов не почешется, то он сам съездит и проверит одну из могил. Не утерпел, и решил, что до четверга и так слишком долго ждал.
Молодой человек, который вёз его от вокзала до гостиницы, показался Коврову знакомым, но произошедшие события отодвинули эту встречу на второй план, а тут как раз понадобилась машина, не повезёшь же на трамвае два пуда золотых монет. Николай позвонил в таксопарк, чтобы выяснить, как звали того шофера, и предположение одно проверить.
— Сергей Травин, — ответили ему на том конце провода, — только сейчас он в таксомоторе не работает, переведён в техники. Временно. Но вы, товарищ, можете выбрать любого другого шоффера.
Ковров уточнил, может ли он в качестве исключения взять машину именно с Травиным, получил положительный ответ от подключившегося к разговору мужчины с кавказским акцентом, и заказал прокатный экипаж на четверг, на два часа дня.
К двум часам четверга Травин предпринял две попытки помириться с Симой. С утра он принёс в приемную Коробейникова коробку шоколадных конфет, протянул их машинистке, сел на угол стола и сделал грустные глаза. Сима, ни слова не говоря, швырнула конфеты в ящик стола — с Сергеем она общаться не желала, но и от сладостей отказываться не собиралась. И указала пальцем на дверь.
Вторую попытку Сергей сделал, кое-как подремонтировав Форд, на котором ему предстояло ехать к клиенту. Он купил цветы у уличной торговки, выбрав букет посимпатичнее, и подловил машинистку, когда та возвращалась с обеда. Сима цветы взяла, повертела в руках.
— Нет, — сказала она, — я как воскресенье вспомню, меня всю трясёт. Ты ведь их убил. Убил?
— Не знаю, но когда мы уходили, они ещё дышали, — честно ответил молодой человек.
Женщина швырнула в него букет, зарыдала, закрыв глаза ладонями, и убежала.
— Вот и поговорили, — мрачно сказал Травин.
У него оставалось ещё с четверть часа, цветы выбрасывать не хотелось, и Сергей зашёл к Ливадской. Секретарь партячейки, она же — заведующий складом, сидела вся в папиросном дыму. Пепел лежал везде, на её гимнастёрке, на столе, на полу и даже на подоконнике, заваленном протоколами, выписками, актами и разнарядками — казалось, комнату усыпали серым снегом. Увидев Травина, Ливадская вздохнула, потёрла красные глаза кулаками.
— Что нужно?
— Привет, Зоя, — сказал Сергей, кладя букет на стол. — Это тебе. Хоть мне ваше решение и не понравилось, излучаю оптимизм и смотрю в революционное будущее с восторгом.
— Не паясничай, — Ливадская взяла цветы, понюхала, — от этого горлодёра запахов не чувствую, но красивые. Олейник брать отказалась?
— Да.
— Мелкобуржуазная позиция. Ну не нравится человек, так и скажи, чего цветы в рожу швырять. Ты обиделся, поди?
— На неё?
— На нас. Понизили, понимаешь, лучшего шоффера гаража, перевели в техники, на грязную работу.
— Ну если честно, лучшие шофера у нас Пасечник и Колбин, а я так, в средних рядах. И работа грязной не бывает. Ты бы из кабинета почаще вылезала, может, посмотрела, как техники трудятся, деталькам вашим применение находят. Смолкин, между прочим, член партии, и не гнушается в масле извозиться. Но это так, к слову. Ты скажи, Зоя, что вам, женщинам, надо?
— За цветы спасибо, и вниз, в ваш цех, я спущусь непременно, — Ливадская поднялась из-за стола, сжала кулаки, — а если нюни пришёл сюда распускать, то я не женщина, а член партии большевиков. У тебя всё?
— Вопросов больше не имею, — Травин послал женщине воздушный поцелуй, и исчез за дверью за мгновение до того, как в неё врезалось тяжелое пресс-папье. И это он ещё легко отделался, могла и из нагана пальнуть.
Заказчик находился неподалёку, на Ольховской улице, которая шла от Рязанского вокзала до Гавриковой площади. Дом номер 25 был построен архитектором Вивьеном для судьи Московского сиротского суда Гучкова в 1873 году, но теперь его занимал трест «Главупрнарфабриз». Травин заехал во двор, и там обнаружил пристроенный к дому флигель с крыльцом. На крыльце стоял Ковров с кожаным портфелем в руке. Увидев автомобиль, он залез на переднее сиденье.
— Здорово, браток, — сказал он, протягивая Травину руку, — поехали?
— Скажете, куда, непременно поедем.
— Ах, да. Ехать нам нужно в село Спасское-Манухино, знаешь такое? — Ковров достал из портфеля карту, разложил, ткнул пальцем. — Вот здесь, как твой тарантас, довезёт?
— Довезёт, — кивнул Травин, и потянул за рычаг.
Форд тронулся, набирая скорость, машина затряслась по булыжникам, устилавшим Басманные улицы и переулки, по направлению к Садовому кольцу. Ковров молчал, Сергей тоже разговор начинать не стремился.
Несмотря на ограничение скорости, введённое декретом 1920-го года, в городе каждый ездил как хотел. У милиционеров не было приборов, определяющих, как быстро едет тот или иной самоходный экипаж, на памяти Травина его останавливали шесть или семь раз, и только единожды выписали штраф. Но и сильно превышать не стоило, он держался скорости тридцать пять километров в час вплоть до Драгомиловской заставы, там, где она переходила в Можайское шоссе, а Москва заканчивалась. Тут уже можно было разогнаться и до шестидесяти, но дорожное покрытие этому не способствовало. Стоило автомобилю покинуть границы столичного города, Ковров молчание прервал.
— А ведь я тебя сразу признал, ещё тогда, у вокзалов, — сказал он, — сколько мы не виделись, с весны семнадцатого? Это восемь лет получается, ты, братец, ещё сильнее подрос, возмужал, вон какая мускулатура проявилась, и на лицо не узнать, мальчиком был, а стал мужчиной.
Поделиться книгой: