Шофер (Управдом, часть 3)

— Золотые слова, Зоя Герасимовна, — тут же поддержал её Малкин, — без дисциплины никуда. И без грамотности. Последний съезд ВЦСПС отвёл дисциплине большое значение.

— Алексей Семёнович, вы ведь здесь всё обсудили? — Травин подошел поближе, — увольняете? Так я хоть сейчас.

— Разбежался, а работать кто будет? — Коробейников стукнул кулаком по столу, — у меня нет свободных шоферов, чтобы за руль сажать, у меня пятнадцать машин по две смены в день, сорок пять человек, и днем, и ночью.

— А вот это плохо, — твёрдо произнёс Малкин, — ночью зачем? Ночью надо спать. Трудящийся человек приходит после работы, откушает яичницу с колбасой, выпьет сладкого чая и ложится в кровать, ему такси в полночь не нужно, а если вдруг приспичит, то и ножками может прогуляться.

Воцарилась тишина. И Коробейников, и секретарь партячейки смотрели на Малкина так, словно видели его в первый раз. Сергей даже к стенке отошёл, чтобы все могли на активиста налюбоваться.

— Собрание заканчиваем, — наконец выдохнул Коробейников, — а то мы тут неизвестно до чего договоримся. Предлагаю вот что, Травина переводим в ремзону на месяц, а Чурикова из проката ставим в такси, он давно хотел. К сентябрю придёт пополнение на новые машины, которые вот-вот поступят, кто-то им должен помочь освоится, вот Сергей и займётся. Он на войне взводом командовал, значит, сдюжит. Возражения есть? Товарищ Ливадская? Остальные?

Возражений не было, Коробейников чирканул карандашом на листе, и вызвал Симу — превратить корявые записи в отпечатанный протокол собрания. Ливадская вышла первой, за ней выскочил Сидорчук, Малкин не торопился, он порывался продолжить разговор, но начальник гаража его оборвал.

— Завтра, — сказал он, — мы всё обсудим.

Активист хотел было возразить, что завтра — воскресенье, и обсудить ничего не получится, но не решился, махнул горестно рукой и ушёл. Через минуту Коробейников и Травин остались одни.

— Кури, — начгар кивнул на пачку папирос, — у меня работы по горло, а они собрания устраивают. Расстроился?

— А чего расстраиваться, — Сергей зажёг спичку, затянулся, — работа, она и есть работа. В деньгах потеряю, зато по городу не надо мотаться, клиента искать, воскресенье — законный выходной. Пыжикова жалоба была?

— Его. Но не тронь.

— Надо больно. Только ты меня на утреннюю смену поставь, которая с семи, хорошо? И если по прокату будет что взять, я готов, шоферов-то больше не стало.

— Вот что ты за человек такой, тебе внушение сделали по партийной и профсоюзной линии, а торгуешься, — Коробейников вздохнул, — будет тебе первая смена, и подзаработать дам, но смотри, чтобы без глупостей. Всё, ты тоже иди, сил моих нет тебя видеть.

Сергей вышел, аккуратно прикрыв дверь, Сима строчила на машинке протокол.

— Я уж боялась, тебя уволят, — сказала она, — собрание устроили, как будто аутодафе. Значит, теперь ты по воскресеньям свободен?

— Полностью, — молодой человек присел на край стола. — В половине второго на кругу?

— Хорошо, — машинистка чуть покраснела, смутилась от этого и покраснела ещё больше. — Жарко здесь, вот бы завтра погода не подвела.

Глава 7

Глава 7.

До революции Сокольники были дачной окраиной Москвы, но не простой, а зажиточной — селились на дачах состоятельные столичные граждане, поэтому сначала сюда ходила конка, а потом провели электрический трамвай. Владельцы дач гуляли по аллеям, которые назывались просеками, слушали музыку на Большом Оленьем пруду, где на островке, в китайском домике, играл оркестр, или до пяти утра гуляли в ресторане «Золотой якорь» под пение цыган и танцы кордебалета. В восемнадцатом году большую часть строений национализировали, и приспособили для нужд молодого советского государства. Дача Лямина, стоявшая между пятым и шестым просеками, превратилась в санаторий для ослабленных детей, в доме бывшего водочного короля Смирнова на Поперечном просеке организовали госпиталь для красноармейцев, а в «Золотом якоре» обосновался Сокольнический совет депутатов.

За парком больше не ухаживали, он зарастал, терял лоск, публика тоже поменялась, стала проще, в будние дни совсем пропадала, а в воскресенье, напротив, было многолюдно. Вместо вальсов и мазурок звучали частушки, революционные марши и модный фокстрот «Фараон». Рабочие из коммуналок семьями выбирались на Путяевские пруды, молодёжь собиралась на стадионе Опытно-показательной площадки Военведа, где проходили футбольные матчи первенства Москвы. Центральный круг оккупировали торговцы снедью, пивные киоски и продавщицы Моссельпрома, по просекам ездили повозки и маршировали пионеры, а по тенистым тропам и полянкам уединялись влюблённые парочки.

Травин ждал Симу возле Императорского павильона, похрустывая сушками с сахаром. На часах было без четверти два, женщина опаздывала.

— Серёжа, — раздался голос из-за спины.

Молодой человек обернулся. В метре от него стояла Кольцова в рубахе и холщёвых брюках, в руке она держала бутылку сельтерской воды.

— Ты чего не звонишь? — Лена подошла ещё ближе, почти вплотную, лукаво улыбнулась, — совратил девушку, а сам в кусты?

— Ничего я не в кусты, — спокойно ответил Травин, прикидывая, что сушек осталось ещё на пять минут ожидания, а потом придётся идти за новой порцией, — как поживает муж?

— Не ревнуй, это мещанство, — Кольцова расцвела, — я же сказала — бывший. Мы просто друзья. А ты что здесь делаешь?

— Даму жду.

— Вот как. И где же она? Опаздывает? Может быть, совсем не придёт?

Сергей хотел было ответить, что это, собственно, не её, Кольцовой, дело, но тут из-за павильона появилась Сима. Женщина принарядилась, синее платье было схвачено белым пояском, подчёркивая талию, на ногах блестели модные туфельки, волосы она завила в кудряшки по последней моде, на золотой цепочке висел кулон с синим камушком. Сима подошла к Травину и уставилась на Кольцову, та в ответ уставилась на неё. У обеих женщин возник один вопрос — «Кто она?». Травин интригу разводить не стал.

— Сима, познакомься, это Лена Кольцова, она учится в университете. Лена, это Серафима Олейник, мы вместе работаем.

Сима едва заметно поджала губы, и так же едва заметно прищурила глаза. Подружка Травина ей сразу не понравилась, во-первых, со своей мальчишеской фигурой и короткой стрижкой «гарсон» она словно сошла со страниц модного французского романа «Холостячка», во-вторых, получала высшее университетское образование, и в-третьих, была как минимум лет на семь моложе, а то и на восемь. И главное, между ней и Сергеем явно что-то было, это Сима чувствовала. Машинистка взяла молодого человека под руку, Травин улыбнулся, подмигнул Кольцовой и дал себя увлечь в сторону Майского просека.

Лена смотрела им вслед, ей Сима тоже не понравилась. Она хорошо и с вкусом оделась и причесалась, была старше, а значит опытнее, так что наверняка знала, как крутить мужчинами. В этом конкретном случае — Травиным, который сейчас шёл за ней, как телок. До этого момента Кольцова предпочитала думать о Сергее как о случайном знакомом, с которым можно приятно провести время, и не более того, но теперь всё поменялось, в жизни Травина, оказывается, была женщина, или точнее сказать, соперница. Девушка взглянула на золотые часики, до футбольного матча «Красная Пресня»-МСПО оставалось ещё минут сорок. Первым желанием Кольцовой было проследить за парочкой, выяснить, какие между ними отношения, но она сама себя одёрнула.

«Не будь мещанкой», — подумала Лена. — «И вообще-то, стадион в той стороне, так что я ни за кем не слежу.»

На самом деле стадион располагался левее, между четвёртым и пятым Лучевыми просеками, но девушка себя убедила, что тот путь, который она выбрала — короче.

Сима поначалу шла быстрым шагом, пытаясь увеличить расстояние между собой и молоденькой вертихвосткой, но потом сбавила темп, на бегу прижиматься к Травину было неудобно. Быстрая ходьба требовала энергии, она отобрала у Сергея сушки и кидала их в рот одну за другой, почти не чувствуя вкуса. Разговор поначалу не клеился — и из-за того, что она запыхалась, и потому что общей темой для них была работа, а говорить о ней в выходной не хотелось. То, что погода отличная, было повторено раза три, не меньше.

— Я здесь на велосипеде катаюсь иногда, — Сергею погода как повод поговорить вообще была безразлична, — заезжаю на круг, потом по Майскому до Ширяевки, и на Поперечный. Красота, в полночь тут нет никого почти, прохладно и тихо.

— У меня тоже велосипед был в детстве, трёхколёсный, — Сима старалась идти с Травиным нога в ногу, два её шага на один его, — а потом как-то не получилось, началась война, я закончила курсы медсестёр, в госпитале работала, а после, когда революция, и не до катаний стало, то голод, то холод. Зато теперь всё хорошо, можно начать. Научишь?

— Обязательно, — пообещал молодой человек, — но сначала давай место найдём, а то, похоже, здесь вся Москва собралась.

Действительно, всё пространство вокруг Майских прудов было занято, люди сидели, лежали, и даже стояли на траве, многие пришли с корзинами, полными едой, эти занимали площадь побольше. Отдыхающие играли в карты, шахматы и домино, на берегу Лебяжьего пруда пинали мячик волейболисты, а гладь Большого Оленьего рассекали лодки. Уличные веранды тоже были полны, между столиками сновали официанты, разнося бутылки с холодным лимонадом.

— Не представляю, где мы разместимся, — Сима беспомощно огляделась, — тут ступить негде.

— Было бы желание, — Травин потянул женщину в сторону лодочной станции, свистнул, — Эй, ты.

Перед ними словно по мановению волшебной палочки возник разносчик, выслушал заказ, получил две бумажки по рублю, исчез, и объявился снова, когда Сергей расплачивался за двухместную лодку. В руках пацан держал перевязанный бечёвкой газетный свёрток с расплывающимся жирным пятном и две бутылки воды. Травин забрал свёрток, положил на сиденье на корме, и пока Сима примеривалась, как бы половчее перейти в лодку, подхватил её на руки и перенёс на борт.

— Ну вот, — сказал он, мощными гребками уводя лодку к центру пруда, — наш персональный пляж.

Пока женщина хлопала глазами, Сергей скинул рубаху и штаны, оставшись в полотняных трусах, и прямо с бортика сиганул в воду, обдав её брызгами.

— Отличная водичка, — крикнул он, выныривая, — прыгай.

Сима вздохнула, мысленно распрощалась с причёской, сняла платье, под которым оказалось синее трико с белым резиновым пояском и глубокими клинообразными вырезами на боках, наклонилась над водой, и тут же полетела в воду — Травин не стал ждать, пока она решится, и выдернул её из лодки.

Кольцова наблюдала за этим безобразием с берега. Мало того, что её недавний знакомый купался почти голышом, смущая семейные выводки. так ещё и подружку свою лапал, а та если сопротивлялась, то только для вида, а так хихикала и словно нарочно подставляла Сергею то грудь, то ногу, а то и вовсе задницу. В раздетом виде соперница оказалась ещё опаснее, все округлости у неё были на месте, а купальный костюм своими глубокими вырезами их только подчёркивал. Лена раздражённо хмыкнула, и пошла в сторону стадиона. Желание смотреть футбол пропало напрочь.

Лодка покачивалась на мелких волнах, Сергей и Сима накупались, назагорались, и только часам к шести отдали судно обратно на станцию. Они поначалу говорили обо всяких пустяках, постепенно перешли на подробности из жизни, Травин сам ничего о себе не рассказывал, только слушал и переспрашивал, женщина, которая считала свою жизнь пустой и совершенно не интересной, вдруг обнаружила, что ей есть что вспомнить, и что её слушают с пониманием. Беседа плавно перетекла с водной глади на веранду ресторана «Олень», а оттуда — на тенистые тропки парка. Солнце не торопясь клонилось к закату, молодые люди целовались, кудряшки Симы, и так растрёпанные после купания, совсем запутались, но её это не волновало.

— Глянь, Рябой, кто тут у нас. Фраер фифу тискает.

На полянку, где расположились Травин и Сима, вышли четверо. Самому старшему, бритому налысо, с выщерблинами на лице, было лет тридцать, младшему, мелкому тощему парню с придурковатым лицом — не больше двенадцати. Женщина ойкнула, пытаясь натянуть платье на голую грудь, покраснела, Сергей прыжком вскочил, поддевая штаны.

— Не волнуйтесь, господа-граждане, ведите себя спокойно и скидывайте лишнее на нужды бездомных, — произнёс заученную фразу один из грабителей, правда, сказал он её на автомате и к концу с бодрого тона перешёл на неуверенный.

Когда Травин поднялся, его уверенный вид, мощная фигура и спокойствие Рябому очень не понравились, он хотел было сдать назад, но возможная потеря авторитета и то, что фраер был без оружия, перевесили осторожность. В руке блеснул нож.

— Слышь, Рябой, чур я первый на бабу залезу, — высокий рыжий парень сжал и разжал пальцы, показывая, что на них надет кастет, — забились?

— Заткнись, Зуля, — Рябой перекинул нож из руки в руку и обратно, — ты не дури, паря, доставай лавэ, и рыжу со своей марухи стяни и мне брось.

Сима замерла от страха, Сергей стоял, чуть покачиваясь, и молчал.

— Язык проглотил, — мелкий пацан мерзко засмеялся, — щас мы его тебе поправим, да, Рябой? Давай. распиши его.

Рябой не ответил, осторожно шагнул вперёд, держа нож перед собой. Четвёртый подельник, белобрысый и плотный, вытащил из кармана ржавый револьвер. Рыжий Зуля ухмылялся, потихоньку уходя вправо.

Травин переместил вес тела на правую ногу, чуть расслабил предплечья. Рябой сжал нож уверенно, но неправильно. И это, вкупе с его осторожностью, играло Сергею на руку — если бы все трое навалились разом, обороняться было бы сложнее. Рыжий держал кастет в левой руке, делал это привычно, расслабив пальцы и запястье, значит, уверен в себе. Третий, с наганом, наоборот дёргался, и ствол не наставлял, но из всей троицы был самым опасным — по дурости мог пальнуть. Поэтому, когда Рябому оставалось лишь сделать шаг и ткнуть Сергея ножиком — он уже и руку отвёл чуть назад, Травин отпрыгнул в сторону, перекатился, и ребром ладони рубанул по бедру белобрысого. Тот засмотрелся на бритого подельника, и движение в свою сторону проморгал. Белобрысый взвыл, нога сразу потеряла чувствительность, подогнулась, и он рухнул на траву. Сергей наступил ступнёй на колено бандита, так что там что-то хрустнуло, вырвал из его руки револьвер, и перехватил за ствол — патронов в пистолете не было.

— Ах ты падла, — Рябой наконец решился, и попытался пырнуть Травина ножом.

Будь они одного роста, бритый обязательно бы достал, но Сергей был на голову выше, и руки у него были длиннее. Он не стал дожидаться, пока лезвие пропорет ему бок, влепил рукояткой нагана Рябому в лоб. Тот закатил глаза и осел. Зуля, подобравшийся сбоку, ударил пальцами правой руки в лицо, по глазам, промахнулся и ткнул в висок, локтем левой руки заехал Травину в живот, тут же носком ноги попал по голени — такой приём у уличной шпаны назывался «датский поцелуй». Видя, что жертва ещё не валяется на земле и не просит пощады, рыжий попробовал врезать по лицу — теперь уже левой рукой, в которой был зажат кастет.

Травин откинулся назад, роняя пистолет и открывая корпус, рыжий торжествующе улыбнулся и провёл хук справа в селезёнку, для этого ему пришлось немного повернуть плечи. Сергей не стал закрываться, откинулся ещё больше, ослабляя удар, перехватил руку, удерживая Зулю, и двинул ему ногой в пах, так, словно изо всей силы бил по футбольному мячу. Бандит замер, открыл рот, чтобы заорать, Сергей прямым ударом пробил по зубам. Челюсть хрустнула, вдавливаясь в череп, рыжий упал на бок, поджал ноги и схватился за подбородок, хрипло подвывая. Пацан, который всё это время простоял на одном месте, ковыряя в носу, бросился бежать.

— Пойдём, — Сергей протянул Симе руку.

Та ошарашенно посмотрела три тела, валяющиеся в разных позах, не отрывая от них глаз, как сомнамбула, натянула платье, просунула ноги в туфельки и пошла вслед за Травиным, постоянно оглядываясь. Сумку она забыла на траве, Сергею пришлось за ней вернуться. По пути он двинул ногой по голове Рябому, который вроде как слегка оклемался и даже встал на колени, забрал кастет у рыжего, а у ржавого нагана, поднатужившись, погнул ствол. Револьвер он по пути выбросил.

* * *

Окраина Москвы Азалова вполне устраивала, Преображенская площадь, если не соваться дальше, в Черкизовские ямы, Хапиловку и прочие места, где всякая шушера обитала, местом была приличным. Ну а если душа развлечений требовала, рядом, через мост, находились Сокольники, где этих развлечений предлагалось на любой вкус, а если и их не хватало, то до центра города рукой подать. Правда, там всё напоминало ему прошлые времена, не слишком роскошную, но всё же светскую жизнь. Где-то в Кривоколенном переулке всё ещё стоял дом под номером четыре, где сенью 1826 года Пушкин впервые читал пьесу «Борис Годунов». В конце прошлого столетия здание принадлежало московской тётушке Азалова, он провёл детство, играя в просторных комнатах с лепниной и роскошными люстрами, а теперь большевики разделили дом на квартиры, квартиры — на комнаты, и заселили туда рабочих.

Ютиться в коммуналках бывший офицер категорически не соглашался, Азалов занимал просторную квартиру на первом этаже дома, стоящего на Бужениновской улице, с отдельным входом и небольшим участком земли. До ресторана братьев Звездиных, где они со Шпулей вели дела, было две минуты пешком, или столько же на автомашине. Там же, в этом ресторане, Азалов столовался.

Пётр и Павел, которых он называл апостолами, сидели напротив него. Парни налегали на водку, а он выпивку с некоторых пор не переносил, спасибо бывшему другу, Станиславу Пилявскому. Воспоминания о той ночи немного стёрлись, но никуда не делись, сейчас он только об этом и думал. А точнее, о том ребусе, что оставил Станислав.

Лев Иосифович Пилявский многое рассказать не успел, когда за него взялись по-серьёзному, схватился за сердце и через минуту уже не дышал, но кое-что узнать удалось. Его брат в начале октября двадцать первого года должен был уехать за границу, в Берлин, в советское торговое представительство, но умер в конце августа, когда возвращался со службы в наркомате почт и телеграфов. Грабили какую-то супружескую пару, Станислав не вмешивался, попытался пройти мимо, в него попала шальная пуля. Станислав не бедствовал даже в голодный двадцатый, он поддерживал родных, покупал на чёрном рынке продукты и вещи, и Льву оставил тысячу царских империалов. Почти двенадцать килограммов золота Лев Иосифович эти годы хранил под половицами, всё ожидая, когда же свергнут большевиков, но так и не дождался. Остальные богатства Станислав где-то запрятал, брат его только про шкатулку успел сказать, когда ему глаз выковыривали. И надо же, петроградский гость секрет разгадал.

На рисунке, который нашёлся в шкатулке, кружками указывалось местонахождение пяти схронов, каждый с разным количеством монет. В сумме получалось шестнадцать тысяч империалов, та же сумма стояла внизу, в углу листа, и там к слову «имп» прибавлялось «зол». Что, совершенно очевидно, значило — золотые империалы. Рядом с отметками стояли какие-то даты, частью из начала этого века, а частью — из прошлого, что они означали, Азалов пока понять не мог. Лист бумаги охватывал столичный город и ближние земли, местонахождение можно было легко определить — например, один кружок захватывал Преображенское и Лефортово, рядом с ним сделали надпись — 3600имп, и дата, 12/II-1901. Золото лежало рядом, только руку протяни. И он бы протянул, только для этого пришлось бы половину Москвы перерыть.

Азалов прекрасно помнил, что всего было восемь ящиков с монетами, в каждом — по четыре тысячи штук, значит, половина добычи дожидалась своего хозяина. Свои золотые империалы, которые Станислав им оставил, как кость собакам бросил, Герман пустил в оборот, пытаясь нажиться спекуляцией. Неудачно, коммерсант из Азалова не получился, золото он терял быстрее, чем зарабатывал, и через три года, аккурат, когда в Москве убили Пилявского, остался ни с чем. И вот теперь справедливость, как он её понимал, должна была восторжествовать.

Каким боком игральная кость касается карты, бывший офицер

пока не знал, и даже догадок не было. Сколько он её не бросал, всегда выпадала двойка, кость была из серебра, где-то внутри свинцовая вставка заставляла её показывать одно и то же число.

— Простите, товарищ, — швейцар почтительно склонил голову, подойдя к столу, — вас какой-то малец спрашивает. Говорит, вы его знаете.

— Что за малец?

— Сказал, Фёдором кличут. Косит ещё глазом одним.

— Федька Косой? Давай сюда, — Азалов бросил швейцару целковый.

Тот поклонился, и через минуту вернулся обратно с мелким пацаном. Лицо у мальчишки было глуповатое, а глаза — умные, особенно левый, который смотрел чуть в сторону.

— Ну чего тебе?

— Дядь Герман, там Рябого побили, и Зулю тоже. Мы гуляли, а они там лежат, барахтаются на траве, значит, фраер и баба его, сочная такая, размалёванная, чисто лахудра. Ну Блоха и говорит, мол, давай их пощупаем, добыча-то лёгкая, а что мужик здоровый, не разглядел. А револьверт у Блохи разряжен был, он всё конфекты по деревьям распулял. Так мы вышли, этот мужик револьверт у Блохи отобрал, самому Блохе ногу сломал. А Рябому в лоб зарядил так, что тот как мёртвый упал. А Зуле он всё лицо разломал, прям лютый зверь.

— Зверь, говоришь? Какого хрена вы попёрлись в лес? — Азалов был готов Фёдора прикончить, ладно Блоха, бесполезный человек, а Зуля был очень даже полезным, мало того, что приёмы знал, так любой замок мог открыть.

— Так воскресный день, отдыхали культурно, вот если бы не Блоха, мимо прошли. Я за ним проследил, дядя Герман.

— За кем, за Блохой?

— За фраером этим. Только он ушёл, на транвае уехал, гад.

— А с Зулей что?

— Как что, валяется небось на поляне, фраер ему крепко врезал.

— Мы пойдём, — апостолы дружно поднялись из-за стола.

Зуля, или по святцам — Илья, приходился им родным братом.

— Бегом, — приказал Азалов, — пролётку возьмите. Отвезите их к Бахрушину, если живы ещё. За Зулю я лекарю заплачу, пусть подлатает как следует, а остальные сами как хотят.

— Сделаем, — серьёзно кивнули братья, и бросились к выходу вслед за пацаном.

Травин мальца, который крался за ними, срисовал, и поэтому впихнул Симу в трамвай, сам залез следом, но стоило гремящему вагону свернуть, спрыгнул, отскочил в сторону. Пацан некоторое время тупо глазел на ушедший трамвай, а потом бросился бежать. Сергею пришлось потрудиться, чтобы его не заметили, он почти потерял парня из виду на Ермаковской улице, но нагнал возле Яузы.

Малец перебежал через Матросский мост на Преображенскую площадь, миновал извозчицкую чайную «Тройка», возле которой улица была заставлена колясками, пролётками и телегами, и, чуть было не попав под копыта запряжённого в экипаж жеребца, прошмыгнул в ресторан братьев Звездиных, что напротив кинотеатра «Орион». Сергей дошёл до угла двухэтажного дома, свернул на Генеральную улицу и приготовился ждать. Там он простоял недолго, пацан выбежал а в сопровождении двух крепышей в кожанках, один из мужчин свистнул, подзывая извозчика, и троица, забравшись на рессорную бричку, умчалась в сторону Сокольников.

Травин несколько раз закрыл глаза, чтобы убедиться, что образ будущих преследователей отпечатается в сознании, и двинулся к парадному крыльцу ресторана. Швейцар, пожилой мужчина лет пятидесяти с шикарной бородой, смотрел на Сергея подозрительно, тот пришёл пешком, был одет по-простому, и явно не собирался шиковать. Молодой человек его разочаровывать не стал.

— Товарищ, тут ведь ресторация? — спросил он.