Рысья гора

Но тут появляется Нэнси. Будто чувствуя наш настрой, он вдруг пишет мне ночью, и говорит, что ему скучно. Спрятавшись от Олега под одеялом, я пишу о нашем плане вернуться в комплекс раньше, и о том, какой Игорек кидало.

"Он такой же фонарь, как и его клиенты", — пишет Нэнси.

И он говорит, что хочет к нам присоединиться. Я тут-же пишу Анюте, и мы втроем договариваемся встретиться 14го февраля на заправке "Лукоил" за городом, чтобы от нее на автобусе двинуть в сторону Рысьей горы. И я ложусь спать, но мне мешают уснуть отросшие за спиной крылья. Я была готова сбежать даже сейчас.

Поворачиваюсь к спящему Олегу, и мысленно прошу у него прощения. Он должен быть с семьей, и заботиться о своих детях. А я должна устраивать или уничтожать свою жизнь.

***

Сучки мои!

Нэнси в полушубке уже сидит за столиком, и мучает булавкой пустую банку из под энергетика. Видя его, с визгом бегу к нему и обнимаю. Он тоже меня обнимает, и запах наших духов смешивается в аромат любви и дружбы.

— Дура, ты мне тональник смазала, — жалуется Нэнси, поглаживая щеку. Боже, как же он прекрасен. Его черный свитер настолько мягкий, что у меня наворачиваются слезы. Красивое серебряное ожерелье из малахита на шее. Подарок Анюты. А где-же она, мой рыжеволосый ангел?

— Она в туалете. Срет.

— Боже, — смеюсь я. И тут выходит Анюта, в кожаной курточке и в неизменной цыганской юбке, расшитой бисером и драгоценными бусинами. При виде меня, ее большие аквамариновые глаза расширяются.

— Солнышко мое, — говорит она, тоже обнимая меня, — У тебя уставший вид. Плохо спала?

— Да, была на нервяках, — говорю я, вспоминая, как молилась всем святым и несвятым о том, чтобы жене Олега удалось его задержать. Когда я собрала вещи в сумку, и оставила ключ в почтовом ящике, я почувствовала себя гораздо легче. Мне даже подумалось, что я могу начать новую жизнь.

Я замечаю, что на Анюте слишком много тонального крема. Внутри заправки достаточно светло, чтобы за слоем крема увидеть под глазом Анюты фингал. Она понимает, что я вижу, и будто извиняясь пожимает плечами, и говорит:

— Ну, мой масик не хотел просто так меня отпускать.

Мы садимся за столик у окна, и чтобы нас не выгнали, берем по кофе. Из окна хорошо обозревается остановка, на которой останавливается "Икарус". 10 минут на нем, и мы окажемся в своем любимом уютном мирке. Анюта еще вчера звонила Давыдихе, и предупредила о нашем приезде. Так что нас ждут.

— Я очень обрадовался, когда узнал, что вы собираетесь валить, — говорит Нэнси, наманекюренными пальчиками убирая золотые локоны за проколотое ушко, — Мне было не плохо в принципе жить на Скандинавии, но у моего парня начались проблемы с деньгами. Вот я и решил съехать.

— Я бы с Масиком осталась, — говорит Анюта, — Но мне было пиздец как скучно. Девочки, знаете что я ела, когда жила с ним? Одно полезное для здоровья дерьмо. Хлебцы, какое-то молоко из растений. Я где угодно пряталась, чтобы спокойно втихаря покурить. Это было ужасно.

— Мою историю вы знаете, — говорю я.

— Кстати, ты не обменялась номером с его женой? Было бы интересно узнать, что там будет дальше, — улыбается Нэнси.

— Мы лично выясним, когда Олег приедет. Он будет меня искать.

Анюта достает пачку сигарет, но убирает ее. Я всегда ругала ее за частое курение, хотя сама в последние две недели скуривала 2 пачки в день.

За общением мы чуть не забываем про автобус, и заметив его, мы быстро берем свои сумки, и бежим на остановку, волочась сквозь сугробы. Нутро красного старенького "Икаруса" пахнет пылью и чем-то сладким. Мы садимся в конец, и молчим. То, на что мы решились — очень рисково. Сезон начинается с апреля, когда в гостинице заселяются люди, и когда в Рысьегорск начинает курсировать поток туристов. А сейчас там ночуют только редкие путники и дальнобойщики. Даже Давыдиха удивилась, когда мы решили снова погреться под крылом нашего менеджера, или в простонародье — сутинера.

***

У вас было такое чувство, что вы куда-то едете, а кажется, будто в пути вы прожили несколько лет? Впервые с этим феноменом я столкнулась несколько лет назад, когда добиралась на электричке из Питера в Петрозаводск. Я не спала несколько дней, в поезде клевала носом, и видела сновидения. Из-за них мне показалось, что я еду уже месяц. Приехав в пункт назначения, я малость охуела, сняла в ближайшей гостинице номер, и провалилась в глубокий сон.

Эти 10 минут до комплекса на автобусе растянулись для меня на неделю. Я проваливаюсь в полудрему, и мои размышления принимают визуальный характер. Словно изощрённый мазохист, я снова вспоминаю то, из-за чего меня выгнала из дома мать. Я снова слышу стук каблуков, в такте которого чувствуется агрессия и холодность. Слышу, как ее очередной ухажер начинает материться. Я физически чувствую запах ее духов, хотя от меня пахнет парфюмом подешевле.

По обе стороны от меня — ближайшие мне люди, прошедшие проверку временем и бедами. Мы с минуты на минуту окажемся в месте, где начали свой путь любовниц ночи, и у меня опять возникают эти червеобразные мысли о том, чтобы попробовать на вкус нормальную жизнь. Вернуться к матери с понурой головой, поступить в шарагу, отучиться, и там далее по накатанной. Забыть то, чем я жила 2 года. Слева ворочается Нэнси, будто эктоплазмой почуяв мои сомнения. Из кармана шубы он достает флягу, и пьет. Что-то крепкое.

Гребаный виски, способный прожечь крепостью сковороду, приводит меня в чувство, когда я отбираю фляжку у Нэнси. Тот возмущается. Анюта отбирает поило у меня, и пригубив морщится. Еще немного.

***

Это же исповедальня, и я в попыхах забываю сообщить, как познакомилась со своими сестрами по кровати. Напомню о том, что я бомжевала, шлялась по торговым центрам и мечтала умереть. Как-то в одном из торговиков я решила помыть голову под краном в женском туалете. На такой отчаянный позор я решалась раз в неделю, и чувствовала себя полным ничтожеством, ловя на себе настороженные взгляды дам. У меня были длинные волосы и не было шампуня, и я наносила на голову мыло для рук.

В тот самый раз в дамский туалет зашла рыжеволосая девочка, и встала рядом, чтобы перед зеркалом поправить макияж. Я как раз таки намыливала голову, и думала о том, что не плохо было бы с чистой головой прыгнуть под автобус, чтобы больше ничего не чувствовать. Девчонка достала тушь, и начала старательно красить ресницы, а я обратила внимание на то, что одета она была максимально нелепо. Огромная цыганская юбка, мужская кожаная куртка, а на плече болталась дорожная сумка. Вдруг девчонка раздраженно швырнула тушь в свою сумку, и сказала:

— Так ты долго будешь возиться, — и запустила свои пальцы в мои сырые волосы. — Никогда не наноси моющее средство на всю длину волос. Достаточно немного на корни, а потом распределить по всей шевелюре.

От неожиданности я что-то провякала, и позволила рыжеволосой себя обхаживать.

— Если волосы высушить полностью, то так они дольше будут чистыми. Под сушилкой для рук можно, но чтобы было быстрее, их можно чем-то промочить. У тебя есть полотенце?

Я помотала головой, а девчонка вытерла руки о подклад куртки, и стала рыться в своей необъятной сумке. Вытащив полотенце, она кинула его на край раковины, и помогла мне смыть пену.

— Я раньше тоже так делала. Один раз даже умудрилась покрасить волосы хной на заправке. Я не могла смыть эту дрянь с головы на протяжении часа. И разумеется я засрала всю раковину. Как тебя зовут, кстати?

Я назвала свое имя, а девушка, с виду моя ровесница, представилась Анной, или Анютой. Когда мы сушили волосы, я заплакала. За все время моего изгнания Анюта была единственным человеком, который не спрашивал что со мной, а просто человечески помог.

— Ты бомжуешь? — спросила она.

Я кивнула.

— Хочешь есть? Я проголодалась.

— У меня осталось только сто рублей, — сказала я, хлюпая носом.

— Я потому у тебя и спросила. Говорю, я сама бомжевала. Так что понимаю, каково тебе. Мы с тобой сходим в кафе, и ты мне расскажешь, что с тобой случилось. Мне, наверное, есть чем тебе помочь.

Анюта повела меня в кафе, и заказала поесть. Суп, второе, кофе с пирожками. Расплатилась она пятитысячной купюрой, от чего я присвиснула.

— Я проститутка, — сказала Анюта, отпив кофе.

— Ты шутишь?

— Вовсе нет, — нахмурила она брови, — Я продаю свое тело, и получаю за это деньги. Да, это грязно, и это неподобающее для юной леди занятие, но у меня нет родителей, нет родственников. У меня есть только друг, и он занимается тем-же самым.

Я не знала, что на это ответить. Суп был горячим, вкусным. Анюта задумчиво водила пальцем по подбородку и изучала меня. Она спросила:

— Как ты очутилась на улице?

Я рассказала ей о матери, и расплакалась. Анюта поджала губы, и спросила, возможно ли, чтоб я вернулась снова домой. Я покачала головой.

— Этот мир опасен, — вздохнула она, — Не многим можно верить, и порой кажется, что весь мир против тебя. Я страдала, пока не смирилась. Я все терпела, и думала, что если продержусь еще немного, то все станет лучше и проще. Но за неудачей следовали неудачи. Чем больше я злилась и торговалась с жизнью, тем больше она меня нагибала. А потом я смирилась. Что у меня есть? Красота и молодость. А еще я умная и толстокожая. Разве это плохие качества? И вот я стала проституткой.

— Ты думаешь, что мне тоже придется…

— Я не уговариваю тебя продавать свое тело. Ни в коем случае, — перебила меня Анюта, чуть подавшись вперед, — Я не могу пожелать такого никому. Но если тебе некуда пойти, и если ты слишком красива, то тут только два пути: самоубийство после изнасилования, или же просто изнасилования. Я была в детском доме, и знаю о чем говорю. Я решила, что лучше буду сама выбирать людей, и брать за это необходимые мне деньги.

До меня начало доходить кое что, и Анюта практически озвучила мои мысли:

— Я знала многих девушек, которые сходились с очень нехорошими парнями. Они промышляли воровством, наркоманили, и хорошо, если их посадят, или определят в психушку из-за зависимости. Хуже, когда девушку убивают. А так происходит часто. Я сама жила с наркоманом, и помогала ему в распространении наркоты. А когда его посадили, его друганы решили, что это я его сдала. И если бы я не знала об их домыслах заранее, они убили бы меня. И очень жестоко бы убили.

Вдруг у Анюты зазвонил телефон, и она подняла трубку. Она назвала кафе, в котором мы сидели, и убрав трубку обратно в карман, она сказала мне, что сейчас придет ее друг по имени Нэнси.

— Она тоже потаскушка как и я, — усмехнулась девушка, — Ее история тоже не очень приятная. Я даже скажу, что Нэнси гораздо труднее жить. Она больна.

— Чем? — спросила я.

— Она стала жертвой ужасной ошибки. Вскоре ты поймешь.

Минут через 10 к нам подсела невысокая азиатка. Первым делом она взглянула на меня, и сказала, что я похожа на модель Твигги, а потом похвасталась Анюте новым маникюром.

— Девочки, можно я у кого-нибудь возьму попить? Мне надо запить лекарства, — сказала азиатка. Я пододвинула свой остывший кофе, и она одарила меня улыбкой. Она достала из сумочки таблетки, и запила их.

— А чем ты болеешь? — полюбопытствовала я, а потом осознала свою бестактность. Но азиатка лишь строго посмотрела на Анюту, и обратилась ко мне:

— Это гормональные препараты. Я девочка в теле мальчика. Трансуха то есть.

— Да, в небесной канцелярии случилась ошибка, и нашу Нэнси поселили не в то тело, которое ей было нужно, — Анюта шутливо ударила Нэнси кулачком в плечо, — Но это не мешает ей быть лучшей из нас.

— Клиентам нравится, что я такой миниатюрный, — будто по секрету сказал Нэнси, — Но еще у меня нет месячных, и вообще я душка.

— И она глотает, — рассмеялась Анюта.

Тут начала смеяться и я. Сами понимаете, что я решила для себя. Я не была пай девочкой, и потому стала третьей.

Такая вот история.

8

Приехали. Автобус извергает наши тела на остановке, и мы перебегаем шоссе к заправке.

Не смотря на то, что сейчас 14 февраля, мне тепло. Хоть и везде снежно, и поросшие соснами и елями скалы кажутся грозными и суровыми, я чувствую себя так, будто вернулась домой после долгого отсутствия. На заправке я покупаю кофе. Это самый вкусный кофе в мире, и Анюта что-то напевает. Нэнси изучает обстановку, его шлюшьи глаза сразу подмечают две фуры на стоянке.

— Будет чем поживиться, — говорит он.

Мы огибаем заправку, и идем по парковке к гостинице. Заходим внутрь, и видим у ресепшен администраторку в белой блузке, и нашу необъятную Давыдиху в лосинах, и в пестрой накидке, больше похожую на растянутую футболку. Черные крашеные волосы в хвосте, и этот ужасно безвкусный, но тем не менее милый татуаж бровей взлетает вверх при виде нас.

— Ой, девочки, — говорит Давыдиха с неподдельной радостью. Ну как-же — приехало три кошелька. Мы обнимаемся, и наша сутинерша гонит нас снова на улицу покурить. Накинув на плечи пуховик, она продолжает, — Вообще спрос сейчас небольшой, но он есть. Сейчас работает Тамара с подругой, но у них клиенты раз через раз.

— Ты сама знаешь, как мы относимся к ней. — говорит Нэнси, угостившись тонкой папироской у мамочки, — Лучше бы у нее ни одного клиента не было. Сдохла бы с голоду в канаве.

— Да что ж вы ее так поносите? Она взрослая женщина, старой закалки. Разумеется она будет гнуть свою линию. Вы бы не обращали внимания, — говорит Давыдиха, поднося к ботоксным губам сигаретный фильтр. Ее пухлые ручки, ее милый маникюр "кошачий глаз". Я не знаю почему, но я хочу обнять ее еще раз.

— Ты сама знаешь, какие козни она строила нам в прошлом сезоне, — вступает в разговор Анюта, — Она клеветала на нас.

— Просто скажите мне, если она будет опять агрессировать. Я уже устала всем повторять, что мы здесь друг другу не враги, а сестры и братья. Кстати, Нэнси, как проходит твоя терапия?

— Пиздец вообще, — закатывает глаза Нэнси, — Я обнищала, и пришлось прервать прием гормонов. Голос снова грубеет, а моя грудь сдувается прямо на глазах.

— Заработаешь еще, не переживай, — говорит Давыдиха, и выкидывает окурок в сугроб.

***

Так как гостиница пустует, мы выбираем номер, в котором жили в прошлом году. Здесь три кровати, стол, маленький холодильник, душевая, и что самое главное — большое окно на трассу и парковку с широким подоконником, на котором удобно сидеть и в раздумьях покуривать сигаретки. Мы быстренько раскидываем свои пожитки, а Анюта спускается снова на ресепшен, чтобы заплатить за три койки на неделю вперед. Отлично. Оставшиеся деньги мы честно делим на три части, и решаем перекусить в кафе "У Сулико", и заодно немного отдохнуть. Уже завтра надо начинать работать. Мы быстро переодеваемся. Я в узких джинсах, в сапогах, и в черном свитере Нэнси. Сверху пальто. Нэнси надевает мой лифчик, и снова ворчит на свои грудки. Анюта наконец таки решает надеть обычную кожаную юбку вместо свой цыганской, и толстовку. Сейчас не перед кем красоваться. Даже никто не подновляет макияж.

Простите меня за излишние подробности, просто я восхищена и счастлива. Я бы хотела поглотить в себя это место, или стать им, чтобы прочувствовать каждый уголок, каждый узелок на сетке-рабице. Еще никогда и нигде моя душа так не резонировала с окружающей обстановкой. А когда мы выходим на улицу, в темноте уже горят уличные фонари и вывески. Красиво! И кафе тоже сверкает множеством огоньков гирлянд. Уже на подходе к широкой веранде я чую запах выпечки и понимаю, что очень голодна.

Тетя Сулико как всегда сидит за самым дальним столиком с бумагами, пересчитывает выручку, и что-то помечает в мятой тетради. Как всегда в своем сальном халате, и в очках на веревочке на кончике огромного грузинского носа. Завидев нас, она машет рукой. Мы забираемся на барные стулья и просим пива. Девушка бармен без вопросов наливает нам, мы расплачиваемся, и вздыхаем.

— Мы почти самые первые, — говорит Нэнси. — Можно поработать над репутацией. Чтоб было больше клиентов.

— Это каким образом? — спрашиваю я.

— Мы перебьем клиентов у Тамары, и у ее страшных подруг. Наработаем базу, и горя знать не будем.

— Мне это нравится, — говорит Анюта.

Я заказываю немного поесть, так как пиво на голодный желудок — не лучший вариант. Как всегда я ухожу в себя, но это хорошая эскапация, не связанная с расстройствами или разочарованием. Анюта не раз подмечала, что я очень депрессивная, и намекала на прием к платному психотерапевту. Возможно она права, но у меня не хватает сил быть веселой и ко всему участной как она. Нэнси же просто скучает. Или делает вид, будто ему по жизни скучно.

***

Утром мы просто валяемся и копаемся в телефонах: каждый в своем мирке. Я удаляю сообщение от Олега, а Нэнси опять разводит какого-то бедолагу на деньги. Хочется пить, и я думаю о том, чтобы купить несколько бутылок воды впрок. Ночью мы к своему сожалению выяснили, что чайник в номере сломан.

Я спускаюсь вниз, и застаю за ресепшен Валюшу — очень приятную девушку, которая работает здесь уже четвертый год. Она спрашивает, как у меня дела, и с удивлением я обнаруживаю, что дела у меня хорошо. Мы немного болтаем, и я спрашиваю, можно ли будет поработать нам втроем горничными, если будет нужно. И Валюша оставляет заметку в своем журнале, и улыбается. Для шлюхи она немного простовата, но если вывести ее простоту в абсолют, это бы имело спрос.

Как и со мной. Нэнси и Анюта помогли превратить мои комплексы в достоинства. В школе меня дразнили альбиносом и пучеглазой, но Анюта высветлила мне волосы еще больше, а Нэнси научил наносить тушь так, чтобы был эффект паучьих лапок. Поначалу, из-за наивных глаз я действительно была похожа на Бэмби, но с каждым клиентом взгляд как будто становился острее и одновременно томней. Я работала над мимикой, и сделав брови домиком, и чуть приоткрыв рот, и на полном серьезе думала назвать себя Твигги, но в самом звучании было что-то не так. Оно было мужским.

Возвращаюсь в номер. Застаю Анюту на полу с нитками и иголками. Опять пришивает всякое блестящее дерьмо к своей юбке, и ноет, что из бусин у нее остался только жемчуг, который почему-то на юбке трескается и превращается в пыль. Нэнси выдает свое фирменное "пипяу", закатывает глаза, и красит ногти. Я роюсь в сумке, чтобы найти книгу, которую начала читать еще в последние дни на квартире у Олега. Странная книга про отношения между художницей, айтишником, и бродягой. Читаю, но из-за болтовни сбиваюсь.

— Заткнитесь, я читаю.

— Ты хоть умеешь? — спрашивает Нэнси.