Рысья гора

— Пока ничего не надо.

— Ты скромна. — говори он, покусывая лук.

— Тебе вроде это и нравилось во мне.

5

Я заполняю ванну горячей водой. Добавляю в нее соль и соду, чтобы из кожи вытянуть влагу. Все блестит хлорированной чистотой, белый кафель. Мои волосы, отросшие до пояса, тоже белого цвета. Я бесцветная, словно чердачный паук, никогда не видавший солнца, проживший в плесневелой сырости тысячу лет.

Вода кусается, когда я медленно в нее погружаюсь. Кожу на спине будто колет иголками, на лбу и над верхней губой образуется испарина. Прекрасно! Это лучше, чем сидеть за кухонным столом, и методично резать кожу на запястье.

Окунувшись с головой, я вспоминаю сон. Мне приснилось, что кто-то кому-то сказал фразу. Она засела у меня в голове словно надоедливая песенка. "В гневе вы прекрасны". Я выныриваю и жалею о том, что у меня нет роз. Хотелось бы украсить воду алыми лепестками. Вместо этого я, дотягиваюсь до ванной полки, и наощупь нахожу катетер, которым я прокалывала нижнюю губу. Он еще острый и не ржавый, честно. Спутанной прядью волос я перетягиваю левое предплечье, и ввожу иглу в вену. Отпускаю. В воде темно-красными маками расцветают ручейки крови. Они выливаются с другой стороны катетера, и если его оставить до того, как вода остынет, я умру от недостатка крови. Белесая медуза в бордовой воде. В гневе вы прекрасны! В гневе вы прекрасны, крошка Бэмби.

Какая-то неведомая сила не позволяет мне скончаться, заставляет хорошенько помыться, спустить воду, высушить феном паутину волос, и одеться. Меня позвали на очередную вписку, на которой я как всегда просижу в углу в компании сигареты и стакана с пивом, и буду внимать чужим разговорам. Там будет Игорь. Он расскажет ту самую историю с позапрошлой вписки, на которой он остался наедине с хозяином хаты, и тот поведал ему историю о том, как он убил человека. Игорь пересрался, это было видно в его расфокуссированных карих глазах. Он, не смотря на безбашенность и врожденное отсутствие инстинкта самосохранения, был в тусовке одним из адекватных. Я редко была свидетелем того, что он вытворял всякое дерьмо в стиле Анюты и Нэнси. Он еще читал книги, даже пытался издать свой сборник стихов.

Я надеваю джинсы, я, надеваю черный свитер. Я сажусь на кровать и крашу глаза, губы. В мире еще не придумали тонального крема для моей бесцветной кожи, потому я пользуюсь пудрой. Волосы оставляю как есть. Собираю в косметичку дерьмо, и нечаянно задеваю волосатую ногу Олега. Он что-то бурчит во сне, приподнимает голову и пялится на меня.

— Ты куда?

— Бухать. Я задолбалась сидеть в четырех стенах.

— Может сходим куда-нибудь?

Вместо ответа я швыряю косметичку в сумку. Она понадобится, если я опять буду блевать, или кому-то отсасывать, ведь помада с губ, как листья с берез по осени. Становится тошно от того, чтобы куда-то идти с Олегом. Опять потащит в тупую кафешку давиться американно, или в ресторан, жрать всякую дрянь для богатых.

— Я вернусь, — говорю я, и иду в холл обуваться. Видит бог — я не соврала ему. За два года зимовки я не разу не уходила от Олега не попрощавшись. Он хорошо платит, и в общем то он приятный дядя. Только вот придется скоро попрощаться с ним до следующей зимы, и редких грустных встреч летом и осенью. Весной Олег не придет — будет обижаться на меня за то, что я не собираюсь стать его чертовой женой и бросать паннель.

Кожаные сапожки до колена я застегиваю медленно, оттягивая удовольствие. Господи, в этих убойных каблах я как богиня, как модель, как элитная. Я цокаю по паркету, получая удовольствие от властных постукиваний набоек. В этих божественных сапогах я чувствую себя Фрау, какой-нибудь Фройлян Мюнхен, властной сукой, у которой вместо сердца в груди звякают наручники. Восхитительное ощущение!

***

Да, я была права на счет Игоря. Сидит за столом, и только изящная плавная рука в сплетении мясистых вен изящно жестикулирует, подносит тонкую сигарету с ароматом гвоздики к обветренным губам. К губам, которые вылепляют охрипшим голосом историю о том, как тот мужик душил какого-то левого парня.

— Капец, — говорит какая-то герла. Лет восемнадцать, волосы фиолетовые, кольца в носу, глаза пьянющие и пустые. Глаза дохлой рыбы. Мерзкая бабища, кто она такая?

— Я вообще не вкуривал, нахрена мне он это рассказал, — вещает Игорь, окутывая себя клубами дыма, — Он потом сказал, что типа сожалеет, но я ему не верил. Я хотел свалить с хаты, и сделать это как-то культурно, а не спасаться бегством с визгами о помощи. Моя вежливость когда-нибудь убьет меня нахрен.

— Ой, ну ты сука, — Анюта глотает пиво и даже не морщится, — Тебя убьет твоя наивность. Небось сидел у него на колешках и думал, как бы его вылизать.

— Не суди по себе, — обижается Игорь.

Анюта подмигивает мне. Анюта салютует мне своей початой полторашкой "Балтики", херачит с горла а потом рыгает. Какой-то цивильный чел закатывает глаза, и шепчет что-то под нос. Дайте ка угадаю — паренек пришел сюда набухаться и завалить какую-нибудь телку. Небось деньги на бухло у родителей спрашивал. Даже с другого края комнаты чую запах настиранной джинсы, запах мыла с его трусов. Намыл свой тощий причиндал, чтобы "телочке приятно было". И, как поняла я, Анюта и Игорь — денег у него не было. Поэтому с нами ему обламывается. Разве что светит с этой бабой с фиолетовыми волосами. Господи помилуй, она выдавила на свое табло пол тюбика тональника чтоб скрыть сыпь. В желтом свете люстры это смотрится дешево.

Анюта будто читает мои мысли и вслух говорит, ни к селу ни к месту:

— Двенадцатый год уж прошел как и мода на бесцветные губы.

Курочка моя! Я улыбаюсь в свой стакан пива, и взглядом вычисляю владельца этой квартиры. Сидит за столом опустив взгляд. Тоже думал, что будет грандиозная ебля, но вовремя понял, что сегодня все напьются и по домам.

— Ой, ты блин всегда молчишь, — говорит мне Анюта. Она встает и плюхается на диван рядом со мной. Неразлучная со своей полторашкой как мать с грудничком.

— Что ты хочешь услышать?

— Что у тебя все хорошо. Я поняла, что у тебя плохое настроение когда звонила тебе.

— Да, девочки что-то заскучали, — с нагнанным оптимизмом говорит паренек в джинсах, и достает из под чехла телефона пакет с плюшками. Взглядом даю Анюте понять, что хочу слиться. У той взгляд становится серьезным. Смотрим на Игоря, и тот тоже понимает, что надо валить.

— Ну ладно, было прикольно посидеть, но нам пора. Благодарим за угощения, все было супер, — говорит Анюта. Я откладываю стакан, накидываю пальто, Игорь разводит руками и тоже тащится в прихожую.

— Да мы же только собрались, — говорит паренек с гашишем, но смотрит на телку с фиолетовыми волосами.

Быстро сваливаем, втискиваемся в старый лифт, и вырываемся в холодную ночь. Идем черт знает куда, и причем идем быстро. Пару раз чуть не падаю на наледи, но Игорь подхватывает меня. Выходим на шоссе и присаживаемся на скамейку остановки. Закуриваем. Анюта говорит:

— Меня одну бесят зимы? Типа, мы слоняемся по хатам, бухаем и будто проебываемся? Нет чувства свободы.

— Мне самому надоело на чужих харчах жить. — говорит Игорь, — Я тупо трахаюсь за бесплатно с папиком. За еду и крышу над головой.

— Жиза, — говорю я.

— Может вернемся? — предлагает Анюта. Пепел падает на ее курточку, и она стряхивает его себе на ноги.

— В марте. Сейчас не сезон. Чем будем за номера платить? — Игорь поправляет шапку. В ней он выглядит как изможденный школьник после продленки.

— Снимем один на троих. Будем скидываться. Один из нас будет стабильно клиента в день делать. С голоду не помрем. Просто сейчас надо найти денег, чтобы заранее аренду оплатить. Всего то 15 кусков.

— Я могу пятерик стянуть, — говорю я, вспомнив пин-код от кредитки Олега. Он не будет против, если я одолжу у него немного денег. Или же отработаю.

— Десятка у меня почти в руках, — гордо заявляет Анюта, ощупывая свои рыжие кудряшки. Она смотрит на Игоря, тот говорит, что у него тоже есть немного денег.

— Да в любом случае лучше голодом сидеть в гостинице, чем жить в чужих квартирах, — Анюта хмурится, разглядывая проезжающие редкие автомобили. Три часа ночи, город крепко спит, переливается золотом уличных фонарей.

— По факту, — кивает Игорь, но в его голосе я не слышу уверенности. А я просто хочу оказаться в придорожном комплексе. Я хочу зависеть от самой себя, а не преть в объятиях Олега.

6

Но его объятия, чертовски крепкие, верные как шузы за пять косарей, теплые как радиатор тачки клиента, оплетают меня, стоило мне переступить порог его квартиры. Эти сильные руки расстегивают пояс пальто, забираются под свитер. И его мягкие губы ползают по моему лицу… Эти жаркие, безрассудные ищущие поцелуи.

Не, правда — Олег симпатичный. Он самый лучший мой постоянщик. Грустно, что влюблен в меня как дурачок, и не понимает, что мне нельзя любить в ответ. Притворяться — да, но если я влюблюсь, то потеряюсь. Ох, эти глупенькие шлюшки, насмотревшиеся фильмов про любовь между проституткой и богатым дядей. Это не работает в жизни. Купят твое тело, и будут любить только его, пока оно не придет в негодность. Я пыталась объяснить это Олегу, но он говорил, что любит меня как человека.

Он позволяет снять мне сапожки. Я думаю, сейчас трахнемся прямо здесь, он испачкает мой свитер, а потом мы сплетемся в змеинный клубок и уснем. Но он ведет меня на кухню. Наливает вискаря, выдыхает, и говорит:

— У меня ведь нет шансов, да?

Не подумайте, что я вконец конченная безчувственная шлюха. Я видела в его глазах беспокойство, страх одиночества. Красивые глаза цвета кока-колы, грустные как у собаки. Лицо небритое, волосы взъерошенные. Всю ночь не спал. Мне так хочется взять его за руку и утешить. Сказать, что у него есть все шансы.

Но вместо этого я беру его руку, глажу ладонь, и трогаю обручальное кольцо на безымянном пальце. Вот мой ответ. Если я в край отупею, и решу заиметь с постоянщиком "баунти", то сделаю это не с Олегом.

А он улыбается. Горько так улыбается, со вкусом виски. Я говорю:

— Скоро 14 февраля. День Святого Валентина.

— Что тебе подарить? — спрашивает он, и его густые черные брови сходятся домиком. Ах, как мило!

— Пять тысяч рублей и возможность уехать.

— Но ведь весна еще не наступила.

— Олег, я хочу уехать. Я устала так жить. Ты любишь меня, целуешь, а потом уезжаешь к жене и детям. И если тебе придется выбрать, то ты выберешь семью. А даже если и меня, то потом пожалеешь. Олег, я проститутка. Я продаю свое тело за деньги, я курю как лошадь, жру в забегаловках и у меня нет ни одной шмотки, которую я бы не разорвала в мясо, или бы ее не забрызгали спермой. И я люблю проводить время с такими-же как я.

— А со мной?

Мне нужно сделать глоток виски. Я залпом опрокидываю стаканчик, и в животе разгорается огонь. Подступает тошнота. Еще немного, и я блевану, а потом расплачусь.

— Олег, я с тобой, потому что мне негде сейчас жить. Я с тобой, потому что ты приятный и обращаешься со мной как с человеком. Я это очень ценю, и пытаюсь тебе дать взамен все, что есть.

— Печально. — ухмыляется Олег. Сначала я думаю, что он хочет дать мне по морде, но он идет в зал, и возвращается с какими то бумагами. Швыряет их мне. Я смотрю на них, а потом начинаю жалеть о том, что вытащила катетер из вены. В гневе вы прекрасны, крошка Бэмби.

— Придурок. — говорю я. — Я поняла. Ты хочешь, чтобы я чувствовала себя тварью, да?

— Нет, — пожимает он плечами, — Я хочу, чтобы ты поняла насколько мне дорога.

Еще немного, и меня вывернет. Я начинаю кричать и бить рукой по документам о разводе:

— Твоя жена и твои чертовые дети будут тебя любить и ждать с работы, а я буду трахаться у тебя за спиной, или на твоих глазах. Тебе нравится смотреть?

— Не говори так.

— Иди ты нахрен, твою мать. Ты считаешь, что я выйду за тебя замуж? Детей рожу? Мне 17 лет. Твоя жена знает обо мне? Знает, что ты два года трахался с малолеткой?

— Я сказал ей.

Невозмутимость, или сраная простота — я не знаю, что меня бесит. Беру стакан и швыряю его на пол. Тот разлетается осколками по всей кухне. Если я потопаю в ванну блевать и вскрывать вены, то разрежу ноги об осколки. Олег тоже, между прочим. Из одежды на нем только трусы да крестик.

***

Она ерзает на стуле. Пуховик повесила на крючок, вязаную белую шапку не снимает. Как только я захожу в кафе, ее измученные глаза сразу впиваются в меня — смотрят одновременно с надеждой и ненавистью.

Я сажусь напротив нее, чувствую ее "Шанель", но моя уверенность пахнет сильнее элитных духов. Женщина напротив меня говорит:

— Здесь очень вкусный горячий шоколад, — она судорожно сглатывает, — Попробуй, я оплачу.

— Мы встретились, чтобы не шоколад пробовать, — говорю я, и достаю из сумочки смятые бумаги. Кладу перед женщиной, и спрашиваю, — Зачем ты их подписала?

— У нас все кончено.

— А у нас и не начиналось. Через пару дней я уеду, и Олег останется один. Он любит меня, а я его нет. Извини конечно, но ты хреновая жена, раз он на сторону ходит.

Подходит официант. Я продолжаю:

— Приведи себя в порядок. Ты выглядишь как клуша. Сходи в салон красоты, запишись на курсы горлового минета. Начни себя уважать, а не быть подстилкой для ног.

— Сколько тебе лет? — спрашивает дама, явно оскорбленная.

— 17.

— Ты очень красивая. И уже шлюха. Неужели ты не можешь найти занятия получше?

— Ты пытаешься меня оскорбить? Я тебя задела, прости меня, ладно? Но мне твой мужик не нужен. Что я хочу от него, так это уехать. Но мне нужны деньги.

Дама начинает рыться в сумочке. Достает кошелек и вопросительно смотрит на меня. Я говорю:

— Десятка, и этот чертов шоколад. И ты должна отвлечь Олега. Чтобы я могла спокойно свалить. А там все в твоих руках, дорогуша.

Женщина говорит официанту, чтобы принес горячий шоколад. Мне она дает десять штук тысячными и явно расслабляется. Я запихиваю деньги в сапог и улыбаюсь. Наверное, я спасла брак, являясь одновременно его угрозой. Официант приносит кружку с напитком. Вкусно. Я говорю:

— Я уезжаю 14 февраля. Я договорилась с подругами. Но если он будет рядом, он меня не отпустит, и мои подруги уедут без меня.

— Как мне его отвлечь?

— Скажи, что дети заболели. Господи, да что угодно скажи, лишь бы он был рядом с тобой.

— Хорошо.

— Но учти, в конце весны он будет ездить в "Рысью гору", а мне это тоже не надо, выслушивать его сраное нытье.

— Я поняла тебя.

— Отлично, — я пью залпом шоколад, и в конце добавляю, — Покрась волосы в белый. Ему это нравится. И еще массаж после ванной. Обнови себя, займись спортом. Дети это прикольно, но в первую очередь ты должна о себе думать.

Я выхожу из кафе, явно довольная собой. Сильный ветер треплет мое пальто, и я пытаюсь подкуриться. Я приехала сюда на такси, но в квартиру возвращаюсь пешком. Хочется пройтись, потянуть время до вечера. Я думаю о том, что могла бы не звонить жене Олега, забрать его себе, окутать чарами будто сереневым платком, полностью подчинить себе, чтобы у меня была возможность жить нормально. Быть его женой, быть…

"Ты чуть не рехнулась в стенах съемной квартиры, идиотка" — шепчет мне голос здравого смысла. "Ты шлюха, ты любишь подчиняться только себе, ты не умеешь жить как нормальный человек. О чем ты вообще думаешь? Он бросил жену ради тебя, и может бросить тебя ради какой-нибудь молоденькой девочки, когда ты, дорогуша, состаришься".

Я итак состарюсь. И что тогда? Стану плечевой, старой потасканной проституткой, ублажающей дальнобойщиков за пару сотен и за обед в столовке? До тридцати еще можно держать марку и быть привлекательной. Но потом, если ты не найдешь другое занятие или мужа-спасителя, то тогда одна дорога — в могилу. Я закуриваю еще одну сигарету и смиряюсь с мыслью, что когда-нибудь мне придется покончить с собой. Я никому не нужна, и умею я только раздвигать ноги и сосать члены. Бабочка однодневка, судьба которой — вспыхнуть красотой и любвиобилием, а потом разбиться о лобовое стекло времени, которое несется на меня со скоростью 140 километров в час. Я гнала эти мысли о будущем, гнала мысли о возвращении домой к матери, но рано или поздно мне все равно придется принимать решение. Брать ответственность за свою сраную жизнь.

7

Как всегда перед отъездом начинается дерьмо. Олег уже третьи сутки безвылазно сидит в квартире, трахает меня, и мешает переписываться с Анютой. 14 февраля не за горами, и до кучи еще сливается Игорь, объясняя свое исчезновение тем, что якобы еще не готов к отъезду. А мы ведь понимаем, что у него нет денег на общаг, или он не хочет скидываться. Вдвоем с Анютой мы не потянем аренду номера, а разводить постоянщиков на бабки уже не вмоготу.