Талисман цесаревича

— Вот и хорошо, что обучил. Пришли-ка его, а то у меня подпирает, а сил встать, и вправду нет. Ступай.

Я вышел. Так и есть! Как только я ушел, рекруты тут же уселись в тенёчке и принялись судачить о своём. Пришлось рыкнуть:

— Становись! По порядку номеров рассчитайсь!

Поручик, услышав незнакомую команду хмыкнул. Полюбопытствовал у вошедшего денщика:

— Они что, счёт знают?

— Уже знают, ваше благородие! Господин рекрут, по собственному почину занимается с ними и письмом, и чтением, и счётом. Я, не во гнев вашему благородию будь сказано, тоже учусь, даже особую тетрадку для этакого дела завёл. Господин рекрут мне свинцовый карандаш подарили.

— А эти что, не противятся обучению?

— Дык, господин рекрут, им сказавши, что те, кто обучатся грамоте, да храбро проявят себя в бою, могут и возвыситься. У их появится случай выйти в унтера́. Кого, говорит, выдвигать, как не храбрых и грамотных?

— Резонно. Ты, как я погляжу, тоже мечтаешь выйти в унтера?

— В унтера не мечтаю, ваше благородие. Я полагаю после службы в приказчики купецкие прибиться. Да и вообче. Грамота это ж заработок в руках — те же письма на родину солдатикам писать, по грошику-то доходу и прибудет.

— И тут есть резон. Позови-ка мне снова удивительного рекрута.

Минуту спустя:

— Ладно, присаживайся, рекрут, разговор у нас будет долгий.

Я присел на лавку, придвинув её поближе к кровати.

— Что тебя отец обучил воинскому делу, я понял. Это хорошо. Но зачем ты сразу начал обучать ружейным приёмам?

— Это на случай нападения на нас во время следования к месту службы. У нас тут, случается, шалят. Да и в других местах бывает неспокойно.

— Гляди-ка, и тут у тебя есть объяснение. А то, что оружие есть только у меня и воинской команды, коей сейчас тут и нету вовсе?

— Зная ружейные приёмы можно и жердью орудовать весьма ловко. Штыковой бой, как известно, есть отрасль фехтования сродни бою на пиках.

— Ага. Понимаю и одобряю. А теперь скажи-ка мне, на какие деньги ты заказал деревянные ружья, и как мне доложили, ещё и строят мундиры на всех рекрут?

— С вашего позволения, господин поручик, мундиры строятся не на всех, а только на эту команду, на двенадцать рекрут, а я тринадцатый. Я оплачу сию работу за собственный кошт, поскольку хочу предстать перед вами, а впоследствии и перед господами офицерами полка в наилучшем виде.

— Ты надеешься таким образом получить офицерский чин и дворянское звание?

— Буду откровенен, да, надеюсь. Так случилось, что у меня, дворянского сына, имеющего хорошее образование, не появилось возможности вступить армию в достойном чине. К сожалению, мой батюшка на смог передать мне дворянство. Более того: имение, которое я должен наследовать, захвачено посторонним человеком, и его кознями я ввергнут в ничтожество. Военная служба даст мне случай сделать карьеру, другого пути я не вижу.

— Мне доложили, что тебя посещали значительные люди уезда, это так?

— Так точно, ваше благородие. Это мои добрые знакомые через детей, с которыми я совместно учился. Все они предлагали мне помощь, дабы избежать службы рядовым, но я отказался.

— Ну да, причину ты объяснил. Понимаю. Что же, твой план кажется разумным. Скажи, а что тебе известно о воинской службе?

— Кое-что, ваше благородие. Умею составлять и читать карты, разбираюсь в пехотном огнестрельном и немного в артиллерийском оружии, правда, с баллистикой знаком весьма поверхностно. Кое-что понимаю в пиротехнике, могу применить сии знания на практике. Немного знаком с тактикой европейских армий, включая армию турецкую. Насколько я понимаю, мы должны пополнить полк, идущий на очередную войну с Турцией?

— Куда направят наш полк, неизвестно ни чёрту ни аллаху. — пошутил поручик — Мы всё-таки не армейский, а полк внутренней стражи, иначе говоря городовой. Нас столько раз передвигали из города в город, да так и не определили, кого будут нами пополнять.

— Если позволите, господин поручик, у меня есть вопрос: где сейчас дислоцируется полк?

— Сейчас мы стоим неподалёку от Царского Села, охраняем воинские и флотские магазины.

— Может быть, есть возможность перейти на службу, в воинскую часть, идущую на войну?

— Да, кое-кто из офицеров и унтеров из дворян так делают. Ты тоже так хочешь?

— С вашего позволения, да.

— Ну, это далеко идущие планы, не будем загадывать так далеко. Посмотрим, как сложатся дела, и если благоприятно, то тебя и твоих подопечных я определю в свою роту. Я в прекрасных отношениях и с командиром батальона и с командиром полка, так что, думаю, что сложится благополучно. И ещё: я не поблагодарил тебя за спасение своей жизни. Чаю, что без твоей помощи я бы отдал богу душу.

— Ну что вы, ваше благородие…

— Я знаю что говорю. Моя матушка померла от такой же горячки. Спасибо тебе, Юрий Сергеевич. Разрешаю наедине обращаться ко мне запросто: Павел Павлович.

— Это высокая честь, Павел Павлович, я горд ею.

* * *

С того момента, когда я очнулся в телеге, избитый и связанный, тем не менее испытывал если не сильнейший душевный подъём, то наслаждался жизнью совершенно определённо. Чёрт возьми, у меня нигде не болело, не мозжило, не отдавало и не давило до темноты в глазах. Да, болели побои, но что такое синяки на груди и спине, по сравнению с двумя рубцами на сердце, камнями в почках и тромбами в венах и постоянно скачущим давлением? Сущие пустяки!

Порадовало и то, что удалось просчитать Авдея и привлечь его на свою сторону. Это кстати, принесло уже к утру весьма весомые плоды. Впрочем, об этом чуть позже.

Увидев поручика, я сразу понял, что тот серьёзно болен, что болезнь подходит к критической точке и если всё оставить как есть, то несчастный через несколько часов отдаст богу душу. В сущности, симптомы были явные: пневмония, в нечастой, но очень опасной разновидности, когда кашля нет до самого последнего момента, а когда кашель появляется, то и помогать уже поздно.

С помощью денщика я раздел поручика до белья и уложил его в кровать. Потом пошел с Авдеем к хозяину дома, велев денщику вскипятить воды. Хозяин встретил нас крайне неприветливо:

— Не знаю, кто вы такой, милсдарь, но всё что по закону и указаниям начальства положено, я для воинской команды исправил. Двор, овин, сарай, летнюю кухню и комнату в доме я для постоя выделил. Эвона, даже овчинную шубу для болезного офицера выделил, чего ещё вы от меня пожелали?

— За помощь мы вам, любезный хозяин, весьма благодарны, но того мало. Господин поручик опасно болен, и ежели помрёт, то в его кончине и вас могут обвинить, хотя вина ваша, как вам кажется, не столь и велика.

Хозяин навострил уши

— Для лечения господина поручика нужно немногое: тёплое одеяло, на пуху или на вате, пару пододеяльников на смену, да три-четыре простыни, тоже на смену. Опосля мы их отстираем, отгладим, и я лично верну. И ещё нам надо малинового варенья и если есть, малины сушёной. Господину поручику нужно пропотеть, с по́том и болезнь уйдёт. Господин полицейский письмоводитель выступит свидетелем вашей щедрости и гарантирует, что оная не останется без внимания властей предержащих.

Авдей при этих словах принял величественную позу.

— Господин полицейский, а можно ли так сделать, чтобы мои деяния стали известны городскому начальству? — повернулся к нему хозяин дома.

— О том я доложу лично его высокоблагородию исправнику, а там как бог даст. — солидно покивал Авдей.

Одеяло хозяин дал старенькое, зато на вате, простыни и пододеяльник тоже оказались весьма древние, штопанные и с заплатками, но вполне пригодные, так что участь поручика теперь казалась не такой страшной. Вскоре денщик принёс охапку берёзовых дров, растопил печку и по моему указанию растворил окно: в комнате больного должно быть тепло, но не душно. Циркуляция свежего воздуха, как известно, весьма способствует выздоровлению.

Второй задачей стала добыча лекарств для болящего. Я в своё время немало сделал лекарственных сборов для своей покойной матушки, причём большинство трав для сборов покупалось в аптеках: ну не на окраинах же промышленного города собирать лекарственные травы? Названия и назначения трав мне известны, особенности подбора ингредиентов для сборов тоже известны… Надо сказать, я и сам пользовался фитотерапией при лечении своего пиелонефрита, простуд и даже зубной боли. Оставалась проблема с деньгами:

— Авдей Власьевич, вот у меня золотая ладанка. Не мог бы ты обратить её в деньги?

— Ладанку, ты Юрий Сергеевич прибери. Я её признал, то подарок твоей бабушки, Эсфири Георгиевны Булгаковой, в девичестве Оспищевой, матушки Сергея Юрьевича. Она — знак того, что бабушка признавала тебя законным потомком ея сына. Там внутри, я знаю, есть даже надпись, начертанная собственноручно бабушкой: «Любимому внуку Юре».

— А как же быть с деньгами?

— Пока всё что надо я возьму у травницы и в аптеке господина Герцеля в долг на своё имя. О деньгах не беспокойся Юрий Сергеевич. Тут тебя многие знают как дельного юношу, так что долги погасят, да и на прожитьё пожертвуют.

Ночь прошла беспокойно. Поручик то метался в бреду, то его бросало в пот, то он замирал в мёртвом беспамятстве, так что даже сердцебиение прослушивалось едва-едва. После проливного пота приходилось менять простыни, а голое тело обтирать полотенцами. Простыни денщик быстренько застирывал, а потом проглаживал хозяйским чугунным утюгом, для того на крыльцо вынесли и стол. Так же беспокойно прошел следующий день и её одна ночь: только на рассвете поручик резко расслабился и забылся здоровым сном. Только после этого поручика мы переодели в чистое отглаженное нижнее бельё и оставили спать, надеясь на выздоровление. Врач, пришедший утром второго дня, освидетельствовал больного, признал назначения и ход лечения правильным и появлялся ежедневно, минут на пять, каждый раз напоминая денщику о необходимости тщательно соблюдать назначения «юного господина».

Глава 2

Я вывел рекрутов на обширный двор усадьбы, где мы квартировали, и занялся с ними строевой подготовкой. Надо сказать, строевые приёмы в русской армии за века конечно изменились, но не принципиально. Разница в приёмах диктовалась другим оружием — карабин СКС или автомат Калашникова дают всё же большую свободу действий по сравнению не то что с фузеей, но и даже с винтовкой Мосина. Всё-таки карабин и автомат куда короче и легче. Да и ухватистей, чего уж скрывать.

Рекруты попробовали возмутиться самоуправству непрошеного начальника, но я привычно и быстренько навёл порядок: кому-то дал в лоб, кому-то вывернул руку, а с кем-то обошелся почти дружеский подзатыльником. Хитромордому Гришке, которому давеча пришлось пообещать пендалей, сегодня пришлось-таки дать несколько штук, причём, как и обещал, исключительно левой ногой. Потом построил новобранцев на дворе и произнёс речь:

— Мои дорогие односельчане, а теперь и однополчане! Господин поручик нынче болен, а его подчинённые выполняют особенное поручение, так что старшим над вами остаюсь я. Так решил господин поручик. Буду с вами заниматься строевой подготовкой, как без оружия, так и с оружием. Теперь внимание: желающих я обучу грамоте и счёту.

— Мне любопытственно, а как мы будем учиться с оружием, когда оружия-то нам и не дадено? — поднял руку Гриша.

— Правильный вопрос, отвечаю: ружья будут. Деревянные. Я их сегодня и закажу. Ещё я закажу мундиры на всю нашу команду, чтобы мы выглядели, как положено солдатам.

— А ето, грамоте нам, зачем учиться? — опять подал голос Гриша. Похоже он тут неформальный лидер. Ну что же, через какое-то время станешь ты дружок и формальным лидером. Как только я выдвинусь, сделаю Гришку своей опорой. Будет он сначала ефрейтором (правда не помню, есть ли ныне такое звание или нет), а потом и унтером.

— Грамоте, дружище, я буду учить только желающих. Судите сами: в армию мы попали, считай на всю жизнь, а значит надо в ней устраиваться. Что для этого требуется? Быть храбрыми. Ну да вы все парни бравые, коренные ольшанцы чай, а не приблуда из ниоткуда.

Парни, слыша это приосанились.

— Второе это уметь обращаться с оружием, так я этому вас и научу. Третье это грамота. Грамотных нынче мало, им дорога открыта. Вот выучитесь, проявите себя в деле, храбрость покажете. Разумную храбрость, а не глупую браваду, тут различать надо! Ну да я вам объясню эти тонкости. Так и выйдете в люди. Ясно? А тех, кто не хочет, я неволить не буду. В армии и для таковых есть место: нестроевые. Всякие там конюхи, возчики. Места, что и говорить, нетрудные, да вот будущего у таких служивых нет. Так они на одном месте и останутся. А вот те, кто приложат волю и старание, имеют возможность вырасти до унтера, а кто-то даже и до офицера, если не упустят свой случай.

Надо сказать, что все парни осознали возможность, и согласились учиться. Я принялся показывать своим подчинённым строевые приёмы: шаг, повороты, подход и отход к начальнику. Много важных мелочей в этом, казалось бы, нехитром деле.

Как раз во время учёбы меня застал исправник.

— Юрий! — раздался басовитый начальственный голос.

Я обернулся. У калитки, красиво приосанившись, стоял мужчина в тёмно-синем с красными обшлагами, как и у Авдея, мундире, но даже на глаз было видно, что ткань мундира несравненно качественнее.

«Ага, это пожаловал исправник» — сообразил я и скомандовал:

— Гришка! Становись на моё место и следи, чтобы рекруты поднимали ногу так, как я показал.

— Агась!

— Надо отвечать: Так точно!

— Так точно, барич!

Торопливо подойдя к важному господину, я снял шапку и поклонился:

— Добрый день, Сильвестр Гордеевич! — это в памяти всплыло имя посетителя.

— О как! А Авдей говорил, что ты память потерял от удара и все имена позабыл. Это хорошо, что вспоминаешь, я смотрю и командные навыки вспомнил. Здравствуй, Юра, здравствуй. — с этими словами Сильвестр Гордеевич обнял меня.

— Верно, память я потерял, но самые важные лица, события и умения божьим чудом сохранились.

— Отойдём, поговорим без лишних ушей.

Вышли со двора и направились через дорогу, к скверу рядом с церковью. Местность казалась мне знакомой и, перекрестившись на купол храма, я спросил:

— Место как будто привычное. Это храм Александра Невского?

— Совершенно верно, он самый. Обветшал храм, сейчас поднимается вопрос о строительстве нового.

И верно. Там в будущем, на этом месте стоит величественное здание красного кирпича.

— Благодарю за то, что посетили меня, Сильвестр Гордеевич.

— Как я мог не встретиться с сыном старинного друга, да ещё в столь непростой для него час?

— Весьма признателен вам за это, Сильвестр Гордеевич.

— Скажи откровенно: может быть мне употребить своё влияние и объявить сдачу тебя в рекруты недействительной?

— Не надо, Сильвестр Гордеевич. В этом случае я опять окажусь в положении дворового, и Прокошка меня запросто убьёт. Обвинит в чём угодно, да и велит запороть, а вам и отпишется, дескать «Божию властию умре»[4].

— И то верно. А каким образом ты решил действовать?

— В армию я уже попал. Я не бездарь и не трус. По прибытию в полк намереваюсь проявить себя, а там по образованию да по заслугам и выдвинусь, может статься и до офицерского звания.

— Да уж. Я именно так и начинал, только я по бумагам был из дворян, ну да ты своё дворянство выслужишь, восстановишь. Чем я тебе могу помочь?

— Неловко об этом говорить, но мне нужны деньги.

— Здесь я должен тебя порадовать: покойный Сергей Юрьевич оставил в казначействе вклад на твоё имя, и сумма этого вклада весьма немалая.

— Вклад в казначействе?

— Сергей Юрьевич тебе не сказал?

— Не припоминаю.

— Скорее это провал в твоей памяти, он не мог не сказать такого важного слова. Впрочем, бумаги на вклад хранятся у меня, как и просил Сергей Юрьевич. Сколько тебе надо и на какие цели?

— Я желаю отличиться с первых шагов военной службы, и случай пока мне благоприятствует. Поручик Ливин хворает, лежит в горячке, я оказываю ему помощь. Коли деньги есть, вызову к нему лекаря. А, кроме того, как вы видели, я муштрую эту команду рекрутов.