Вперед в прошлое!

Мимо прошла девочка, которая училась годом младше. Свитер «летучая мышь», юбка в складочку и эта дурацкая прическа со стоячей челкой. Как ее зовут? Кажется, Алиса.

— Лиса! — окликнул ее я.

Девчонка обернулась.

— У тебя зеркало есть? А то мне немного голову разбили, будь другом, дай на себя посмотреть!

— Есть, — сказала она с некой настороженностью и полезла в сумку.

Сумка у нее была крутая по нынешним временам — из разноцветных кожаных лоскутов, «Руби Роуз» — «Дольче Габбана» девяностых. В нормальное время такие только старухи носили. Копошилась Алиса с минуту и наконец протянула мне круглое зеркальце.

Оттуда на меня смотрел мальчишка, которого я уже забыл: розовые пухлые щеки, карие глаза, стрижка «под площадку», как у модного тогда, то есть сейчас, Богдана Титомира. Еще розовый и молочный поросеночек, даже пушок не проклевывается. Значит, мне четырнадцать.

Я чуть наклонил голову и обнаружил небольшое рассечение чуть выше виска, волосы пропитались кровью и слиплись, тонкая струйка расчертила лоб до глаза. Ерунда!

Хотелось спросить у Алисы, какой сейчас год, но я придержал любопытство, и так кучу народа шокировал.

Зяма и Руся побили меня весной девяносто третьего. Значит, мне четырнадцать, и я в восьмом классе. Судя по одежде окружающих, сейчас май.

Просто прекрасно! Я сопляк без паспорта, ведь в девяностых его выдавали в шестнадцать, в моей голове куча схем, как можно поднять лежащие на земле деньги, но я не смогу этого сделать из-за того, что я — мелочь пучеглазая, права голоса не имеющая. Ладно, подумаю об этом позже. В конце концов, у меня есть сумка с учебниками и дневником, где все написано про год и класс.

Первой под руку попалась геометрия за восьмой класс. Записи в дневнике заканчивались восемнадцатым мая.

— Эй, зеркало-то отдай, — напомнила о себе Алиска.

— Спасибо, ты настоящий друг! — Я вернул зеркало.

— Курить есть? — спросила она кокетливо.

— Курить — здоровью вредить, — парировал я, и девочка потопала на остановку.

Я немного подождал, направился было за ней, но передумал и решил идти домой пешком. Потому что не стоит туда спешить, я не знаю, как себя вести с родителями, которые на десять лет моложе меня, но будут обращаться со мной, как с путающимся под ногами щенком.

Отец… Мне реальных сорок шесть лет, ему сейчас тридцать восемь, но при одной мысли о нем мороз по коже.

Глава 2

Погода в доме

Реальность напоминала сон своим сюрреализмом, и одновременно было предельно ясно, что я не сплю, ведь когда спишь, любой бред воспринимается как должное. Больше не хотелось безобразничать, бросаться голым задом на автобус и вырывать волосы из бороды Хоттабыча.

Разум привыкал к новой реальности. Чем больше проходило времени, тем шире я улыбался. Живой! Юный и свеженький, и нет больше того бреда!

Над головой — стрижи. Не самолеты — птицы. Кричит на столбе горлица, и ее брачная песнь напоминает: «Чеку-ушку, чеку-ушку». Мирные золотые пылинки кружат в солнечных лучах. «Икарус», который меня чуть не сбил, уже достиг конечной, высадил людей, и вот, покачивая гармошкой, поехал из поселка в город. Пытаясь его обогнать, за ним пристроилась белая «копейка». Как мало машин! Как смешно и нелепо одеты люди!

Черт подери, я уехал отсюда в семнадцать, единственный раз вернулся в 2017 на похороны матери. За двадцать лет глухое захолустье превратилось в средней руки курорт, обросло мини-гостиницами, «Магнитами» и «Пятерочками». Виноградники пустили под нож, и на их месте произросли многоэтажки. И вот теперь я иду по знакомой улице, и память оживает, и оживают ощущения того времени.

У меня есть дополнительные тридцать два года! Я засейвился и начинаю игру заново, сохранив все скиллы! Это круче, чем газета из будущего с результатами футбольных матчей! Да, в две тысячи двадцать пятом все накроется ядерным взрывом. Смогу ли я изменить будущее? Вряд ли. Слишком поздно родился для того, чтобы убивать Горбачева и спасать СССР, да и не с Горбатого надо начинать.

В августе у нас намечается заварушка, но и тут я ничего сделать не смогу, потому что мал еще.

Все, что в моих силах — просто жить, не думая про июль двадцать пятого, и помочь близким прожить эти годы мало-мальски счастливо.

Или все-таки меня сюда отправили не просто так? Голова начала болеть — то ли от удара, то ли от мыслей, которые наступали плотными рядами, как римские легионеры.

Тпр-р-р, Пашка! Тормози, а то крышей поедешь. Смотри, вот поликлиника, похожая на конюшню, где работает мама и где вы с Илюхой оставили отпечатки подошв на свежем асфальте. Пойдем посмотрим? Помнишь, когда ты вернулся, долго разглядывал два маленьких следа?

И я пошел. Сейчас латка цемента смотрелась свеженькой, и два детских следа на ней еще не поистерлись. Какой отпечаток мой, а какой — Ильи? Не разобрать.

А вот, смотри, старая шелковица, где вы устраивали штаб. Ее еще не срубили, чтобы поставить гостиницу. А вот, глянь, поехала «волга-24». Крутая тачила по нынешним временам, а не ведро с болтами.

А вон, ты только посмотри, — Бимка! Черно-белый, молодой и игривый. Я не удержался, почесал пса за ухом — тот вывалил розовый язык. Он жив, как и живы многие твои непутевые одноклассники, и сестра Наташка — пока еще чистый бунтующий подросток, верящий в прекрасное далеко.

Если повернуть налево на любую из примыкающих дорог, можно увидеть море. Пашка, теперь-то ты понимаешь, какой это кайф — расти возле самого моря и после школы бегать, чтобы освежиться!

Все мои детские воспоминания были мрачными: отцовский ремень, мамино недовольство, теснота, суп из кубика бульона, луковой зажарки и серых макарон, вечные стычки с гопниками, которых всегда больше. Но ведь могло быть по-другому!

Теперь я сумею прожить детство пусть не заново, но — с кайфом. Я не стану исполнять волю родителей и никогда не буду военным. У меня десятки более интересных дорог!

Ты представь, Пашка, земельные участки, которые сейчас можно выменять на телевизор, через двадцать лет будут стоить, как самолет!

Я крутил головой по сторонам, все еще не веря в случившееся. Жадно вдыхал морской воздух, пахнущий водорослями, и наслаждался легкостью юного тела, не знающего, что такое утренняя скованность суставов. Не полыхает в пересохшем горле Сахара. Не истекает кровью контуженный Илюха с перебитой ногой. Осколки не срезают деревья. Не грохают снаряды. Красота!

Вот мой четырехэтажный дом под горой, в нем всего три подъезда. Дом относительно новый, но петли деревянной двери поржавели и посунулись, из-за чего она не закрывалась, и в подъезде прилепилось ласточкино гнездо, которое ни у кого не поднялась рука выбросить.

В подъезде пахло котами и жареным луком, а стены пестрели надписями, какие сейчас не встретишь: «Г. О.», Sepultura, Sleyer, Metallica и вечное «Цой жив». А вот это «Кот лох» написал черным фломастером мой братец Боренька.

По лестнице я не спеша поднялся на второй этаж, поздоровался с бабой Валей с третьего, испытывая ощущение, что встретил восставшего покойника. Эта одинокая старушка не прикармливала котов, а угощала детвору леденцами, потому память о ней будет жить, пока живет хоть один из тех детей, кому достались ее конфеты. Она умрет через два года, у нее найдут рак легкого.

Надо придумать, как отправить ее к врачу, ей нет и семидесяти, она еще может пожить.

Возле нашей дерматиновой коричневой двери, обильно украшенной выцветшими наклейками Барби и свеженькими — ниндзя-черепах, Борькиных любимцев, я остановился, пытаясь вспомнить, есть ли у меня ключ. Должен быть. Вот только где он? В карманах нет, в сумке… Да вот же, в боковом кармане!

Из-за двери доносился мерный стук, будто кто-то гвозди забивал. Сегодня понедельник, мать должна быть на работе в поликлинике, отец — на дежурстве. Наташка уже вернулась?

Ощущение было, как у Орфея, спускающегося в Ад. Из всех моих близких до 2025 года дожил только Борис. Отец погиб при исполнении, когда я учился в одиннадцатом классе. Наташка сгорела от алкоголя в начале двухтысячных. Маму в 2017 забрал инсульт.

Я толкнул дверь. Она оказалась не запертой и поддалась. Луком в квартире пахло так, что защипало в глазах. Бах-бах-бах — монотонно стучало в кухне. Прежде, чем сунуться туда, я посмотрелся в зеркало в прихожей: волосы слиплись от крови, на лбу и скуле засохшая корка, рубаха… уродская клетчатая дедова (земля ему пухом!) рубаха изгваздана. Ну а как иначе, когда тебя по земле валяют?

Я смотрел на свои пухлые щечки, носик пуговкой и пытался найти привычные черты. Лошара как есть, и крутая стрижка не спасает. На такого посмотришь, и нога сама тянется, чтобы пнуть под зад. Ничего, пару кэгэ быстро скину, подкачаюсь за лето, и осенью меня в классе не узнают.

А пока — прошмыгнуть в ванную, привести себя в порядок, а то причитаний будет…

— Павлик? — удивленно воскликнула мама, и я замер с протянутой к двери рукой.

Медленно-медленно обернулся. На меня смотрела женщина за сорок с оплывшим распухшим от слез лицом и русо-седыми волосами, собранными на затылке в неопрятный хвост. Ей же всего тридцать шесть! Она ведь совсем не старая!

В той жизни мама ушла, не простив меня, а я так и не простил ее. И сейчас безумно захотелось все исправить, потому что так сложно сказать нужные слова вовремя и так просто не успеть этого сделать.

— Что случилось, Павлик? — спросила она, шмыгнув носом, только сейчас я заметил, что она держит огромный нож. — Ты опять подрался?

— Ерунда. Ты плакала? Почему ты не на работе?

Мама округлила глаза.

— Меня отправили за свой счет, уже второй месяц как я дома. Сын, с тобой все хорошо? Ты прямо сам не свой.

Как я мог держать на нее обиду?

— Ты плакала? — повторил я с нажимом, вспоминая те злые удары.

— Это просто лук, я его резала. — Она кивнула в кухню, шагнула ко мне. — Ты порвал рубашку! Что теперь в школу надевать? — Ее лоб расчертили морщины злой решимости.

Они появлялись, когда она собиралась надрать уши, отчитать или отшлепать. Вот уж не позволю себя бить!

— Мамочка, — я шагнул навстречу и обнял ее, — какие это все глупости! Главное, чтобы ты не плакала.

От неожиданности она выронила нож, одеревенела, не зная, как реагировать, ведь телячьи нежности в нашей семье были строго запрещены отцом — так можно из парней вырастить баб, а девчонок разбаловать. Максимум, что она себе позволяла — потрепать по загривку Борьку.

Отойдя от шока, мама освободилась, схватила меня за руку и потащила в ванную.

— Быстро снимай рубашку. Отец обещал заскочить на обед, не дай бог увидит!

Я послушался, снял рубашку. Мама осмотрела ее и покачала головой.

— Ну сколько раз тебе говорить, чтобы был осторожнее? Как на вас вещей напастись? Взрослый парень, а как у малыша: то пятно посадишь на видном месте, то штаны порвались, то спортивную форму украли.

Я открыл кран, но он хрипнул и выплюнул пару капель. Я выругался, за что получил затрещину. Ну да, воду постоянно отключали с десяти утра до пяти вечера, еще иногда планово вырубали свет. Забыл. Промашка вышла, вторая уже.

Вместо того, чтобы полить мне на голову из ведра ковшом, мама развернула меня к себе, отвела к лампочке, оттянула веки и заглянула в глаза, проверяя зрачки.

— Голова не болит, не кружится? Не тошнит?

— Порядок, — проворчал я, отстраняясь. — Сотрясения мозга нет.

Она недоверчиво прищурилась, покачала головой, понюхала меня — не курил ли, не нюхал ли чего.

— Не пью, не курю, не употребляю. Доверие — ключевое в отношениях между детьми и родителями. Помоги мне смыть кровь, пожалуйста. Если отец увидит — всем нам хана. — Я склонился над раковиной, и на макушку полилась вода, оттеняя мамино ворчание.

— У всех дети как дети, а тут — ни уму ни сердцу. Богатырев, вон, второе место по физике занял. Саша Тертычный вообще спортсмен! А ты ни учиться не хочешь, ни спортом заниматься. Хоть Илюху твоего возьми: мальчик отличник.

Ну вот, заиграла заезженная пластинка. Отмыв лицо и очистив волосы от кровяных сгустков, я выпрямился и сказал голосом строгого учителя, неотрывно глядя ей в глаза:

— Ма, а если я сдам все экзамены на пять и начну бегать кроссы, то получу от тебя хотя бы слово поощрения? Или это будет: «Наверное, тебе попался единственный билет, который ты знал» или «все равно до КМС далеко»?

С полминуты она растерянно моргала и, пока у нее не нашлось конртаргументов, я продолжил:

— У нас нет мотивации. Как бы мы ни сделали, все равно сделаем плохо. Так смысл стараться? — Видя, что она открывает рот, я вскинул руку: — Не кричи. Дослушай. Слышала когда-нибудь про кнут и пряник? Так вот, пряник не менее важен.

— Ты ни за что не сдашь геометрию на пять! У тебя по ней тройка…

— Спорим? — Я протянул руку. — Я серьезно. Если не сдам все экзамены на пятерки, то в одно лицо буду копать огород на даче и не ныть. А если сдам, ты… меня похвалишь.

Что, кстати, я сдаю? Геометрию типа устно и что еще? В восьмом классе два экзамена. Кажется, это был диктант. Месяца на подготовку более чем достаточно. Если родители не умеют воспитывать, значит, надо показать, как это делается, воспитывая их. Мама, вон, подвисла, не орет.

— А еще знаешь что? — улыбнулся я, собираясь сказать вообще немыслимое: — Я тебя люблю, мама.

Я выскользнул из ванной, пока она не пришла в себя, не вспомнила, что строгой родительнице не положено так себя вести, и в прихожей столкнулся с отцом. Оторопел, шагнул назад, прижимаясь спиной к стене. Если мама выглядела лет на десять старше своих лет, то отец — вполне на свой возраст: гладко выбритый, скуластый и румяный мужчина в самом расцвете сил, в белой рубахе и черных брюках. Темные волосы вообще без седины. Аккуратно постриженные брови.

— Опять по голове получил? — констатировал он. — Позорище!

Его голос вгонял в дрожь, так голос Каа действовал на бандерлогов. Ожили, закопошились, заскулили детские страхи, сковали руки и ноги, но я нашел в себе силы ухмыльнуться.

— Ошибаешься. Подрался, да. Русакову сломал руку, Землянскому — нос. Наверное, тебе скоро об этом донесут.

— Врешь ведь, — скептически улыбнулся отец.

— Ты ведь хочешь, чтобы из меня вырос настоящий мужик? Но готов ли ты пожинать плоды? Двум альфа-самцам под одной крышей будет тесно.

Я думал, он начнет орать и махать кулаками, но губы отца растянулись в хищной ухмылке, он удовлетворенно кивнул.

— Хорошо, если так.

Из кухни потянуло горелым. Отец зашагал туда и гаркнул:

— Ольга! А ну сюда, быстро! Это что такое⁈

Из ванной вылетела испуганная мама, метнулась в кухню, закрыла за собой дверь. Донесся возмущенный голос отца:

— Ты ведь сидишь дома! На самом же деле не дома, а на моей шее! За неделю я единственный раз пришел домой пообедать, и вынужден давиться горелым омлетом? И вообще, почему омлет, когда я вчера принес зайца?..

Слушать его ругань я не стал, скинул кеды и вошел в комнату, где жили мы с Борькой. Моя кровать стояла справа, Борькина — слева. Чтобы попасть в родительскую спальню, нужно было пройти сквозь нашу комнату, где на старом комоде царил телевизор «Янтарь»— еще ламповый, но цветной, с выпуклым кинескопом.

Вечерами все рассаживались на моей кровати и смотрели что-нибудь интересное. Причем что интересное, а что нет, решал отец. Письменный стол был один — сразу за Борькиной кроватью. Уроки мы там делали по очереди. Два верхних выдвижных ящика были моими, два нижних — его.

Наташке повезло меньше всех. Отец решил, что девушке не подобает жить в комнате с двумя мальчишками, потому она спала на кухне на раскладном кресле, а белье складывала в пакеты и совала под него.

В квартире имелся крошечный балкон, причем застекленный, хотя бы летом Наташку можно было бы поселить туда. Но выход на балкон лишь из родительской спальни, потому там стоял шкаф, закрывающийся на замок, где отец хранил двустволку, браконьерский обрез, порох, капсюли, латунные гильзы, свинец, дробь, которую мы сами отливали, и прочие причиндалы для охоты.

Я подошел к столу. Посмотрел на плакат с Рэмбо. Мой с «Киссами» отец содрал — дескать нечего тут сатанистам делать, что за мода такая! Плакаты стоили дорого, и Борька таскал журнал «Ровесник» из школьной библиотеки и перерисовывал рок-вокалистов, у него их целая коллекция была. И вообще у братца талант художника, но не мужское это дело, и отец вколачивал в него идею поступления в школу милиции.

Раньше рядом с Рэмбо висела грудастая Сандра, оседлавшая стул. Отец не возражал против красивой женщины на стене, но тут уже уперлась мама.

В общем, квартира у нас унылая и тесная, как СИЗО, и мне тут еще три года срок мотать. Правда, есть восемь соток земли в дачном кооперативе в лесу под горой. Неплохо бы там сарайчик соорудить, чтобы сбегать туда хотя бы летом, а то можно с ума сойти, отвык я от таких условий. А если по-хорошему, — поставить там капитальный дом и воплотить мечту мою, Борьки и Наташи: чтобы каждому — по комнате.

Надо подумать, как это провернуть. И еще надо маму с бабушкой помирить, бабушка — самая адекватная в семье.

Размечтавшись, я уселся на свою продавленную кровать и на автомате принялся искать пульт от телевизора. Чертыхнулся. Какой пульт? Телек-то допотопный, к нему даже видик не подключить. Для видика пал секам нужен. Надо же, какое слово помню! Правда, толком не знаю, что это за зверь.

И сотовых нет. Интернета, привычного ноутбука, да и простого телефона! Он в нашем подъезде у бабы Вали и вредных Стрельцовых, что живут под нами. Или договаривайся с соседями или поезжай в город на переговорный пункт.