Совок-8

Услышав хорошо знакомые интонации, я автоматически перевёл взгляд на запястья и кисти рук посетителя. Руки у Лёни Шемякина, как и положено, были расписными. Полный джентльменский набор. С перстнями и картинками на две судимости тянувший.

— Ты на его грабли не смотри! — правильно понял мой взгляд и паузу Дьяков, — Лёня правильный бродяга! И к работникам уголовного розыска относится с уважением. Ведь так, Лёня?

— Всё так, начальник, всё так! — не поворачивая головы на своего куратора из уголовки, продолжал тонко ухмыляться в мою сторону агент Шемякин, — Спрашивайте, что вас интересует, гражданин следователь! Не для посмотреть же вы меня сюда вытащили!

Отметив, что жулик в обращении ко мне перешел на «вы», я удовлетворённо усмехнулся. Зеки и гаишники, это самые лучшие в мире психологи. И уж, если Лёня решил, что находящийся перед ним лейтенант достоин уважительного «вы», то значит, в его глазах я стою выше по ранжиру, чем его патрон из розыска.

— Лёня, это, что означает? Леонид или Алексей? — не стал я торопиться в выведывании крамольныхспиртовых истин.

— Леонид. А что? — удивлённо хмыкнул уголовный барабанщик.

— А как отца звали? — продолжил я, раздражая опера Дьякова, тратить его драгоценное время.

— Семён. Семён Иванович, — откинувшись назад и склонив голову набок, разглядывал меня штатный ровэдэшный стукач.

— Слушай, Вячеслав, ты иди по своим делам, чего тебе тут время терять! — обернулся я к оперу, — А мы тут с Семёнычем чайку попьём и заодно поговорим насчет моих дел скорбных и интересов спиртовых. И как только наговоримся, я тебе позвоню в кабинет.

— Не надо звонить, Лёня мне пока без надобности, — подумав, решил Дьяков, — Аккуратно выведи его на улицу и пусть себе гуляет. — Бывай, Лёня! — весело попрощался Дьяков со своим осветителем, не снизойдя до рукопожатия.

А вот это не есть профессионально, отметилось в моём мозгу. Меня, когда я еще только начал оперить, мой старшой учил не выказывать пренебрежения к подсобному аппарату. Да, само собой, держать их надо в строгости, но, если это не совсем уж конченная мразь, то в человеческом отношении им отказывать нельзя.

Стажироваться мне в самом начале карьеры пришлось у старшего опера Аблаватского. Который еще в старые дремучие времена шестидесятых не только ловил карманников, но и дважды внедрялся в бандитские формирования. В результате первого внедрения он и получил удар ножом в печень. Никто не верил, что он выживет. Но он не только выжил, но и не испугался пойти в банду во второй раз. А это я вам скажу поступок. Это, как второй прыжок с парашютом. Ты уже всё понимаешь и от этого понимания страх тройной. Только вот спасительного парашюта у опера Аблаватского тогда не было. Ни в первый раз, ни во второй.

Легендарный Анатолий Ефремыч Аблаватский учил меня очень многому. И среди многого прочего, натаскивал, как правильно строить оперское общение с подсобным аппаратом.

— Ты запомни, Сергей, даже с проститутками нельзя разговаривать, как с проститутками! — его маслины-глаза блестели задумчивостью, — Во-первых, они гораздо меньшие бляди, чем те, что сидят через эту площадь! — кивнул он на окно, за которым возвышался мраморный обком. А во-вторых, у проституток при всей их натренированности на скотское к ним отношение, очень трепетная психика. Они за душевное отношение, да на контрасте, такого тебе поведают, что ты ахнешь!

С агентами, биография которых позволяла не брезговать ими, Ефремыч всегда разговаривал без какого-либо намёка на их двуличность. Обращался к ним всегда по отчеству, если те не были намного младше. И еще он частенько называл их разведчиками. При слове «разведчик», плечи у всех без исключения стукачей гордо распрямлялись и было видно, насколько им это приятно.

На свою крайнюю проруху майор Аблаватский нарвался уже при мне. Когда я отслужил под его началом уже месяца три-четыре. Как-то по пути на плановую встречу со своим «шуриком» он решил проверить по месту жительства одного стрёмного жулика. Недавно освободившегося и состоявшего у него на связи. Стукачок был мутный и вербовали его другие оперские люди в лагере. ИТУшные опера с него брали подписку о сотрудничестве. Но что-то в нем Аблаватскому не нравилось, что-то его настораживало. Потому и решил зайти нежданчиком. И зашел. Крепко зашел.

У агента в гостях находились четверо не единожды сиженных корешей. Злые и один синее другого. Синее, это от большого количества лагерных наколок.

Хозяин квартиры от растерянности или от страха, а скорее всего, от того и другого, повёл себя неправильно. Вместо того, чтобы ситуацию развернуть в сторону компромисса, он спровоцировал агрессию своих гостей на заявившегося опера.

Вместо обыденной проверки документов и профилактической беседы получилась безобразная потасовка. В ходе которой старшего опера кто-то из жуликов несильно ткнул в руку ножом-выкидухой.

Анатолий проявил решительность и не стал зачитывать ублюдкам билль о правах. Выдернув из оперативной кобуры пистолет, он всадил пулю в лоб тому, кто держал в руке нож, измазанный его кровью. Отряд скандалистов сразу же заметил потерю бойца. И моментально обрёл сдержанность в словах и поступках. Трудно было этого не сделать после грохота выстрела в семнадцатиметровке однушки. Да еще когда мозги их товарища серыми брызгами и ошмётками вместе с кровью залепили желтые обои пустой стены. На Аблаватского они уже не кидались. Однако через минуту обсосы пришли в себя и начали быковать. Обещая майору дорогу дальнюю и казённый дом. Подробно грозились дать показания прокурору о незаконных бесчинствах опера и об безосновательном убийстве ментом их невинного дружбана.

И ведь усадили бы лет на двенадцать мужика. Труп, вот он. Свидетелей аж четверо. На посадку троих ментов хватит. И хрен бы кто доказал на суде, как оно было на самом деле. Даже при наличии сочувствия у судьи и прокурора.

Ефремыча спасли его собственные крепкие нервы. Да, холодный разум и нервы. Он под стволом выстроил всех четверых у стены и хладнокровно расстрелял их. Делая по одному выстрелу в каждую беспутную голову. Потом пошел на кухню, собрал все ножи и вилки, и разложил их в руки убиенным. И только поле этого он выдвинулся из хаты, чтобы позвонить в дежурную часть РОВД.

Прокуратура и Инспекция по личному составу мытарили Аблаватского примерно месяц. Майор стоял на своём и опровергнуть его версию было некому. Все остальные участники конфликта молча лежали и,будучи невостребованными, покрывались инеем в морозилке морга. По расположению трупов, по трассологии и по баллистике у прокурорских сходилось далеко не всё. Но старший опер держался, как скала. Сначала от него отстали, а потом и вовсе наградили медалью «За отличную службу в охране общественного порядка».

Да, что-то отвлёкся я. Короче, именно этот чел прививал мне культуру общения с «шуриками».

— Ты как Семёныч относишься к «купчику» из «индюшки»? — доставая из тумбочки початую пачку чая со слоном на этикетке, спросил я. — Ты извини, но блатную кашу я не употребляю, не нравится мне она! Во рту от неё горечь и сердце колотится, как подорванное.

— И правильно делаешь, начальник! — одобрил моё неприятие чифиря Копыто, — Зачем тебе черные зубы? И сердце чифирь садит. Сильно садит! Долго чифиристы не живут.

Я так и не понял почему, но Шемякин снова обращался ко мне на «ты». Впрочем, меня это и раньше не шибко коробило.

Так, в бытовых заботах и приготовлении достойного «купца», мы и провели минут десять. Взаимно делясь при этом рецептами правильной и экономной заварки «индюшки».

Держа мухинский стакан с огненным «купцом» двумя пальцами за край и под донышко, Лёня шумно и с явным удовольствием сёрбал напиток. Оставив без внимания несколько шоколадных конфет, он, как правоверный сиделец, увлёкся «дунькиной радостью», то есть, карамелью «подушечка».

Чтобы не выделяться, я не стал доставать из тумбочки свой персональный бокал и тоже воспользовался гранёным стаканом. Вспомнив свои прежние рабочие отсидки в камерах различных СИЗО, я, зацепив мизинцем и большим пальцем гранёную стакалыгу, тоже принялся смаковать удачно заваренный чаёк.

— Ты будто у «хозяина» бывал, начальник! — щуря свои бесцветно-серые глаза, подначил меня Лёня Копыто, — С посудой обращаться умеешь, и «купчика» заварил знатно! Тут недавно Дьяков баял, что дело ты ведёшь по воровству спирта на нашем заводе? И, что помочь тебе надо. Так?

— Так, Семёныч, всё так! — шумно втянул я в себя горячую терпкость, — Веду я дело по стыренной спиртяжке. И от помощи твоей не откажусь, если помочь мне пожелаешь. Но ты чего печенье-то не берёшь? Угощайся!

— Не, начальник, с печеньем пусть фраера из первоходов чай пьют, а уж я с конфеткой, как положено! Так удовольствия больше и изжоги не будет. Язва у меня начальник! На втором сроке эту заразу подцепил. Все туберкулёз из мордовских лагерей привозят, а я язву, мать её ети!

Леня стесняться и скромничать не стал. На моё предложение повторить чайную церемонию он, степенно вытерев серым платком лицо и шею, с достоинством согласился.

Залив кипятком литровую банку наполовину, я, не щадя запаса, сыпанул туда заварки. Накрыв банку блюдцем, сверху я еще нахлобучил свою форменную шапку. Под ней «купец» настаивался лучше всего. Вывалив на столовскую тарелку из кулька «подушечек», я взялся пытать Шемякина.

— Скажи мне Семёныч, как можно за месяц украсть со склада почти три тонны спирта? — бросив в рот карамельный голыш, осыпанный сахаром, я начал его гонять языком. — Как столько спирта можно вывести с завода? Охрана в доле?

Лёня приподнял за тесёмки шапку и с любопытством глянул на дегтярного цвета содержимое банки.

— А с чего ты взял, начальник, что с завода вывозят спирт? — решив, что чай настоялся достаточно, Шемякин начал его разливать по стаканам, — Я вот думаю, что с завода он выезжает уже в виде водки. Сам подумай, на хрена в городе кому-то спирт нужен, если водку продать проще?

Я в задумчивости придвинул к себе стакан.

— Если хочешь поймать тех, кто именно спирт с «ликерки» тянет в город, то обрати своё внимание на Васю Юртайкина. Он у нас в транспортном работает. Но три тонны, это не про него. Он в смену не больше десяти-двенадцати литров тырит.

— Как это? — отхлебнув из стакана, уставился я на ценный источник. — Этот Вася спирт вёдрами выносит?

— Не, начальник, спирт ему кобыла вывозит. У нас четыре единицы гужевого транспорта на участке числятся. И две из них «вывозные». — Лёня опять с превеликим удовольствием отхлёбывал из стакана. — Чего не спрашиваешь, как вывозят спиртягу?

— Как вывозят спиртягу? — послушно повторил я вопрос на миллион.

— Ты, начальник, оглобли проверь на телегах! — словно конь заржал Шемякин, — На двух телегах оглобли из труб сварены. Им из дерева положено быть, чтобы дешевле было, а они из труб! Вроде бы как для крепости и надёжности. Сверху дырка болтом глушится и снизу тоже дырка с болтом для слива. Так-то, начальник! Но всё равно, это никак не три тонны в месяц! — выдав сакральную истину, Лёня утратил интерес к беседе и сосредоточился на употреблении напитка.

— Семёныч! — негромко, но настойчиво подергал я Шемякина за руку, — Семёныч, а мне всё-таки про три тонны узнать надо! Ты напряги свой ум, Семёныч!

— Ну так и узнай! — не стал отговаривать меня сексот от любопытства, — Возьми за яйца пидараса со спиртового склада и узнай!

— Какого еще пидараса? — не поняв, сказанного Копытом, я затупил. Но потом почти сразу догнал.

— Того самого пидараса, который Алёша Вязовскин! Он на спиртовом складе кладовщик, — подтвердил правильность моих мыслей Лёня. — Он с прежним завскладом в самых доверительных отношениях был! Ты его поспрашай, начальник! Как следует, поспрашай!

Глава 8

— Ничего страшного с тобой не случится! — оборвал мои возражения Данилин, когда я попытался отбиться от выезда на какое-то не совсем понятное происшествие. — Все поддежуривают, и ты не барин, не развалишься!

Коллеги, как шмели загудели, одобряя выбор начальника. И сильно не одобряя моё желание спихнуть этот венценосный выбор на кого-то из них.

Надо признать, что попытку отбрехаться и спрыгнуть с дополнительной работы я предпринял просто по инерции. Исходя из нормального человеческого нежелания работать сверх меры. Сверх установленной самим себе на сегодня нормы процессуальных действий. Однако Данилин был по-своему прав. Более того, он был еще и в своём праве начальника.

Утренняя оперативка заканчивалась, майор от души и в охотку проорался. Все следователи от него свои пряники уже получили и теперь только ждали команды на выход. Но на селекторе заморгала красная лампочка, под которой было подписано «ОДЧ». Вновь заступивший оперативный дежурный решительно потребовал от начальника следствия процессуального подкрепления в свою дежурную смену.

— Иди, Корнеев! — недовольно поморщился Данилин, — Слышал же, занята дежурная группа. И часа два еще будет занята. На выезде они. Кому-то от нас всё равно ехать придется, а ты уже почти месяц не поддежуривал. Так что не зли меня, Корнеев! Иди в дежурку!

Коллеги опять, как по команде, забубнили, без конкретных имён упоминая молодых и наглых следователей. Не желающих добросовестно переносить все тяготы и лишения почетной милицейской службы.

Тяжело вздохнув, я медленно обвёл пристальным взглядом неблагодарных сослуживцев. Потом встал, достаточно громко бормоча себе под нос, что на алтарь Октябрьского РОВД мною больше не будет положено ни одной палки колбасы. И на этой ноте гордо покинул кабинет начальника СО.

В дежурке, куда я, не заходя к себе, спустился от шефа, меня встретил Гена Радченко. На левом рукаве его кителя была пристроена красная повязка дежурного по РОВД. Состоящий в должности оперативного дежурного Серёга Аскер-заде отбыл в свой очередной отпуск. Отдыхать он уехал на горные хребты своей малой, но исторической родины. Ровно поэтому старший участковый инспектор Октябрьского РОВД капитан Радченко по официальному приказу Дергачева замещал его сегодня в дежурке. Сегодня и весь следующий календарный месяц.

— Здорово! — радостно пожал он мне руку, видимо не ожидая, что вопрос с дополнительным следаком решится так быстро. — Сейчас из уголовки Гусаров спустится и можете ехать! Это хорошо, что Данилин тебя прислал, а то с транспортом жопа полная! Все экипажи ОВО и ППС по своим углам разъехались, смены сдают, — простодушный Гена чуть не светился от счастья.

Настроение в данный момент у меня и так было не самым лучшим. И по этой причине я не стал сдерживать своих юношеских капризов.

— У вас в милиции с транспортом жопа, а я-то каким боком при этих прискорбных обстоятельствах? Скажи мне, Гена, чему ты так рад?

Судя по возникшей растерянности на лице капитана Радченко, своё жлобское удивление у меня получилось изобразить достоверно. Он стоял и, хлопая глазами, удивлённо рассматривал моё неприветливое лицо.

— Ну ты же на машине, Корнеев! — отморозился наконец-то оперативно дежурящий капитан, — Я же видел в окно, как ты на своей машине на службу подъехал! Вон она стоит, твоя машина! — ткнул он в сторону забранного решеткой окна, за которым действительно стояла моя «шестёрка».

— Ну так это моя личная машина, Гена! Она стоит и стоять будет! — заверил я дежурного халявщика, но не партнёра, — Ты, Геннадий, с какого это перепугу вдруг решил, что я буду тратить технический ресурс своего личного автомобиля на борьбу с преступностью района? Не говоря уже о бензине, Гена! — уже жалея в глубине души, что пустился в гнилую демагогию, продолжил манерничать я.

— Правильно он говорит! — раздался из-за моей спины голос Бори Гусарова, — Ты, Радченко, не наглей, ты вызывай ОВОшный экипаж! Нипочем не обязан следователь Корнеев свою машину по колдобинам бить! — Боря заговорщицки подмигнул и после этого мне окончательно стало стыдно.

— Ладно, Радченко, давай адрес и вводи в курс, что там случилось? — обратился я к оперативному дежурному, убеждая себя, что лично он не имеет никакого отношения к моим проблемам.

— Гагарина сто пятьдесят девять, — мигом оживился капитан Гена, — Машину там разбомбило!

— Какую машину⁈ — переглянулись мы с Гусаровым, — Как разбомбило? Ты чем обкурился, Геннадий? Миру-мир на дворе! Война уже тридцать три года, как закончилась!

— Так и разбомбило! — огрызнулся Радченко теряя терпение, — Гирю на машину сверху сбросили! Кто и с какого этажа, неизвестно. Но так-то там шестнадцатиэтажка. Звонок через ноль два прошел, так что побыстрее езжайте и разбирайтесь! Хорошо хоть внутри никого не было, когда прилетело!

— Эксперта давай! — теперь уже я был в своём праве требовать полного комплекта.

— Нет у меня эксперта для тебя, Корнеев, — начал затравленно озираться дежурный, будто высматривая затаившегося где-то тут криминалиста. — Сытников на выезде, а остальные двое еще неделю будут в Волгограде квалификацию повышать. Кирюшкин после суток. Чего ты тут придуриваешься, ты же и сам всё это знаешь!

— Знаю! — покладисто кивнул я, — Но для порядка спросить был обязан! В любом случае, Гена, ты шумни по рации, чтобы эксперта нам сразу же подвезли, как только он освободится!

— Даже не сомневайся, сразу подвезут! Участковый там уже! — зреющим пивным пузцом Радченко ненавязчиво начал вытеснять нас с Гусаровым из дежурки на оперативный простор. — Вы только побыстрее езжайте на место, а то, не дай бог, раньше вас туда ответственный из УВД заявится! Тогда все вместе наплачемся!

Над последней фразой дежурного, мы с Гусаровым не сговариваясь, усмехнулись. Обязанность организовать своевременный выезд группы на место, всецело лежала на Геннадии. А, значит и плакать, если что, предстоит ему в одиночестве. Без нас с Борей.

— Не ссы, Гена, считай, что мы уже в пути! — похлопал я по плечу Радченко, — Пойду, только папку с бланками заберу из кабинета, и сразу выдвинемся. А ты Боре пока талонов на топливо отсыпь!

Талонов на бензин я так и не получил. На месте происшествия мы были уже минут через десять-двенадцать. Сто пятьдесят девятый дом стоял между двумя себе подобными шестнадцатиэтажными одноподъездными «свечками».

«Разбомбленная» ярко-красная «шестёрка» была припаркована почти ровно перед подъездом. Через сохранившиеся стекла было видно, что в её салоне царит бардак. Подъехав к ней со стороны заднего бампера, мы с Борей вылезли наружу. Только тогда, когда встал в полный рост, я заметил в крыше аккуратную, размером с футбольный мяч, дыру.

На лавочке детской площадки сидел одетый по форме участковый Ярыгин и какой-то крупный мужик. Годов, этак под сорок и с, не по возрасту, нахальным чубчиком. Свисающим на выразительные надбровные дуги и на низкий, в два пальца, лоб.

Увидев нас с Борей, Ярыгин поднялся с лавки и, взяв под локоть мужика, направился вместе с ним к изуродованной машине. Мужик был безучастен. Как к происходящему с ним, так и ко всему, в целом, окружающему его миру. Он, как сомнамбула, послушно двигался синхронно с участковым в нашу сторону. В глазах его была пустота и беспросветный депрессняк.

— Хозяин? — кивнув на потерянного бедолагу, спросил Ярыгина Гусаров.

— Хозяин, — ответил тот, с жалостью оглядывая почему-то «шестёрку», а не её тормозного владельца. — Это ж надо, такую машину угандошили! Новая, муха еще не е#лась! Двадцать семь километров пробега, — словно об одушевлённом предмете рассуждая, с жалостью оглядывал участковый тачку цвета свежей крови.

— На! — Ярыгин достал из кармана маленький пузырёк темного стекла и клочок ваты. — Скорая приезжала, я у них нашатырь отобрал. По-другому ты его не допросишь.

Молодец Ярыгин! Надо же, какой умница! Участковый, действительно поступил в высшей степени профессионально. Отвинтив крышку с пузырька, я смочил ватку вонючей аммиачной жидкостью.

Поднеся нашатырь к ноздрям потерпевшего, я заметил, что он всего лишь поморщился, но дергаться, как это обычно в таких случаях бывает, не стал.

— Шкатула Алексей Евсеевич, — Начал представлять мне терпилу участковый Ярыгин, — Вот его паспорт и справка-счет на машину! — протянул он мне документы.

Я взял паспорт Шкатулы и начал его просматривать. Через две страницы я наткнулся в документе на авиабилет, из которого следовало, что вчера в десять тридцать утра он прилетел к нам в среднюю полосу из Сургута. Еще из этого паспорта следовало, что гражданин Шкатула состоит в браке с такой же Шкатулой, но только Татьяной Ивановной. Прописан Алексей Евсеевич был не здесь и не поблизости, а в далёких отсюда ебенях. Где-то в частном секторе пригорода на улице Тополиной.

— Мужик, ты как здесь оказался? — ткнув еще раз под нос Шкатуле ватку, задал я свой первый вопрос.

— Оказался… — слабо кивнув головой и глядя невидящими глазами сквозь меня, ответил Алексей Евсеевич.

Придвинувшись вплотную и перекрыв собой видимость со стороны подъезда, Гусаров влепил гражданину Шкатуле крепкую пощечину. Осмысленности в глазах потрясённого мужика сразу прибавилось. И прибавилось намного. Вот спрашивается, на хера медики столько дефицитного нашатыря зря переводят?

— Ты чего здесь делаешь, мужик? — повторил я свой вопрос расстроенному человеку, — Что случилось с твоей машиной, Алексей Евсеевич? Ведь это твоя машина? — указав пальцем на изуродованную «шестёрку», начал я сыпать интересующими меня вопросами, пока Шкатула вновь не ушел в себя безвозвратно.

Постепенно оживая и опасливо косясь на Борю, Алексей Евсеевич начал давать свои первичные показания.

Со слов Шкатулы выходило, что работает он на севере нашей родины вахтовым методом. Помощником бурильщика в НГДУ. В нефте-газодобывающем управлении, то есть. Вчера он неурочно прилетел с вахты. С большим трудом отпросившись у добывающего нефть руководства. Причиной тому послужила открытка из автомагазина, где он по льготной очереди ожидал мечту всей своей жизни. Открытку с оказией ему оперативно передала жена Татьяна. На получение «ласточки». Вон этой самой, которая с пробитой крышей стоит в двух шагах.

— Постой! — прервал я северного бурильщика, — А что, разве нельзя было доработать вахту, вернуться в город вовремя и без лишней суеты выкупить машину?

На меня непонимающе уставился не только Шкатула, но и Ярыгин с Гусаровым.

— Можно, наверное… — вздохнув, пожал плечами нефте-газодобывающий вахтовик, — Только не факт, что мне очередь еще на полгода не передвинули бы.

— Или модель с «шестёрки» на «копейку» не поменяли бы! — добавил Коля Ярыгин. — Им только дай повод!

— Ты, Серёга, как с Луны свалился! — поддержал терпилу и участкового реаниматор бурильщиков Боря, — Это же из автомагазина открытка! Автомагазин, это тебе не какой-то там райисполком! Тут тебе никто шутить не будет! И ждать тоже никто не будет!

— Ну да, чего-то я туплю! — на всякий случай не стал я углубляться в давно забытые детали и в ненужную полемику, — Ладно, а ты Алексей Евсеевич продолжай, рассказывай! Как ты говоришь, здесь, в этом дворе оказался?

Достаточно продолжительное время гражданин Шкатула занудливо дурил нам головы. Он петлял, как заяц, пытаясь играть в хитрого партизана. Ему никак не хотелось рассказывать, у кого он был в гостях в этой шестнадцатиэтажке. Ну был и был! Какая нам разница?

— В общем так, Шкатула! Ты меня уже задрал! — я достал из папки чистый лист бумаги и вместе с авторучкой сунул его в руки северянина-маятника, — Пиши, я диктовать тебе буду!

— Что писать, товарищ следователь? — изготовился мутный потерпевший.