Вчера я растворил темницу Воздушной пленнице моей: Я рощам возвратил певицу, Я возвратил свободу ей. Она исчезла, утопая В сияньи голубого дня, И так запела, улетая, Как бы молилась за меня. <1827> Пушкин
Еще в младенческие лета Любил он песен дивный дар, И не потухнул в шуме света Его души небесный жар. Не изменил он назначенью, Главы пред роком не склонял, И, верный тайному влеченью, Он над судьбой торжествовал. Под бурями, в глуши изгнанья, Вмещая мир в себе одном, Младое семя дарованья, Как пышный цвет, созрело в нем. Он пел в степях, под игом скуки Влача свой страннический век, — И на пленительные звуки Стекались нимфы чуждых рек. Внимая песнопеньям славным, Пришельца в лавры облекли И в упоеньи нарекли Его певцом самодержавным. <1829> Иван Иванович Козлов (1779–1840)
На погребение английского генерала сира Джона Мура
Не бил барабан перед смутным полком, Когда мы вождя хоронили, И труп не с ружейным прощальным огнем Мы в недра земли опустили. И бедная почесть к ночи отдана; Штыками могилу копали; Нам тускло светила в тумане луна, И факелы дымно сверкали. На нем не усопших покров гробовой, Лежит не в дощатой неволе — Обернут в широкий свой плащ боевой, Уснул он, как ратники в поле. Недолго, но жарко молилась творцу Дружина его удалая И молча смотрела в лицо мертвецу, О завтрашнем дне помышляя. Быть может, наутро внезапно явясь, Враг дерзкий, надменности полный, Тебя не уважит, товарищ, а нас Умчат невозвратные волны. О нет, не коснется в таинственном сне До храброго дума печали! Твой одр одинокий в чужой стороне Родимые руки постлали. Еще не свершен был обряд роковой, И час наступил разлученья; И с валу ударил перун вестовой, И нам он не вестник сраженья. Прости же, товарищ! Здесь нет ничего На память могилы кровавой; И мы оставляем тебя одного С твоею бессмертною славой. <1825> На отъезд
Когда и мрак, и сон в полях И ночь разлучит нас, Меня, мой друг, невольный страх Волнует каждый раз. Я знаю, ночь пройдет одна, Наутро мы с тобой; Но дума втайне смущена Тревожною тоской. О, как же сердцу не грустить! Как высказать печаль, — Когда от тех, с кем мило жить, Стремимся в темну даль; Когда, быть может, увлечет Неверная судьба На целый месяц, целый год, Быть может — навсегда! <1825> Вечерний звон
Т. С. Вдмрв-ой
Вечерний звон, вечерний звон! Как много дум наводит он О юных днях в краю родном, Где я любил, где отчий дом, И как я, с ним навек простясь, Там слушал звон в последний раз! Уже не зреть мне светлых дней Весны обманчивой моей! И сколько нет теперь в живых Тогда веселых, молодых! И крепок их могильный сон; Не слышен им вечерний звон. Лежать и мне в земле сырой! Напев унывный надо мной В долине ветер разнесет; Другой певец по ней пройдет, И уж не я, а будет он В раздумье петь вечерний звон! <1827> Стансы
Вчера я, мраком окруженный, На ложе, сон забыв, мечтал; Безмолвно жар, мне вдохновенный, В груди стихами уж пылал. Меж тем в эфирной тме сбиралась Гроза, — из туч сверкнул огонь, И молния струей промчалась, Как буйный бледно-гривый конь. И треск воздушной колесницы На все бросал священный страх, И звери прятались, и птицы, Дрожа в берлогах и гнездах. А я… мой дух к Творцу летает, Пылая молнии огнем, И ум встревоженный мечтает Вольней, когда ударит гром. Восторгом оживлен небесным, Я был не раб земных оков, — Органом звонким и чудесным В огромной стройности миров. И Бог сильней вещает мною И в думах пламенных моих, Чем вкруг шумящею грозою И в дивных ужасах ночных. <1838> Молитва
Прости мне, Боже, прегрешенья И дух мой томный обнови, Дай мне терпеть мои мученья В надежде, вере и любви. Не страшны мне мои страданья: Они залог любви святой; Но дай, чтоб пламенной душой Я мог лить слезы покаянья. Взгляни на сердца нищету, Дай Магдалины жар священный, Дай Иоанна чистоту; Дай мне донесть венец мой тленный Под игом тяжкого креста К ногам Спасителя Христа. 3 декабря 1839 Николай Михайлович Языков (1803–1846)
Молитва
Молю святое Провиденье: Оставь мне тягостные дни, Но дай железное терпенье, Но сердце мне окамени. Пусть, неизменен, жизни новой Приду к таинственным вратам, Как Волги вал белоголовый Доходит целый к берегам! 12 апреля 1825 Гений
Когда, гремя и пламенея, Пророк на небо улетал — Огонь могучий проникал Живую душу Елисея: Святыми чувствами полна, Мужала, крепла, возвышалась, И вдохновеньем озарялась, И Бога слышала она! Так гений радостно трепещет, Свое величье познает, Когда пред ним гремит и блещет Иного гения полет; Его воскреснувшая сила Мгновенно зреет для чудес… И миру новые светила — Дела избранника небес! Между 10 и 19 мая 1825 К П. А. Осиповой
Благодарю вас за цветы: Они священны мне; порою На них задумчиво покою Мои любимые мечты. Они пленительно и живо Те дни напоминают мне, Когда на воле, в тишине, С моей каменою ленивой, Я своенравно отдыхал Вдали удушливого света, И вдохновенного поэта К груди кипучей прижимал! И ныне с грустию утешной Мои желания летят В тот край возвышенных отрад Свободы милой и безгрешной. И часто вижу я во сне: И три горы, и дом красивый, И светлой Сороти извивы Златого месяца в огне, И там, у берега, тень ивы — Приют прохлады в летний зной, Наяды полог продувной; И те отлогости, те нивы, Из-за которых вдалеке, На вороном аргамаке, Заморской шляпою покрытый, Спеша в Тригорское, один — Вольтер, и Гете, и Расин — Являлся Пушкин знаменитый; И ту площадку, где в тиши Нас нежила, нас веселила Вина чарующая сила — Оселок сердца и души: И все божественное лето, Которое из рода в род, Как драгоценность, перейдет, Зане Языковым воспето! Златые дни! златые дни! Взываю к вам, и где ж они? Теперь не то: с утра до ночи Мир политических сует Мне утомляет ум и очи, А пользы нет и славы нет! Скучаю горько, и едва ли К поре, ко времени, пройдут Мои учебные печали И прозаический мой труд. Но, что бы ни было, оставлю Незанимательную травлю За дичью суетных наук — И, друг природы, лени друг, — Беспечной жизнью позабавлю Давно ожиданный досуг. Итак, вперед! молюся Богу, Да он меня благословит, Во имя Феба и харит, На православную дорогу; Да мой обрадованный взор Увидит вновь, восторга полный, Верхи и скаты ваших гор, И темный сад, и дом, и волны! 1 мая 1827 Песня
Из страны, страны далекой, С Волги-матушки широкой, Ради сладкого труда, Ради вольности высокой Собралися мы сюда. Помним холмы, помним долы, Наши храмы, наши села, И в краю, краю чужом Мы пируем пир веселый И за родину мы пьем. Благодетельною силой С нами немцев подружило Откровенное вино; Шумно, пламенно и мило Мы гуляем заодно. Но с надеждою чудесной Мы стакан, и полновесный, Нашей Руси — будь она Первым царством в поднебесной, И счастлива, и славна! 1827 Пловец
Нелюдимо наше море, День и ночь шумит оно; В роковом его просторе Много бед погребено. Смело, братья! Ветром полный Парус мой направил я: Полетит на скользки волны Быстрокрылая ладья! Облака бегут над морем, Крепнет ветер, зыбь черней, — Будет буря: мы поспорим И помужествуем с ней. Смело, братья! Туча грянет, Закипит громада вод, Выше вал сердитый встанет, Глубже бездна упадет! Там, за далью непогоды, Есть блаженная страна: Не темнеют неба своды, Не проходит тишина. Но туда выносят волны Только сильного душой!.. Смело, братья, бурей полный Прям и крепок парус мой. 1829 Ау!
Голубоокая, младая, Мой чернобровый ангел рая! Ты, мной воспетая давно, Еще в те дни, как пел я радость, И жизни праздничную сладость, Искрокипучее вино, — Тебе привет мой издалеча, От москворецких берегов — Туда, где звонких звоном веча Моих пугалась ты стихов; Где странно юность мной играла, Где в одинокий мой приют То заходил бессонный труд, То ночь с гремушкой забегала! Пестро, неправильно я жил! Там все, чем Бог добра и света Благословляет многи лета Тот край, все: бодрость чувств и сил, Ученье, дружбу, вольность нашу, Гульбу, шум, праздность, лень — я слил В одну торжественную чашу, И пил да пел… Я долго пил! Голубоокая, младая, Мой чернобровый ангел рая! Тебя, звезду мою, найдет Поэта вестник расторопный, Мой бойкий ямб четверостопный, Мой говорливый скороход; Тебе он скажет весть благую. Да, я покинул наконец Пиры, беспечность кочевую, Я, голосистый их певец! Святых восторгов просит лира — Она чужда тех буйных лет И вновь из прелести сует Не сотворит себе кумира! Я здесь! — Да здравствует Москва! Вот небеса мои родные! Здесь наша матушка-Россия Семисотлетняя жива! Здесь все бывало: плен, свобода, Орда, и Польша, и Литва, Французы, лавр и хмель народа, Все, все!.. Да здравствует Москва! Какими думами украшен Сей холм давнишних стен и башен, Бойниц, соборов и палат! Здесь наших бед и нашей славы Хранится повесть! Эти главы Святым сиянием горят! О! проклят будь, кто потревожит Великолепье старины; Кто на нее печать наложит Мимоходящей новизны! Сюда! на дело песнопений, Поэты наши! Для стихов В Москве ищите русских слов, Своенародных вдохновений! Как много мне судьба дала! Денницей ярко-пурпуровой Как ясно, тихо, жизни новой Она восток мне убрала! Не пьян полет моих желаний; Свобода сердца весела. И стихотворческие длани К струнам — и лира ожила! Мой чернобровый ангел рая! Моли судьбу, да всеблагая Не отнимает у меня: Ни одиночества дневного, Ни одиночества ночного, Ни дум деятельного дня, Ни тихих снов ленивой ночи! И скромной песнию любви Я воспою лазурны очи, Ланиты свежие твои, Уста сахарны, груди полны, И белизну твоих грудей, И черных, девственных кудрей На ней блистающие волны! Твоя мольба всегда верна! И мой обет — он совершится! Мечта любовью раскипится, И в звуки выльется она! И будут звуки те прекрасны, И будет сладость их нежна, Как сон пленительный и ясный, Тебя поднявший с ложа сна! 1831 Денису Васильевичу Давыдову
Жизни баловень счастливой, Два венка ты заслужил; Знать Суворов справедливо Грудь тебе перекрестил: Не ошибся он в дитяти, Вырос ты — и полетел, Полон всякой благодати, Под знамена русской рати, Горд, и радостен, и смел. Грудь твоя горит звездами: Ты геройски добыл их В жарких схватках со врагами, В ратоборствах роковых; Воин, смлада знаменитый, Ты еще под шведом был, И на финские граниты Твой скакун звучнокопытый Блеск и топот возносил. Жизни бурно-величавой Полюбил ты шум и труд: Ты ходил с войной кровавой На Дунай, на Буг и Прут; Но тогда лишь собиралась Прямо русская война; Многогромная скоплялась Вдалеке — и к нам примчалась Разрушительно-грозна. Чу! труба продребезжала! Русь! тебе надменный зов! Вспомяни ж, как ты встречала Все нашествия врагов! Созови из стран далеких Ты своих богатырей, Со степей, с равнин широких, С рек великих, с гор высоких, От осьми твоих морей! Пламень в небо упирая, Лют пожар Москвы ревет; Златоглавая, святая, Ты ли гибнешь? Русь, вперед! Громче бури истребленья, Крепче смелый ей отпор! Это жертвенник спасенья! Это пламень очищенья, Это Фениксов костер! Где же вы, незванны гости, Сильны славой и числом? Снег засыпал ваши кости! Вам почетный был прием! Упилися еле живы Вы в московских теремах, Тяжелы домой пошли вы, Безобразно полегли вы На холодных пустырях! Вы отведать русской силы Шли в Москву: за делом шли! Иль не стало на могилы Вам отеческой земли! Много в этот год кровавый. В эту смертную борьбу, У врагов ты отнял славы, Ты, боец чернокудрявый С белым локоном на лбу! Удальцов твоих налетом Ты, их честь, пример и вождь, По лесам и по болотам, Днем и ночью, в вихрь и дождь, Сквозь огни и дым пожара, Мчал врагам, с твоей толпой Вездесущ, как Божья кара, Страх нежданного удара И нещадный, дикий бой! Лучезарна слава эта, И конца не будет ей; Но такие ж многи лета И поэзии твоей: Не умрет твой стих могучий, Достопамятно-живой, Упоительный, кипучий, И воинственно-летучий, И разгульно-удалой. Ныне ты на лоне мира: И любовь и тишину Нам поет златая лира, Гордо певшая войну. И, как прежде, громогласен Был ее воинский лад, Так и ныне свеж и ясен, Так и ныне он прекрасен, Полный неги и прохлад. Август 1835 Морское купанье
Из бездны морской белоглавая встала Волна, и лучами прекрасного дня Блестит, подвижная громада кристалла, И тихо, качаясь, идет на меня. Вот, словно в раздумье, она отступила, Вот берег она под себя покатила, И выше сама поднялась, и падет; И громом, и пеной пучинная сила, Холодная, бурно меня обхватила, Кружит, и бросает, и душит, и бьет! И стихла. Мне любо. Из грома, из пены И холода — легок и свеж, выхожу, Живее мои выпрямляются члены, Вольнее дышу, веселее гляжу На берег, на горы, на светлое море. Мне чудится, словно прошло мое горе, И юность такая ж, как прежде была, Во мне встрепенулась, и жизнь моя снова Гулять, распевать, красоваться готова Свободно, беспечно — резва, удала. 17 июня 1840, Ницца, предместье Мраморного Креста Николаю Васильевичу Гоголю
Благословляю твой возврат Из этой нехристи немецкой На Русь, к святыне москворецкой! Ты, слава Богу, счастлив, брат: Ты дома, ты уже устроил Себе привольное житье; Уединение свое Ты оградил и успокоил От многочисленных сует И вредоносных наваждений Мирских, от праздности и лени. От празднословящих бесед, Высокой, верною оградой Любви к труду и тишине; И своенравно и вполне Своей работой и прохладой Ты управляешь, и цветет Твое житье легко и пышно, Как милый цвет в тени затишной, У родника стеклянных вод! А я, по-прежнему, в Ганау Сижу, мне скука и тоска Среди чужого языка: И Гальм, и Гейне, и Ленау Передо мной; усердно их Читаю я, но толку мало; Мои часы несносно вяло Идут, как бесталанный стих; Отрады нет. Одна отрада, Когда перед моим окном Площадку гладким хрусталем Оледенит година хлада; Отрада мне тогда глядеть, Как немец скользкою дорогой Идет, с подскоком жидконогой — И бац да бац на гололедь! Красноречивая картина Для русских глаз! Люблю ее! Но ведь томление мое Пройдет же — и меня чужбина Отпустит на святую Русь! О! я, как плаватель, спасенной От бурь и бездны треволненной, Счастлив и радостен явлюсь В Москву, что в пристань. Дай мне руку! Пора мне дома отдохнуть; Я перекочкал трудный путь, Перетерпел тоску и скуку Тяжелых лет в краю чужом! Зато смотри: гляжу героем; Давай же, брат, собща устроим Себе приют и заживем! Осень 1841, Ганау Элегия
Бог весть, не втуне ли скитался В чужих странах я много лет! Мой черный день не разгулялся, Мне утешенья нет как нет! Печальный, трепетный и томный Назад, в отеческий мой дом, Спешу, как птица в куст укромный Спешит, забитая дождем. Конец 1841, Швальбах Землетрясенье
Всевышний граду Константина Землетрясенье посылал, И геллеспонтская пучина, И берег с грудой гор и скал Дрожали, — и царей палаты, И храм, и цирк, и гипподром, И стен градских верхи зубчаты, И все поморие кругом. По всей пространной Византии, В отверстых храмах, Богу сил Обильно пелися литии, И дым молитвенных кадил Клубился; люди, страхом полны, Текли перед Христов алтарь: Сенат, синклит, народа волны И сам благочестивый царь. Вотще. Их вопли и моленья Господь во гневе отвергал, И гул и гром землетрясенья Не умолкал, не умолкал! Тогда невидимая сила С небес на землю низошла И быстро отрока схватила И выше облак унесла: И внял он горнему глаголу Небесных ликов: свят, свят, свят! И песню ту принес он долу, Священным трепетом объят, И церковь те слова святыя В свою молитву приняла, И той молитвой Византия Себя от гибели спасла. Так ты, поэт, в годину страха И колебания земли Носись душой превыше праха, И ликам ангельским внемли, И приноси дрожащим людям Молитвы с горней вышины, — Да в сердце примем их и будем Мы нашей верой спасены. 18 апреля 1844 Александр Сергеевич Грибоедов (1795–1829)
Прости, отечество!
Не наслажденье жизни цель; Не утешенье наша жизнь. О! не обманывайся, сердце. О! призраки, не увлекайте!.. Нас цепь угрюмых должностей Опутывает неразрывно. Когда же в уголок проник Свет счастья на единый миг, Как неожиданно! как дивно! — Мы молоды и верим в рай, — И гонимся и вслед и вдаль За слабо брезжущим виденьем. Постой! и нет его! [угасло!] — Обмануты, утомлены. И что ж с тех пор? — Мы мудры стали, Ногой отмерили пять стоп, Соорудили темный гроб И в нем живых себя заклали. Премудрость! вот урок ее: Чужих законов несть ярмо, Свободу схоронить в могилу, И веру в собственную силу, В отвагу, дружбу, честь, любовь!!! — Займемся былью стародавной, Как люди весело шли в бой, Когда пленяло их собой Что так обманчиво и славно! <1828> Александр Иванович Одоевский (1802–1839)
Элегия на смерть А. С. Грибоедова
Где он? Кого о нем спросить? Где дух? Где прах?.. В краю далеком! О, дайте горьких слез потоком Его могилу оросить, Ее согреть моим дыханьем; Я с ненасытимым страданьем Вопьюсь очами в прах его, Исполнюсь весь моей утратой, И горсть земли, с могилы взятой, Прижму — как друга моего! Как друга!.. Он смешался с нею, И вся она родная мне. Я там один с тоской моею, В ненарушимой тишине, Предамся всей порывной силе Моей любви, любви святой, И прирасту к его могиле, Могилы памятник живой… Но под иными небесами Он и погиб, и погребен; А я — в темнице! Из-за стен Напрасно рвуся я мечтами: Они меня не унесут, И капли слез с горячей вежды К нему на дерн не упадут. Я в узах был; — но тень надежды Взглянуть на взор его очей, Взглянуть, сжать руку, звук речей Услышать на одно мгновенье — Живило грудь, как вдохновенье, Восторгом полнило меня! Не изменилось заточенье; Но от надежд, как от огня, Остались только — дым и тленье; Они — мне огнь: уже давно Все жгут, к чему ни прикоснуться; Что год, что день, то связи рвутся, И мне, мне даже не дано В темнице призраки лелеять, Забыться миг веселым сном И грусть сердечную развеять Мечтанья радужным крылом. 1829, Чита Узница Востока
Как много сильных впечатлений Еще душе недостает! В тюрьме минула жизнь мгновений, И медлен, и тяжел полет Души моей, не обновленной Явлений новых красотой И дней темничных чередой, Без снов любимых, усыпленной. Прошли мгновенья бытия И на земле настала вечность. Однообразна жизнь моя, Как океана бесконечность. Но он кипит… свои главы Подъемлет он на вызов бури, То отражает свод лазури Бездонным сводом синевы, Пылает в заревах, кровавый Он брани пожирает след, Шумя в ответ на громы славы И клики радостных побед. Но мысль моя — едва живая — Течет, в себе не отражая Великих мира перемен; Всё прежний мир она объемлет, И за оградой душных стен — Востока узница — не внемлет Восторгам западных племен. 1829, Чита «Как сладок первый день среди полей отчизны…»
Как сладок первый день среди полей отчизны, На берегах излучистой Усьмы! Опять блеснул нам луч давно минувшей жизни И вывел нас из долгой скорбной тьмы… Мы ожили! Наш взор тонул в зеленом море Родных полей, и рощей, и холмов. Там горы тянутся, тут в живописном споре С лазурью струй сень пышная лесов. Усьма то скроется в лесу, то вновь проглянет, Одета, как невеста, в блеск небес, В объятья кинется, а там опять обманет Склоненный к ней, в нее влюбленный лес. Тут как дитя шалит: то с мельницей играет И резвится, как белка с колесом, То остров срядит и, его объемля, засыпает, Как мысль любви, застигнутая сном; И сладкий сон ее сияет небесами, Всей прелестью осенних ясных дней, Пока она опять разгульными струями Не побежит вдоль рощей и полей. И может ли что быть милее и привольней Обзора мирного приятных этих мест, Где издали блестит на белой колокольне, Манит, как жизни цель, отрадный Спасов крест? Сентябрь 1837 «Куда несетесь вы, крылатые станицы?..»
Куда несетесь вы, крылатые станицы? В страну ль, где на горах шумит лавровый лес, Где реют радостно могучие орлицы И тонут в синеве пылающих небес? И мы — на Юг! Туда, где яхонт неба рдеет И где гнездо из роз себе природа вьет, И нас, и нас далекий путь влечет… Но солнце там души не отогреет И свежий мирт чела не обовьет. Пора отдать себя и смерти и забвенью! Но тем ли, после бурь, нам будет смерть красна, Что нас не Севера угрюмая сосна, А южный кипарис своей покроет тенью? И что не мерзлый ров, не снеговой увал Нас мирно подарят последним новосельем; Но кровью жаркою обрызганный чакал Гостей бездомный прах разбросит по ущельям. Октябрь — декабрь (?) 1837 Александр Ардалионович Шишков (1799–1832)
Три слова, или путь жизни
«Тяжка мне, страдалец, кручина твоя, Приятно помочь в огорченье, — Но помни три слова, в них тайна моя: Надежда, готовность, терпенье. Без них ты собьешься с дороги в степи И цели своей не достигнешь, Иль в мрачной темнице, на тяжкой цепи, Печальною жертвой погибнешь. Уж многих я видел в дремучих лесах, Все мчались к таинственной цели; Но скоро их обнял и трепет и страх, И кости гостей забелели». И путник-страдалец свой крест лобызал, И дальше пустился в дорогу; Он помнил три слова, их старец сказал, Три слова, приятные Богу. И путник сокрылся в туманной дали; Три слова — и в прах привиденье, И к цели желанной его довели Надежда, готовность, терпенье. <1828> Демон
К<нязю> К<озловском>у
Бывает время, разгорится Огнем божественным душа! И все в глазах позолотится, И вся природа хороша! И люди добры, и в объятья Они бегут ко мне, как братья, И, как любовницу мою, Я их целую, их люблю. Бывает время, одинокий Брожу, как остов, меж людей, И как охотно, как далеко От них бежал бы в глушь степей, В вертеп, где львенка кормит львица, Где нянчит тигр своих детей, Лишь только б не видать людей И их смеющиеся лица. Бывает время, в мраке ночи Я робко прячуся от дня, Но демон ищет там меня, Найдет — и прямо смотрит в очи! Моли, мой юный друг, моли Творца небес, Творца земли, Чтобы Его святая сила Тебя одела и хранила От ухищренной клеветы, От ядовитого навета, От обольщений красоты И беснования поэта. 1832 Дмитрий Владимирович Веневитинов (1805–1827)
Моя молитва
Души невидимый хранитель! Услышь моление мое: Благослови мою обитель И стражем стань у врат ее, Да через мой порог смиренный Не прешагнет, как тать ночной, Ни обольститель ухищренный, Ни лень с убитою душой, Ни зависть с глазом ядовитым, Ни ложный друг с коварством скрытым. Всегда надежною броней Пусть будет грудь моя одета, Да не сразит меня стрелой Измена мстительного света. Не отдавай души моей На жертву суетным желаньям, Но воспитай спокойно в ней Огонь возвышенных страстей. Уста мои сомкни молчаньем, Все чувства тайной осени; Да взор холодный их не встретит, И луч тщеславья не просветит На незамеченные дни. Но в душу влей покоя сладость, Посей надежды семена И отжени от сердца радость: Она — неверная жена. Между 22 ноября и 3 декабря 1826 Жертвоприношение
О жизнь, коварная сирена, Как сильно ты к себе влечешь! Ты из цветов блестящих вьешь Оковы гибельного плена. Ты кубок счастья подаешь, Ты песни радости поешь; Но в кубке счастья — лишь измена, И в песнях радости — все ложь. Не мучь напрасным искушеньем Груди истерзанной моей И не лови моих очей Каким-то светлым привиденьем. Тебе мои скупые длани Не принесут покорной дани, И не тебе я обречен. Твоей пленительной изменой Ты можешь в сердце поселить Минутный огнь, раздор мгновенный, Ланиты бледностью покрыть, Отнять покой, беспечность, радость И осенить печалью младость; Но не отымешь ты, поверь, Любви, надежды, вдохновений! Нет! их спасет мой добрый гений, И не мои они теперь. Я посвящаю их отныне Навек поэзии святой И с страшной клятвой и мольбой Кладу на жертвенник богине. Между 22 ноября и 3 декабря 1826 Элегия
Волшебница! Как сладко пела ты Про дивную страну очарованья, Про жаркую отчизну красоты! Как я любил твои воспоминанья, Как жадно я внимал словам твоим И как мечтал о крае неизвестном! Ты упилась сим воздухом чудесным, И речь твоя так страстно дышит им! На цвет небес ты долго нагляделась И цвет небес в очах нам принесла. Душа твоя так ясно разгорелась И новый огнь в груди моей зажгла. Но этот огнь томительный, мятежной, Он не горит любовью тихой, нежной, — Нет! он и жжет, и мучит, и мертвит, Волнуется изменчивым желаньем, То стихнет вдруг, то бурно закипит, И сердце вновь пробудится страданьем. Зачем, зачем так сладко пела ты? Зачем и я внимал тебе так жадно И с уст твоих, певица красоты, Пил яд мечты и страсти безотрадной? Конец 1826 или начало 1827 «Я чувствую, во мне горит…»
Я чувствую, во мне горит Святое пламя вдохновенья, Но к темной цели дух парит… Кто мне укажет путь спасенья? Я вижу, жизнь передо мной Кипит, как океан безбрежной… Найду ли я утес надежной, Где твердой обопрусь ногой? Иль, вечного сомненья полный, Я буду горестно глядеть На переменчивые волны, Не зная, что любить, что петь? Открой глаза на всю природу, — Мне тайный голос отвечал, — Но дай им выбор и свободу. Твой час еще не наступал: Теперь гонись за жизнью дивной И каждый миг в ней воскрешай, На каждый звук ее призывной — Отзывной песнью отвечай! Когда ж минуты удивленья, Как сон туманный, пролетят, И тайны вечного творенья Ясней прочтет спокойный взгляд, Смирится гордое желанье Обнять весь мир в единый миг, И звуки тихих струн твоих Сольются в стройные созданья. Не лжив сей голос прорицанья, И струны верные мои С тех пор душе не изменяли. Пою то радость, то печали, То пыл страстей, то жар любви, И беглым мыслям простодушно Вверяюсь в пламени стихов. Так соловей в тени дубров, Восторгу краткому послушной, Когда на долы ляжет тень, Уныло вечер воспевает И утром весело встречает В румяном небе ясный день. Начало 1827 «Люби питомца вдохновенья…»
Люби питомца вдохновенья И гордый ум пред ним склоняй; Но в чистой жажде наслажденья Не каждой арфе слух вверяй. Не много истинных пророков С печатью тайны на челе, С дарами выспренних уроков, С глаголом неба на земле. Конец февраля или начало марта 1827 Степан Петрович Шевырев (1806–1864)
Сон
Мне Бог послал чудесный сон: Преобразилася природа, Гляжу — с заката и с восхода В единый миг на небосклон Два солнца всходят лучезарных В порфирах огненно-янтарных, И над воскреснувшей землей Чета светил по небокругу Течет во сретенье друг другу. Все дышит жизнию двойной: Два солнца отражают воды, Два сердца бьют в груди природы — И кровь ключом двойным течет По жилам Божия творенья, И мир удвоенный живет — В едином миге два мгновенья. И с сердцем грудь полуразбитым Дышала вдвое у меня, И двум очам полузакрытым Тяжел был свет двойного дня. Мой дух предчувствие томило: Ударит полдень роковой, Найдет светило на светило, И сокрушительной грозой Небесны огласятся своды, И море смерти и огня Польется в жилы всей природы; Не станет мира и меня… И на последний мира стон Последним вздохом я отвечу. Вот вижу роковую встречу, Полудня слышу вещий звон. Как будто молний миллионы Мне опаляют ясный взор, Как будто рвутся цепи гор, Как будто твари слышны стоны… От треска рухнувших небес Мой слух содрогся и исчез. Я бездыханный пал на землю; Прошла гроза — очнулся — внемлю: Звучит гармония небес, Как будто надо мной незримы Егову славят серафимы. Я пробуждался ото сна — И тихо открывались очи, Как звезды в мраке бурной ночи, — Взглянул горе: прошла война, В долинах неба осиянных Не видел я двух солнцев бранных — И вылетел из сердца страх! Прозрел я смелыми очами — И видел: светлыми семьями Сияли звезды в небесах. Февраль 1827 Мысль
Падет в наш ум чуть видное зерно И зреет в нем, питаясь жизни соком; Но час придет — и вырастет оно В создании иль подвиге высоком И разовьет красу своих рамен, Как пышный кедр на высотах Ливана: Не подточить его червям времен, Не смыть корней волнами океана; Не потрясти и бурям вековым Его главы, увенчанной звездами, И не стереть потоком дождевым Его коры, исписанной летами. Под ним идут неслышною стопой Полки веков — и падают державы, И племена сменяются чредой В тени его благословенной славы. И трупы царств под ним лежат без сил, И новые растут для новых целей, И миллион оплаканных могил, И миллион веселых колыбелей. Под ним и тот уже давно истлел, Во чьей главе зерно то сокрывалось, Отколь тот кедр родился и созрел, Под тенью чьей потомство воспиталось. Май 1828 Тяжелый поэт
Как гусь, подбитый на лету, Влачится стих его без крылий; По напряженному лицу Текут слезы его усилий. Вот после муки голова Стихами тяжко разродилась — В них рифма рифме удивилась, И шумно стреснулись слова. Не в светлых снах воображенья Его поэзия живет; Не в них он ловит те виденья, Что в звуках нам передает; Но в душной кузнице терпенья, Стихом, как молотом, стуча, Кует он с дюжего плеча Свои чугунные творенья. Ноябрь 1829 Критику
Вменяешь в грех ты мне мой темный стих. Прозрачных мне ненадобно твоих: Ты нищего ручья видал ли жижу? Видал насквозь, как я весь стих твой вижу. Бывал ли ты хоть на реке Десне? Открой же мне: что у нее на дне? Вменяешь в грех ты мне нечистый стих, Пречистых мне ненадобно твоих: Вот чистая водица ключевая, Вот Алеатико струя густая! Что ж? — выбирай, возьми любой стакан: Ты за воду… Зато не будешь пьян. 1830 Алексей Степанович Хомяков (1804–1860)
Поэт
Все звезды в новый путь стремились, Рассеяв вековую мглу, Все звезды жизнью веселились И пели Божию хвалу. Одна, печально измеряя Никем не знанные лета, Земля катилася немая, Небес веселых сирота. Она без песен путь свершала, Без песен в путь текла опять, И на устах ее лежала Молчанья строгого печать. Кто даст ей голос? — Луч небесный На перси смертного упал, И смертного покров телесный Жильца бессмертного приял. Он к небу взор возвел спокойный, И Богу гимн в душе возник; И дал земле он голос стройный, Творенью мертвому язык. <1827> России
«Гордись! — тебе льстецы сказали. — Земля с увенчанным челом, Земля несокрушимой стали, Полмира взявшая мечом! Пределов нет твоим владеньям, И, прихотей твоих раба, Внимает гордым повеленьям Тебе покорная судьба. Красны степей твоих уборы, И горы в небо уперлись, И как моря твои озеры…» Не верь, не слушай, не гордись! Пусть рек твоих глубоки волны, Как волны синие морей, И недра гор алмазов полны, И хлебом пышен тук степей; Пусть пред твоим державным блеском Народы робко клонят взор И семь морей немолчным плеском Тебе поют хвалебный хор; Пусть далеко грозой кровавой Твои перуны пронеслись — Всей этой силой, этой славой, Всем этим прахом не гордись! Грозней тебя был Рим великой, Царь семихолмного хребта, Железных сил и воли дикой Осуществленная мечта; И нестерпим был огнь булата В руках алтайских дикарей; И вся зарылась в груды злата Царица западных морей. И что же Рим? и где монголы? И, скрыв в груди предсмертный стон, Кует бессильные крамолы, Дрожа над бездной, Альбион! Бесплоден всякой дух гордыни, Неверно злато, сталь хрупка, Но крепок ясный мир святыни, Сильна молящихся рука! И вот за то, что ты смиренна, Что в чувстве детской простоты, В молчаньи сердца сокровенна, Глагол Творца прияла ты, — Тебе Он дал свое призванье, Тебе Он светлый дал удел: Хранить для мира достоянье Высоких жертв и чистых дел; Хранить племен святое братство, Любви живительный сосуд, И веры пламенной богатство, И правду, и бескровный суд. Твое все то, чем дух святится, В чем сердцу слышен глас небес, В чем жизнь грядущих дней таится, Начало славы и чудес!.. О, вспомни свой удел высокой! Былое в сердце воскреси И в нем сокрытого глубоко Ты духа жизни допроси! Внимай ему — и, все народы Обняв любовию своей, Скажи им таинство свободы, Сиянье веры им пролей! И станешь в славе ты чудесной Превыше всех земных сынов, Как этот синий свод небесный — Прозрачный Вышнего покров! Осень 1839 Ночь
Спала ночь с померкшей вышины. В небе сумрак, над землею тени, И под кровом темной тишины Ходит сонм обманчивых видений. Ты вставай во мраке, спящий брат! Освяти молитвой час полночи! Божьи духи землю сторожат; Звезды светят, словно Божьи очи. Ты вставай во мраке, спящий брат! Разорви ночных обманов сети! В городах к заутрене звонят: В Божью церковь идут Божьи дети. Помолися о себе, о всех, Для кого тяжка земная битва, О рабах бессмысленных утех! Верь, для всех нужна твоя молитва. Ты вставай во мраке, спящий брат! Пусть зажжется дух твой пробужденный Так, как звезды на небе горят, Как горит лампада пред иконой. 22 марта 1854 «Широка, необозрима…»
Широка, необозрима, Чудной радости полна, Из ворот Ерусалима Шла народная волна. Галилейская дорога Оглашалась торжеством: «Ты идешь во имя Бога, Ты идешь в свой царский дом. Честь тебе, наш царь смиренный, Честь тебе, Давыдов сын!» Так, внезапно вдохновенный, Пел народ; но там один, Недвижим в толпе подвижной, Школ воспитанник седой, Гордый мудростию книжной, Говорил с насмешкой злой: «Это ль царь ваш? слабый, бледный, Рыбаками окружен? Для чего он в ризе бедной? И зачем не мчится он, Силу Божью обличая, Весь одеян черной мглой, Пламенея и сверкая, Над трепещущей землей?» И века пошли чредою, И Давыдов сын с тех пор, Тайно правя их судьбою, Усмиряя буйный спор, Налагая на волненье Цепь любовной тишины, Мир живит, как дуновенье Наступающей весны. И в трудах борьбы великой Им согретые сердца Узнают шаги Владыки, Слышат сладкий зов Отца. Но в своем неверьи твердый, Неисцельно ослеплен, Все, как прежде, книжник гордый Говорит: «Да где же Он? И зачем в борьбе смятенной Исторического дня Он проходит так смиренно, Так незримо для меня, А нейдет как буря злая, Весь одеян черной мглой, Пламенея и сверкая Над трепещущей землей?» <1858> «Подвиг есть и в сраженьи…»
Подвиг есть и в сраженьи, Подвиг есть и в борьбе; Высший подвиг в терпеньи, Любви и мольбе. Если сердце заныло Перед злобой людской, Иль насилье схватило Тебя цепью стальной; Если скорби земные Жалом в душу впились, — С верой бодрой и смелой Ты за подвиг берись. Есть у подвига крылья, И взлетишь ты на них Без труда, без усилья Выше мраков земных, Выше крыши темницы, Выше злобы слепой, Выше воплей и криков Гордой черни людской. Начало 1859 «Поле мертвыми костями…»
Поле мертвыми костями Все белелося кругом; Ветер бил его крылами, Солнце жгло его огнем. Ты, пророк, могучим словом Поле мертвое воздвиг; И оделись плотью кости, И восстал собор велик. Но не полно возрожденье, Жизнь проснулась не сполна; Всех оков земного тленья Не осилила она; И в соборе том великом Ухо чуткое порой Слышит под румяной плотью Кости щелканье сухой. О, чужие тайны зная, Ты, певец, спроси себя — Не звенит ли кость сухая В песнях, в жизни у тебя?.. Начало 1859 Виктор Григорьевич Тепляков (1804–1842)
Первая фракийская элегия
ОТПЛЫТИЕ
Adieu, adieu! my nativ shore
Fades o’er the waters blue…
L<ord> Byron Визжит канат; из бездн зыбучих Выходит якорь; ветр подул; Матрос на верви мачт скрипучих Последний парус натянул — И вот над синими волнами Своими белыми крылами Корабль свободный уж махнул! Плывем!.. бледнеет день; бегут брега родные; Златой струится блеск по синему пути. Прости, земля! прости, Россия, Прости, о родина, прости! Безумец! что за грусть? в минуту разлученья Чьи слезы ты лобзал на берегу родном? Чьи слышал ты благословенья? Одно минувшее мудреным, тяжким сном В тот миг душе твоей мелькало, И юности твоей избитый бурей челн И бездны перед ней отверстые казало! Пусть так! но грустно мне! Как плеск угрюмых волн Печально в сердце раздается! Как быстро мой корабль в чужую даль несется! О лютня странника, святой от грусти щит, Приди, подруга дум заветных! Пусть в каждом звуке струн приветных К тебе душа моя, о родина, летит! 1
Пускай на юность ты мою Венец терновый наложила — О мать! душа не позабыла Любовь старинную твою! Теперь — сны сердца, прочь летите! К отчизне душу не маните! Там никому меня не жаль! Синей, синей, чужая даль! Седые волны, не дремлите! 2
Как жадно вольной грудью я Пью беспредельности дыханье! Лазурный мир! в твоем сиянье Сгорает, тонет мысль моя! Шумите, парусы, шумите! Мечты о родине, молчите: Там никому меня не жаль! Синей, синей, чужая даль! Седые волны, не дремлите! 3
Увижу я страну богов; Красноречивый прах открою: И зашумит передо мною Рой незапамятных веков! Гуляйте ж, ветры, не молчите! Утесы родины, простите! Там никому меня не жаль! Синей, синей, чужая даль! Седые волны, не дремлите! Они кипят, они шумят — И нет уж родины на дальнем небоскате! Лишь точка слабая, ее последний взгляд, Бледнеет — и, дрожа, в вечернем тонет злате. На смену солнечным лучам, Мелькая странными своими головами, Колоссы мрачные свинцовыми рядами С небес к темнеющим спускаются зыбям… Спустились; день погас; нет звезд на ризе ночи; Глубокий мрак над кораблем; И вот уж неприметным сном На тихой палубе пловцов сомкнулись очи… Всё спит, — и лишь у руля матрос сторожевой О дальней родине тихонько напевает, Иль, кончив срок урочный свой, Звонком товарища на смену пробуждает. Лишь странница-волна, взмутясь в дали немой, Как призрак в саване, коленопреклоненный, Над спящей бездною встает; Простонет над пустыней вод — И рассыпается по влаге опененной. Так перси юности живой Надежда гордая вздымает; Так идеал ее святой Душа, пресытившись мечтой, В своей пустыне разбивает. Но полно! что наш идеал? Любовь ли, дружба ли, прелестница ли слава? Сосуд Цирцеи их фиал: В нем скрыта горькая отрава! И мне ль вздыхать о них, когда в сей миг орлом, Над царством шумных волн, крылами дум носимый, Парит мой смелый дух, как ветр неукротимый, Как яркая звезда в эфире голубом! Толпы бессмысленной хвалы иль порицанья, Об вас ли в этот миг душе воспоминать! Об вас ли сердцу тосковать, Измены ласковой коварные лобзанья! Нет, быстрый мой корабль, по синему пути Лети стрелой в страны чужие! Прости, далекая Россия! Прости, о родина, прости! 23 марта 1829
