Легенды Лиса

— Я понимаю, ты устала, — голос Богемии был сухим и ровным. — Но напрягись немного. Вспомни очередность событий. Письмо пришло прежде, чем все случилось. Оно автономно, и военные не могли поменять его содержимое с учетом произошедшего потом.

Мисс Грант застыла с открытым ртом.

— Действительно, — в конце концов, вымолвила она, — я совсем забыла.

— Здесь могут быть лишь две вероятности. Либо у них есть своя штатная провидица, которая предсказала шторм и серебряный имплант девятнадцатой. Но это маловероятно. То есть, провидица у военных возможно есть — но к чему им было выдавать ее таким неуклюжим способом? Тогда как достаточно было прислать письмо с требованием о переводе на сутки позже, и все. Поэтому, скорее всего речь идет о второй вероятности.

— Какой же?

— Они не ждали Шторма. А просто прислали письмо, потому что есть другая причина. Никак не связанная с произошедшим.

Мисс Грант пришла в себя и сосредоточенно обдумывала вероятность сказанного.

— Но какая? Алиса обыкновенная девочка, одна из двух сотен неидентифицированных сирот двенадцатого сектора…

— Это первый случай перевода за всю историю существования ордена. Кому нужна обыкновенная девчонка? Кто будет просто так брать на себя обязанности кормить, учить ее, присматривать за ней? Ровно в день двенадцатилетия пришло письмо о переводе. Значит, что-то в ней есть. У военных есть какие-то причины поступать так. И раз мы не знаем, что это может быть, надо известить тех, кто узнает.

Летиция помолчала, а затем ответила:

— Бо, в таких вещах тебе виднее. Решай самостоятельно. Мне нужно выспаться, затем в правительство с окончательным отчетом. Поговорим послезавтра, когда ты наведешь справки.

— Хорошо, — сказала искательница справедливости. — Налицо какой-то заговор, или просто скрытые интересы и обстоятельства. Но раз это касается нашей девочки, мы не будем бездействовать. Я займусь этим. Спи спокойно.

Когда за Богемией закрылась дверь, мисс Грант, не раздеваясь, рухнула на постель — и уснула, как убитая. Ей снился освещенный ярким солнцем луг, и радуга над ним после дождя.

Радуга

«Привет, мой безымянный дневник!

На Авалоне прекрасное небо, я знаю его, как родное. Вернее, было прекрасное, раньше знала. Сейчас оно стало живым, и наше первое знакомство получилось не очень удачное.

Раньше была настоящая свобода, летать в огромной пустоте, над облаками… и иногда в их проблесках видеть изумрудные и янтарные поля… Я летала, дула в дудочку, звала ветер, он всегда приходил на помощь… Самое лучшее было вскочить на ветер и мчаться на скейте по волне, это так здорово… в этот момент ты больше, чем птица, ты летящий человек.

Потом шел дождь. Жемчужницы после дождя опускаются низко-низко, что можно достать их рукой прямо со скейта… они плавают стаями вокруг тебя. Поблескивают не очень ярко, но ты все равно с головы до ног в отсветах… Летишь и касаешься каждую — щекотно. Но не трогаешь ни одной, потому что на прошлой неделе сорвала парочку, и больше пока нельзя. Птицы после дождя становятся смелее и мотаются между горстками облачков, такие бестолковые, и все время кричат. А потом из облаков вырастает огромная радуга, уходящая так далеко, так далеко, что не достать…

…Что же теперь будет со мной — без всего этого.

Вот, улетаю с Авалона. Никто не знает, из-за чего, или знает, но толком объяснить не может. Или не хочет. Наверное, руку будут исследовать. А мне не хочется, чтобы к ней даже просто прикасались. Она не их… и не моя тоже… но точно не их.

Давно, когда мы были совсем маленькие, сестра Вернита рассказала нам, что мы живем здесь почти что в раю, на планете доброго чуда, совершенного Богом ради людей. Небо всегда светлое, солнце каждый день ласковое, вода чистая, и вокруг сплошные драгоценности. Нет хищников, болезней и стихийных бедствий, в общем, практически никаких угроз. Что же теперь получается? Это был обман? Или люди могут разгневать даже Рай?

Авалон и в самом деле был очень добр с нами. Спасибо тебе, светлый остров!..

Но ведь я совсем не знаю, как живут люди там. В более цивилизованных областях. Им даже браслеты не нужны, они с помощью мысли свободно всем управляют, а у меня нет никаких генных модификаций и чипов. Как же я там буду.

Отдали бы меня в какую-нибудь старую общину! Где люди живут как тысячу или две тысячи лет назад. Сестра Марья рассказывала, как в детстве на Талибане они пасли коз. Наверняка там мне было бы очень хорошо. Но ведь не отдадут, наверное. Посадят в комнатку при лаборатории, будут раз в день брать какие-нибудь анализы или заставлять делать специальные упражнения… Как я устала от всего этого! Почему не объяснить по-человечески, куда везут, для чего. Мне уже двенадцать, я все пойму!.. Но им плевать.

А я не могу наплевать, я только ребенок. Мои права изо всех сил успешно защищают, но мне почему-то нисколечко от них не дают. Хоть пойди и… Святая Диана, прости, пожалуйста… Пусть хоть кто-нибудь будет, кто поговорит со мной нормально. Как профессор Джордж. Джордж Тамник хороший, я точно знаю… Но только все равно не хочу давать им прикасаться к руке…

На этом все, больше нечего сказать. Пока, мой безымянный дневник».

Алиса отключила лазерную панель, отложила ручку-луч и прикрыла рукой глаза. Ей владел полнейший упадок сил.

Двадцать минут спустя, маршрутный катер с единственным пассажиром на борту уже преодолел большую часть расстояния до северо-восточного космопорта. Алиса сидела у окна, всматриваясь в бесконечное море белых облаков, таких знакомых, и таких беспечальных.

Как странно все получилось! Сколько себя помнила, она считала, что живет в чужом доме, среди чужих людей, всегда одна… и вдруг ощутила себя членом семьи, в которой, оказывается, есть любовь.

Не прошло и суток, как ее заставили покинуть эту семью.

Прощания, тихие слезы и скрытая ноющая боль в груди остались позади. Даже объятие Мэй поблекло, становясь лишь воспоминанием. Как смытые холодной морской волной, они уступили место задумчивости и пустоте.

Все случилось так неожиданно, что у Алисы не оказалось особой возможности горевать. Серебряная линия обвивала запястье, и была вполне весомой причиной для того, чтобы жизнь разительно изменилась. Что было впереди, она не знала, и не хотела об этом думать.

Раньше Алиса считала, что находится в подвешенном состоянии всю жизнь. Нет родителей, по-настоящему близких и любящих только тебя, нет настоящего дома, нет смысла во всем этом — только надежды на будущее, и глупые детские мечты. Сейчас она понимала, что потеряла нечто большее, чем место, в котором в одиночестве жила. Но ведь было уже поздно…

Кривой маленький тортик, сделанный Мэри-Энн, и содержащий как минимум двести миллилитров слез, лежал в вакуумной упаковке, и мог пролежать там лет сто, ничуть не испортившись. Кристаллик с личными записями Алисы, молитвенник, немного одежды и бутерброды… Больше ничего не было, и сама себе она казалась очень легкой, как бродячая кошка в огромном пустом городе.

Облака под крыльями катера теснились клубящимся полотном, жемчужно поблескивая.

«Утром прошел дождь, — подумала Алиса, — Где-то в небе есть радуга… Хоть бы увидеть ее на прощанье, здоровенную и ясную, во все небо…»

Браслет пискнул, и над ним развернулась небольшая голографическая панель.

— Здравствуй, Алиса, — сказал профессор Тамник. — Я узнал, что ты улетаешь.

— Улетаю, — кивнула она, глядя на Джорджа с печалью в темных глазах.

— Понимаю… Я как раз сегодня хотел свозить тебя на одну экскурсию. Но раз так получилось… У меня есть новость для тебя.

— Королева? — с надеждой прошептала девочка. — Королева отправилась в путь?

— Да, рано утром, еще до рассвета. Сейчас она проплывает над Тирольским плато, мы фиксируем это. Я перешлю тебе изображение на твой браслет, скажи код доступа.

Алиса, сбиваясь, продиктовала личный номер.

— Отлично. Ты можешь подключиться к лазервидео в пассажирском салоне катера. Знаешь, как?

— Да, браслет сам все сделает, — кивнула Алиса, жаждущая как можно быстрее увидеть эту картину.

Получив данные, она подскочила к спящей медийной панели, сняла браслет, вставила его разъемом в принимающее устройство. Оба пискнули — и секунду спустя салон катера озарился ярким солнечным светом. Алиса прикрыла глаза и отступила на три шага назад. Метровый голографический экран показывал белое ватное море, над которым плыло одинокое облачко, утопающее в сверкании. Оно сияло, как маленькое нежное солнце, и Алиса на мгновение забыла о своем одиночестве.

— Avalonis nassa margaritaceus, — с ноткой восхищения в голосе сказал профессор Тамник. — Авалонская жемчужная сеть.

— Смотрите, справа… — тихо вымолвила Алиса. — Выше…

— Что там?.. А, радуга.

Радуга величиной в полнеба запуталась в жемчужной сети Королевы.

Катер летел к космопорту под ее дугой, словно сквозь огромные врата.

Алиса подумала, что в древних земных сказках мир фей всегда открывался за радугой. Она покидала Авалон. Но кто знает, может быть там, на других планетах, тоже прячется волшебство.

2003 г

Чёрное эхо

Жесткая повесть о девочке из детского дома, которая погубила и спасла мир.

Жанр: фантастика, киберпанк.

Мир: Земля альтернативная.

Художник: YURI SHWEDOFF.

Глава I

Это ты?

Алиса едва дышала, чтобы они не услышали. Они шумели в другом конце коридора, врываясь в спальни и издевательски выкрикивая:

— Ты где, стукачка?

— Выходи, всё равно найдём!

У взрослого руки трясутся от страха, когда за ним охотится толпа, а в тринадцать страх может парализовать. Ты забьешься в ближайшую дыру и замрёшь в глупой надежде, что мучители пройдут мимо. Но они не пройдут.

Алиса не нырнула под кровать и не полезла в шкаф: ей в голову пришла идея посмелее. Скользнув в чулан завхоза, она по старым ящикам, как по шершавой деревянной лестнице, забралась к антресолям под потолком. Раздвинула колонны пустых банок — они неприятно запели — и вклинилась в пузатый пыльный строй. Тут пахло затхлостью старых вещей, саднило колено, содранное о доску. Алиса прикрылась старым чемоданом, где лежали пластинки с забытой музыкой, и сжалась в неудобной позе, стараясь не шуметь.

Одна из банок упала вниз и разбилась с громким стеклянным вскриком. Сердце зашлось от страха, но именно в этот момент на том конце коридора хором закричали: «Вылезай, тварь!» и стали бить ногами в дверь запертого туалета. Ведь убегая от них, Алиса ловко поддела шпилькой крючок туалетной двери и закрыла её снаружи. Мучители попались на уловку и думали, что жертва скорчилась внутри.

— Ждёшь меня, гадина?

От резкого и властного голоса Лары у Алисы свело живот, неприятные воспоминания взвились, как клубок жужжащих мух. Вот мерзкое: «сыграть на рояле». Тебя хватают и держат двое парней, Лара поет любимую песню, аккомпанирует обеими руками, точёными ногтями резко впивается где страшнее: в шею, подмышки, живот. Это больно даже когда не сильно вцепляться в кожу, но главное противно. Ты чувствуешь себя как ободранный и голый щенок, как будто повис над пропастью и вот-вот упадешь. Хочешь поджаться, увернуться от щипков, не знаешь, куда воткнется следующий аккорд — и дрожишь как будто в такт унижению. А Лара поет: «Группа крови на рукаве» или «Спят усталые игрушки» или «Show Must Go On!» Песни хорошие, некоторые даже любимые — и от этого еще хуже, ведь получается, что музыка тебя предала. Она на стороне Лары.

Если жертва плачет, просит отпустить, это называется «сыграть с аккомпанементом», а если закричит от боли, то остальные начинают весело подпевать. Фальшивая разноголосица легко заглушает плач и крик, чтобы никто из взрослых не почувствовал, что обязан идти проверять. Хотя кто пойдет после отбоя? Воспитатели понимают, что ночью к старшим детям без серьезной причины лучше не соваться. Поют в субботу до полуночи? Да и пусть, завтра побудки нет.

«Хорошая пианина, теперь и настроили», наконец говорит Лара и берет салфетку, чтобы придирчиво вытереть ногти. Тебя отпускают, ноги не слушаются, скорей бы прикрыться и отползти в сторону, провалиться в угол и перестать существовать. Следы на коже проходят быстро, следы в памяти уже навсегда.

— Вылазь, мразь!

Алиса сжала ладонь на животе, представила, как жужжащие мухи замолкают и дохнут, исчезают, и воспоминания про Лару ушли. Но сразу вспомнилось, как Долгоносик однажды ей врезал. Дыхание потерялось, она не могла ни вдохнуть, не выдохнуть и секунду казалось, что чужой и злобный маленький кулак стал частью ее живота. Алиса закрыла глаза, чтобы не помнить всего этого, но в темноте возникали другие картины. Они теснились и лезли вперед, пытаясь перекрыть друг друга, потому что их было много. Как не прячься, они давно внутри тебя, ведь ты живешь в этом месте, с этими людьми — и никто не освободит тебя от такой жизни, потому что ты никому не нужна. Кроме них.

— Будешь упираться, Кабан откроет, и я сама тебя мордой в унитаз суну! — пообещала Лара. — Лучше выходи!

Беглянка тихонько замерла и надеялась, что никому даже в голову не придет искать в чулане завхоза, ещё и под потолком. Алиса не знала, что бесформенные и раздутые отражения ее ног, рук и головы переходят из банки в банку и заполнили каждый стеклянный изгиб. Снизу можно было с изумлением разглядеть жутковато двоящиеся и троящиеся фрагменты девочки, как осколки в калейдоскопе, будто перемешалось несколько Алис и уже не разобрать, какая где. Впрочем, свет в чулане давным-давно не работал и никто не собирался менять провода, так что тёмные отражения тонули в густых тенях.

Что-то громко стукнуло: судя по хору торжествующих криков, Кабан сорвал дверь в туалет с хлипкого крючка. Злорадные улюлюканья быстро оборвались.

— Вот тварь, — прошипела Лена и хлопнула Кабана ладонью по плечу, будто он был виноват. — Куда она делась?

— Ну дальше по коридору. Тут бежать некуда, — сказал кто-то из пацанов.

И они бросились на поиски, ведь впереди осталось всего четыре двери. Волна из десятка детдомовцев, возбужденных предстоящей расправой, хлынула, распахивая двери одновременно в класс, игровую комнату и в маленький полузабитый чулан. Дверь вскрипнула от рывка, топот вбежавших эхом прошелся по небольшому пространству, банки еле слышно задрожали на досках под потолком, и девочка дрогнула от страха вместе с ними.

«Только не надо, только не надо…» молила Алиса, закрыв глаза и сжав худыми пальцами ручку чемодана. Она знала, что с ней сделают, если найдут; знала, как будут издеваться и радоваться — она уже это испытала. Но сегодня будет хуже, потому что теперь у Лары есть повод, теперь она по-настоящему хочет сделать Алисе больно.

Сегодня её ищут не просто помучать — а отомстить, сделать тёмную, по удару от каждого, а некоторые будут бить снова и снова. Может, они остановятся, и тогда Алиса пролежит несколько дней в постели, тихо плача, укутанная в перевязь боли. А может, они так разойдутся, что не остановятся. Слишком сильно пнут в голову, и тогда Алиса умрет? Это будет не так больно, потому что она потеряет сознание раньше — и уйдет, не понимая, что уходит. Но это будет слишком неправильно, нечестно.

Самым неприятным в Ларе была улыбка, такая уверенная и утверждающая. Она смотрела на жертву прищурившись, как хищница, предвкушая. Как будто у неё было такое право от природы, как будто это было в порядке вещей.

— Отстань, Львова! — крикнула ей Алиса в первый раз. — Я ничего тебе не сделала!

Ей казалось, что правда имеет какую-то силу, что Лара услышит и остановится. Но правда не имела особой силы даже в мире вечно занятых взрослых, а тем более здесь, в доме вечно скучающих детей.

— Я лев по гороскопу, — гордо сказала Лара позже, глядя на плачущую жертву, которая забилась под парту. — А ты по гороскопу лох.

А девочка под партой беззвучно стонала и, даже зажмурившись, не могла перестать видеть лицо бывшей подруги, которая приблизилась вплотную и вдавливала в Алису когти, приговаривая: «Теперь понятно тебе? Теперь ты заткнулась? Уже не такая борзая?»

Алисе было понятно, она заткнулась и почти не замечала боль снаружи, гораздо больнее было глубоко внутри, где горело воспоминание, которое Алиса берегла всю жизнь. Ей четыре года и семилетняя Ларочка сжимает ее в объятиях, гладит и бормочет сквозь слезы: «Я никому тебя в обиду не дам, слышишь? Никому. Ты моя дочка будешь, а я твоя мама. Пусть хотя бы у тебя будет мама. Поняла?» И маленькая девочка с растрепанными черными волосами кивает, глядя на старшую взглядом, полным обожания и благодарности.

У Алисы не получалось забыть этих двух Лар, таких непохожих одна на другую. Всю неделю, с первой расправы, днем и ночью, с открытыми глазами и с закрытыми, наяву и во сне — она видела эти два лица, родное и чужое, два взгляда. И не могла понять, как это: одна любит и защищает её, а другая ненавидит и презирает.

Пронзительный голос буравил уши и болезненным эхом отдавался внутри, в Алисе всё протестовало против реальности, в которой близкий человек может так с тобой поступать. Но реальность с Ларой были сильнее, они били вместе. И девочке, дрожащей под потолком, вдруг показалось, как от страха, унижений и ударов она начинает трескаться, и через трещины уходит все хорошее, что в ней было. Привычка мечтать, всегда прощать обидчиков и не думать о них, как о врагах, представлять, что в следующий раз вы станете друзьями… Сколько Алиса себя помнила, эти качества и были она сама. Убери их, и не станет Алисы.

Сейчас она не чувствовала в себе ни капли прощения, будто превратилась в пустую банку, готовую разбиться вдребезги. Ей хотелось лишь одного: перестать дрожать, спрыгнуть вниз и начать их бить, жестоко и с ненавистью. Чтобы они поняли, как сильно ошиблись, чтобы они выли от боли и страха, пытались уползти, а она не отпускала, шла по пятам и повторяла: «Всё поняли? Всё?» Удушливая злоба терзалась внутри, вытесняя всё; но Алиса не хотела стать такой. Она задыхалась от чувств, бушующих внутри… и резко вдохнула и выдохнула, не справившись с ними.

Банки дрогнули, зазвенели, сердце провалилось в колодец.

— Вот она! — с восторгом заорал маленький Витек.

Ему было восемь, и он страшно обрадовался, ведь обычно издевались над ним. И Витек так привык к унижениям, что уже не понимал, как без них. Витек радовался не в те дни, когда его не трогали, а в те дни, когда мучали кого-то другого.

— Снимайте ее!

— Ну забралааась!

Они толпились, мешая друг другу. Кабан растолкал пацанов, подставил ящик с книгами и дотянулся до чемодана, Алиса вцепилась изо всех сил, это была ее последняя защита. Кабан вырвал чемодан из слабых девчачьих рук и сбросил вниз. Остальные заорали, прикрывая головы, выдираясь из тесного чулана. Стоявшие в коридоре хохотали или молчали, одни ненавидели, другие просто развлекались, третьи лишь шли за толпой.

Алиса видела их сверху, четко и явственно, как никогда: таких ободранных и маленьких, живущих в вечной жажде, в их жизни не было ничего, что бы хоть однажды позволило по-настоящему ее утолить. Она встретилась взглядом с Ларой, которая стояла позади всех, одна в окружении пустоты. Девочка увидела, как напряжена львица: когти впились в сжатые руки, дышит сильно, как после бега. В глазах Лары не было предвкушения и торжества, только гримаса перед неприятным и неизбежным.

Кабан схватил Алису за руку.

— Тащи! — закричали снизу.

Неужели это случится, металось внутри девочки, неужели они набросятся на меня и ничто их не остановит? Неужели я жила в этой клетке тринадцать лет и мечтала о хорошем только для того, чтобы сегодня умереть?

«Пожалуйста» взмолилась Алиса. «Я больше так не могу»

Кабан дернул, девочку потащило вперед по колючим доскам, банки посыпались во все стороны, они падали и разбивались с резким звоном. Алиса остро поняла, что она сама — пустая и бессмысленная банка, которую сейчас разобьют.

— Спасите! — закричала она.

И кто-то услышал её зов.

Он был невообразимо далеко отсюда. Услышав плач девочки у себя в голове, он вздрогнул, но взял себя в руки и спросил:

— Кто ты?

Кабан стащил беглянку с антресолей и торжествующе развернулся.

Но разум Алисы был уже не здесь.