Венецианские тайны. История, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках

Любовные рифмы Гаспары Стампы

В приходе церкви Сан-Тровазо проживала и, умерев 23 апреля 1554 года тридцати одного года от роду, здесь же похоронена Гаспара Стампа – поэтесса, чье имя дошло до наших дней. Переехав из родной Падуи в Венецию, она познакомилась здесь с Коллальтино ди Коллальто и влюбилась в него. Тот поначалу ответил взаимностью, но потом отверг девушку, и она излила свою любовь и отчаяние в одной из самых знаменитых «канцоньере» (книге песен) XVI века. Вот сонет CLI из ее «Любовных рифм»:

Заплачьте, дамы, вызвав скорбь в Аморе, —не всхлипнет лишь нанесший мне умелотакую рану, что душа из телаистерзанного вон изыдет вскоре.Пусть те, в ком жалость с сердцем не в раздоре,кому есть до чужого стона дело,когда дойду до смертного предела,над гробом о моем напишут горе:«Она жила и умерла, страдая,любившая, не будучи любима,как мученица здесь лежит святая.Ей мира пожелай, идущий мимо,отверженной, но преданной до края,и знай, сколь бессердечье нестерпимо»[115].

До сих пор ведется оживленный спор о том, была ли «Гаспарина» полноценной куртизанкой. Но как бы там ни было, она (наравне с Вероникой Франко) отстаивала свою свободу и право на полнокровную жизнь в том числе и через многочисленные любовные связи. И вошла в историю как женщина, обладавшая той свободой, на которую в те времена могли рассчитывать только «гулящие женщины» – а таким образом, напомним, закон 1543 года определял всех женщин, которые, не будучи замужем, вступали в отношения с мужчинами.

* * *

Ступайте теперь по фондаменте Тоффетти (fondamenta Toffetti), пока она не приведет вас на понте де ле Мараведжие (ponte de le Maravegie), то есть «мост Чудес» (delle Meraviglie по-итальянски). По официальной версии, название взялось оттого, что здесь некогда проживала семья Маравилья или Мараведжа. Но легенда уверяет, что этот мост был чудесным образом воздвигнут за одну ночь – сразу после того, как на набережную завезли все необходимые материалы. Имя чудесного строителя осталось неизвестным. Кое-кто по нечестию своему прямо кивает на дьявола. Но ни один рассказ не обходится без упоминания тех, кто вошел в историю как…

Семь сестер с чудесного моста

В высоком белом доме на левой стороне Каналь Гранде, повествует легенда, жили семь сестер. Шесть из них были красавицами, а седьмая, бедняжка, – не то чтобы уродина, но ни в какое сравнение с сестрами не шла.

Конечно, не приходилось удивляться, что к дому сестер было приковано внимание половины юношей Венеции. Они гарцевали под балконами дома, поджидая, пока девушки отправятся к мессе или за покупками. Долгие часы проводили, чтобы перекинуться взглядом, перемолвиться словечком или отпустить вполголоса комплимент. А некоторым счастливцам даже удавалось порой получить приглашение в дом.

Среди прочих руки одной из сестер (одной из первых шести, разумеется) добивался Маттео, лихой лодочник, победитель всех состязаний. Не было в то время такой регаты, на которой ему не достался бы главный приз. Так что Маттео готовился к главному состязанию, в Каналь Гранде, которое пройдет на глазах всей знати и самого дожа.

Но каким бы он ни был здоровяком, едва начав посещать дом сестер, Маттео стал чахнуть не по дням, а по часам. Ноги подгибались, прицепился навязчивый кашель, силы оставляли после нескольких гребков. Мало-помалу в него стало закрадываться сомнение: не пал ли он жертвой какого-то колдовства? И чье же это еще могло быть колдовство, как не Марины, седьмой некрасивой сестры, которая всячески его избегала и скрывалась при его появлении? Рассудив так, он решил отомстить. Случай выпал на Страстную пятницу: вся семья собралась на кладбище поминать усопших, а Марина осталась дома. Вознамерившись расквитаться с ней за предполагаемую порчу, лодочник решительно направился к дому сестер. Но, взойдя на мост, вдруг осознал всю нелепость своих намерений. Более того: он увидел в окне, что девушка погружена в молитву, плача перед распятием. И было ему видение: шесть звезд вспыхнули на небе, а потом появилась седьмая, которая делалась все больше и светила все ярче, пока не затмила шесть остальных.

Парень вбежал в дом и прямо вошел к Марине. Словно пелена упала с его глаз: как эта девушка прекрасна! Маттео собрался с духом и рассказал о своих нелепых подозрениях. А она, краснея, призналась, что именно о нем молилась в тот момент, когда он вошел: она просила Бога забрать ее жизнь, чтобы отдать ему. Маттео лишился дара речи. И просто схватил Марину и крепко ее обнял. И пока ее обнимал, прямо чувствовал, как приливают силы. Любовь, как известно, может быть смертельной отравой, но может быть и чудодейственным лекарством.

Лодочник не только полностью восстановил все свои силы, но и в короткое время набрался новых и сумел выиграть то самое главное соревнование. А после этого, с общего согласия, сыграл с Мариной свадьбу, и все шесть ее сестер были подружками невесты. А чтобы не забыть эту радостную историю, мост так и стали называть – понте де ле Мараведже.

* * *

Пересеките этот мост и поверните направо, на фондаменту Приули (fondamenta Priuli), которая через несколько шагов превратится в фондаменту Нани (fondamenta Nani). И скоро увидите «скверу» (squera) ди Сан Тровазо, гондольную мастерскую, одну из древнейших в Венеции, которая во всей своей красе предстанет перед вами на другом берегу канала. Во времена Яснейшей эта «сквера» выпускала небольшие торговые суда, а в наши дни она специализируется на гондолах и других типах судов, используемых в лагуне. Само здание мастерской имеет довольно неожиданный здесь «альпийский» вид. Это потому, что многие лодочные мастера – в прошлом – прибывали в Венецию из горных областей Венето и возводили дома, как им было привычно.

Происхождение гондолы

Гóндола – самое характерное венецианское судно на протяжении более чем тысячи лет. Ее имя производят то от греческих слов kondy, kontyilion или cuntelas (лодка с веслами), то от латинского cymbula, то есть «лодочка», или concha или даже conchula – «маленькая раковина». Доподлинно известно лишь то, что гондола – действительно лодочка, cymbula. (Это латинское слово дало название и одному виду моллюсков.) Впервые это слово, в форме gondolam, встречается в указе дожа Витале Фальера от 1094 года, в котором он временно освобождает жителей Лорео от обязанности присылать ему гондолы.

Длина гондолы около 11 метров (при этом длина деревянного корпуса не должна превышать 10,835 метра); она покрашена черной краской в семь слоев, для лучшей гидроизоляции. Это правило было впервые установлено законом Республики от 8 октября 1562 года и неоднократно подтверждалось на протяжении следующих десятилетий, до 1633 года. До того времени гондолы богато украшали и ярко раскрашивали, но власти ввели единый обязательный цвет, чтобы остановить «ярмарку тщеславия» нобилей, стремившихся перещеголять друг друга в роскоши. Все это долгое время в Венеции насчитывалось по меньшей мере десять тысяч гондол, все – со съемной кабинкой, felze, ныне исчезнувшей. Само это слово происходит от felce – «папоротник», недвусмысленно указывая, из чего поначалу делали эти кабинки.

У гондолы плоское дно и несколько асимметричная форма (при ширине не больше чем 1 метр 42 сантиметра), чтобы уравновешивать тяжесть гондольера, который гребет единственным веслом, стоя с одного края лодочки. Каждая гондола собрана из примерно 280 деревянных деталей, причем в постройке используются вяз и его корни, разные сорта дуба, липа, лиственница, красное дерево, кедр, орех, вишня и ель. Изготовители гондол так и не перешли на метрическую систему. Основной единицей при построении гондол является passetto («шажок»), соответствующий примерно 1 метру 4 сантиметрам и делящийся на 3 венецианские фута или стопы (piedi), или 36 дюймов. Которые, в свою очередь, состоят из 12 линий.

Железный наконечник на носу приобрел свой нынешний вид в XVIII веке. Его шесть зубцов символизируют шесть сестьеров города. Седьмой, отогнутый в другую сторону, – это остров Джудекка. Еще к шести зубцам наконечника часто добавляются три полоски, чтобы не забывать об островах Мурано, Бурано и Торчелло. Верхней части наконечника, над зубцами, придана форма головного убора дожа – намекая на его власть и защиту. Нижняя часть наконечника, уходящая под днище гондолы, символизирует Каналь Гранде. Уключина, поддерживающая весло, иначе называется forcola («небольшие вилы»), и ею можно пользоваться восемью разными способами, в зависимости от того, в каком направлении должна двигаться гондола. Зримо подчеркивая отличие «гребли по-венециански» от других типов гребли, эта вилка-уключина высоко вознесена над бортом и обращена к носу гондолы. Она высечена из одного куска дерева – вишни, груши или ореха.

Среди интересных фактов, связанных с гондольерами, стоит отметить их категорическое нежелание в годы фашизма надевать на знаменитые регаты, в ходе которых они демонстрировали свою силу и ловкость, насаждаемые режимом черные рубашки. Вместо этого лучшие из венецианских гребцов стали тогда носить белые рубашки с голубыми полосками. Их часто носят до сих пор. Но, пожалуй, еще больше очарования и таинственности этой «сквере» придает то, что она хранит память об одном из самых примечательных венецианцев – Джакомо Казанове. С его жизнью связана легенда, выходящая за границы всякого вероятия…

Венецианец, победивший время

О Казанове прежде всего помнят как о великом соблазнителе; вспоминают также его невероятный побег из Пьомби (страшной тюрьмы, примыкающей к Палаццо Дукале). Но при этом часто забывается, что Казанова был также философом, поэтом, аббатом, адвокатом, романистом, публицистом, финансовым консультантом, масоном, авантюристом, либреттистом, путешественником, шпионом, комедиографом, скрипачом, оккультистом – и весь свой безбрежный жизненный опыт он изложил в своих собственных литературных сочинениях. И в «Истории моей жизни», в которую, впрочем, он подпустил немало легенд.

Он родился в Венеции 2 апреля 1725 года, от внебрачной связи актрисы Занетты (вне сцены – Джованна Фарусси) с графом Микеле Гримани, директором театра, в котором она выступала вместе с мужем. С самого раннего детства он почти постоянно жил у бабушки с материнской стороны, которая в нем души не чаяла.

Но в восьмилетнем возрасте в его жизни случился первый крутой поворот – в мистическом смысле. Пытаясь излечить мальчика от непонятной болезни, заставляющей его постоянно держать рот открытым (что это за болезнь, так и не ясно), бабушка повезла его к одной знахарке на Мурано. Как рассказывал он позже в своих мемуарах, «она открыла какой-то ящик, подхватила меня на руки, посадила внутрь и закрыла, приговаривая при этом, чтобы я не боялся». И с этого момента Казанова, не сохранивший никаких воспоминаний о предшествующих годах, отсчитывает свое «возрождение», магическое «крещение», «озарение», которое определит всю его будущность. Не случайно среди бесчисленных занятий Казановы нашлось место и для эзотерических практик, к которым он всегда относился с восхищением (хоть и не без доли скептицизма).

Большей частью выдуманные им самим, но, безусловно, основанные на сведениях, собранных благодаря его неистощимому любопытству и безграничной памяти, эти практики – хоть он, возможно, и занимался ими больше для помешанных на оккультизме друзей, чем интересуясь ими сам – ввергли его в большие неприятности с Государственной инквизицией.

Прежде чем в его жизни начался упадок (закончившийся смертью на чужбине), Казанова неоднократно возвращался в свой родной город. Последний раз это почти наверняка произошло 21 июня 1783 года. В том же месяце, но пятью годами раньше, венецианец тайно встречался с Джузеппе Бальзамо, самозваным графом Калиостро, с которым он познакомился еще раньше, в 1769 году, во французском Экс-ан-Провансе. Если верить легенде, Калиостро прибыл в Венецию инкогнито, и они встретились в «сквере» Сан-Тровазо, прибыв сюда ночью в гондоле, чтобы обменяться тайными знаниями, связанными с вечной жизнью.

О самой этой встрече и о ведшейся при этом беседе мало что известно; но точно можно сказать, что в то время Калиостро не делал секрета из того, что он располагает формулой эликсира молодости и философским камнем. Он уверял адептов основанной им «Египетской масонской ложи», что способен возвращать людям благодать, утерянную при грехопадении, и, после необходимых испытаний, сумеет добиться того, чтобы они жили по меньшей мере 5557 лет. Но у него не хватило времени воплотить свои предначертания в жизнь: арестованный в Риме инквизицией по обвинению в ереси и колдовстве, он был приговорен к пожизненному заключению и умер в тюрьме.

А вот Казанова, в отличие от друга Калиостро, возможно, до сих пор жив. Как гласит легенда – он воспользовался той самой тайной наукой продления жизни, что передал ему Калиостро на их встрече в гондольной мастерской. Официально Казанова умер 4 июня 1798 года в богемском замке Дукс и похоронен в соседней церквушке Санта-Барбара. Но от его могилы не осталось и следа.

Легенда также гласит, что через несколько месяцев после Французской революции, которая смела тот придворный мир, куда Казанова так хорошо вписался, он решил под чужим именем снова обосноваться в Венеции. И, за исключением долгих отлучек ради путешествий и ученых штудий, до сих пор здесь живет. Что же касается сверхъестественной продолжительности его жизни, то здесь мнения расходятся: одни уверяют, что он так и живет в одном и том же теле, не подверженном разрушительному воздействию времени благодаря чародейству, другие же объясняют, что время от времени он «умирает», чтобы немедленно возродиться в теле нового венецианца, появившегося в этот момент на свет.

Слово «скверо», squero, может происходить от слова «сквадра», squadra – не только «команда» («эскадра»), но и «угольник». По-венециански этот инструмент для проведения прямых углов, безусловно, необходимый при изготовлении не только лодок, называется «сквара» – squara. Ремесленники – производители лодок (к ним же относились и арсеналотти) получили статус корпорации в 1610 году. У них была даже собственная Скуола – здесь же, на Сан-Тровазо, и своя святая покровительница – Санта-Элизабета (Св. Елизавета).

* * *

Продолжайте идти вдоль набережной, но не до конца: у дома № 944 сверните налево, на узенькую калле деи Фрати (calle dei Frati). Обратите внимание на многочисленные арочки, переброшенные через калле от одного дома к другому. Это еще одна характерная венецианская черта: соединять дома, принадлежащие одному хозяину или одной семье. Теперь выйдите из этой калле и посмотрите прямо перед собой: перед вами вдалеке виднеется береговая линия острова Джудекка. А стоите вы на фондаменте Заттере аи Джезуати (fondamenta Zattere ai Gesuati, «Паромная набережная у иезуитов»).

В растянувшейся перед вами панораме Джудекки невозможно не обратить внимание на возвышающийся справа неоготический корпус Молино Стаки (Molino Stucky). Бывшая мукомольная фабрика простояла заброшенной долгие десятилетия и лишь недавно отреставрирована. А раньше на этом месте находил древний монастырь и церковь Санти-Бьяджо-э-Катальдо (Св. Власия и Катальда), сооруженные божественным наитием блаженной Джулианы деи Конти ди Коллальто в 1222 году.

Звездная святая

Не так давно в окнах заброшенной мукомольной фабрики много лет подряд по ночам мелькали блуждающие огоньки. Любители острых ощущений? Или же наркоторговцы и скупщики краденого? Вряд ли: слишком уж легко их обнаружить. Тем более что вместе с огоньками никогда не замечали ни людей, ни лодок. Чтобы объяснить этот феномен, пожалуй, стоит вспомнить, что произошло на этом месте во времена блаженной Джулианы из графского дома Коллальто, которая в 1222 году распорядилась построить здесь монастырь и церковь в честь Св. Власия и Катальда. В летописях говорится, что тело блаженной монахини в деревянном гробу захоронили на кладбище при монастыре, после чего следы могилы затерялись. Лишь в 1297 году, через тридцать пять лет после смерти Джулианы, обнаружилось удивительное явление: по ночам над кладбищем поднимаются десятки маленьких ярких огоньков, которые кружатся как звездочки, указывая точное место, где она покоится.

Ее тело, объясняют хроники того времени, выглядело «наподобие того, будто бы спит, не тронутая никаким тлением от макушки до кончиков ног, так что и хрящики, и самые нежные глазные покровы предстали нетронутыми и неповрежденными». Среди чудес, ей приписываемых, есть и такое: однажды на Рождество страшная буря не позволила священнику добраться до монастыря, чтобы отслужить праздничную мессу. Тогда Джулиана, будучи настоятельницей, взмолилась, чтобы Иисус с небес предстал зримо перед сестрами. И с небес действительно слетел ангел, держа в руках младенца Иисуса. Возвестив сестрам его рождение, он передал младенца в руки «восхищенной Джулиане, которая некоторое время изливала любовь из своего сердца на божественного Малютку». В другой раз она, благословив, излечила руку одной монахини, «разъятую на мелкие части». Еще – отомкнула цепи и открыла двери темницы невинно осужденного, который взывал к ней о заступничестве. Вот почему, когда Молино Стаки, выстроенная на месте монастыря, церкви и кладбища, пришла в запустение, блуждающие огоньки вернулись на это место.

Современные дома с № 25 и 26 на фондаменте Сан-Джованни (fondamenta San Giovanni) на Джудекке некогда являлись единым палаццо Да Мосто. Считается, что здесь жила Джоконда – но не модель картины Леонардо да Винчи, а героиня знаменитой в свое время одноименной оперы композитора XIX века Амилькаре Понкьелли. Балкончик справа так и зовется – «Балкон Джоконды». Широкая набережная, на который вы сейчас стоите, раньше была известна как «Карбонайя» (la Carbonaia, «Угольная»), потому что здесь разгружались баржи с углем. После того как в 1519 году ее замостили, появилось новое название, Зáттере, потому что сюда по рекам и каналам с «твердой земли» на огромных паромах-лесовозах привозили корабельный лес для Арсенала. Пройдитесь по ней налево до соседней церкви деи Джезуати (chiesa dei Gesuati, «церковь Иезуитов») – несмотря на нынешний фасад 1736 года, сама она появилась в начале XV века. А сразу за ней сверните налево, в рио тера Антонио Фоскарини (rio terà Antonio Foscarini) или деи Джезати. До 1863 года здесь возвышалось палаццо Антонио Фоскарини – любовника леди д’Арундель, ошибочно обвиненного в шпионаже. От снесенного здания осталась только мраморная табличка: Nihil domestica sede iucundius («Нет ничего лучше собственного дома»). Некогда она украшала собой входную дверь палаццо, а сейчас вмонтирована над дверью дома № 880. Но подождите пока что туда направляться: сначала сверните направо, на кампо Сант-Аньезе (campo Sant’Agnese, «Св. Агнессы»), и послушайте историю, которую про это место рассказывают…

Духи-охотники

Элиза Зурлин любила по вечерам допоздна засиживаться с подругами, болтая ни о чем – лишь бы не оставаться в одиночестве, поскольку Первая мировая война похитила ее молодого мужа. Она так и жила вдовой, не желая больше «цепляться за пуговицу», как это говорится в Венеции, никому из молодых людей. И жарким летом 1921 года, возвращаясь домой поздними вечерами, она слышала над головой странный звук, похожий на хлопанье крыльев. Подруги, которым она об этом рассказывала, поначалу отказывались ей верить, но все-таки пришлось: муж одной из них как-то вызвался проводить ее домой и подтвердил, что тоже слышал странный шум около Сант-Аньезы.

«Знаешь что, – сказала Сюзи, слывшая среди своих подружек экспертом по черной магии, – когда будешь там проходить сегодня вечером и услышишь тот же шум, крикни погромче: “Охотники, эй, охотники, поделитесь и со мной добычей!” Если это и впрямь духи – сама увидишь, что произойдет». Элиза испугалась, но ее разобрало любопытство. Поэтому, выйдя на кампо и услышав привычный шум, она последовала совету подруги. И едва успела она выговорить заклинание, как голос ей ответил: «Подставь подол, сейчас сброшу!» Она распрямила подол платья, и в него что-то свалилось.

Было слишком темно, и женщина не могла разглядеть на ходу, что это такое. А останавливаться и разглядывать ей было слишком страшно. Но, прибежав домой, она, к ужасу своему, убедилась: у нее в подоле лежали человеческие кости. С трудом дождавшись утра, она помчалась к подруге, но и та не смогла дать ей объяснения, и обе они отправились к старой ведьме. «Найди черного кота без единого белого волоска, – отвечала та, – заверни его в подол вместе с костями покойника и ступай в обычный час на кампо. Едва услышишь шелест крыльев, скажи так: “Охотники, охотники, подойдите и возьмите свою добычу!”».

Когда пришел час, женщина в точности исполнила указания ведьмы. И не успела она договорить заклинание, как почувствовала: кто-то с силой дергает ее за подол, словно желая вырвать то, что в него завернуто. «Не принесла бы ты мне этого, – промолвил сверху резкий голос, – стала бы ты уже моя!» Это был демон, чуть не похитивший ее душу.

Выражение tacàrboton (attaccare bottone, «зацепиться за пуговицу»), обозначающее начало разговора, который может стать романтическим, появилось благодаря любопытному обычаю. В 1761 году Джованни Зивальо получил заказ на «производство платков, какие носят в Индии, а также женщины Шаха Персидского». Таким образом обозначались шали (zendàli по-венециански) – из шелка или кружевные, пестрые и с длинной бахромой, которую в «народном» варианте делали из шерсти. Когда девушка встречала парня, который ей нравился, она резким движением запахивала шаль на плечо – но ловко подстраивала так, чтобы длинная бахрома зацепилась за пуговицы на куртке потенциального кавалера… В 1848 году венецианские шали все стали черными – в знак траура по жертвам восстания против австрийцев.

А теперь пройдите по калле Альвизе да Понте (calle Alvise da Ponte). Справа откроется проход в сотопортего и калле дель Пистор (sotoportego e calle del Pistor), которые ведут в кампьелло де ла Кальчина (campiello de la Calcina). Как напоминает нам мозаичная плита на стене, здесь останавливался английский писатель, историк, искусствовед и отличный ведутист[116] Джон Рёскин, автор знаменитой книги «Камни Венеции». Написанная в 1851–1853 годах, она пробудила интерес к готике и немало способствовала появлению так называемой неоготики.

Его удивительный дар улавливать переменчивые настроения в архитектуре, подсматривать в ней миги случайного, мимолетного счастья, «подобные шажкам ребенка или великолепию накатившей волны», нашел свое воплощение в описании пьяццы Сан-Марко, которое мы можем найти в дневнике за ноябрь 1849 года.

«Это место, где десять веков людские желания изменялись под воздействием моря; восточное и западное мышление встречались, и людские потоки, представляющие сотни разных народов, смешивались в едином водовороте, где из пены взбивалось что-то новое. И робкий пизанец, и мечтательный грек, и беспокойный араб, и томный турок, и могучий тевтон; и выдержка раннего христианства, и живость средневековых предрассудков; пылкость античности и рационализм недавно изверившихся – всем нашлось свое дело и свое место. И мрамор тысячи гор был сколот теми, кто жил у их подножья, и воскурения с тысячи островов слились в единое облако фимиама – и из этой маски, из этого гибельного танца королевств и эпох суждено было возникнуть неистовой гармонии моря, наисладчайшей из всех, что человеческая душа могла замыслить».

* * *

Перейдите теперь понте де ла Кальчина, около которого обитал некогда и здесь же скончался в 1750 году, поэт Апостоло Зено, предшественник Пьетро Метастазио на посту придворного поэта венского двора (Зено сам посоветовал пригласить на свое место того, кому оказалось суждено реформировать оперу), и пройдите всю фондаменту Заттере альи Инкурабили (fondamenta Zattere agli Incurabili) до одноименного моста. Перейдите его и поверните налево, пройдя последовательно кампьелло, калле и сотопортего дельи Инкурабили (degli Incurabili). Теперь зайдите в кампьелло дрио альи Инкурабили (campiello drio agli Incurabili) и поверните направо – на калле, носящую то же имя.

Наименование «Инкурабили» – «неисцелимые», доминирующее в этой округе, происходит от «больницы неисцелимых». Ее в 1522 году основали в соседнем доме Мария Малипьеро и Марина Гримани, предложив кров трем женщинам с Сан-Рокко, пораженным венерическими заболеваниями, в то время действительно считавшимися неисцелимыми. Предназначенная изначально для инфекционных больных, больница довольно быстро начала также давать приют сиротам и молодым людям, готовящимся перейти в христианство, а также изучающим искусства и ремесла.

Пройдите всю калле дрио альи Инкурабили и сверните налево на рамо дрио дельи Инкурабили. Она быстро выведет вас на рио тера Сан-Вио (rio terà San Vio), где, как вы сами убедитесь, брусчатка иная, чем на соседних улицах – очевидный след засыпанного канала. Некогда в этом районе стояла древняя церковь Санти-Вито-э-Модесто (chiesa dei Santi Vito e Modesto), украшенная в 1310 году мраморными плитами из разрушенного палаццо Байамонте Тьеполо, поднявшего свой злосчастный мятеж в том самом году – как раз в именины св. Вита. Церковь снесли в 1813 году, но на некоторые оставшиеся от нее (и, следовательно, от дома Байамонте) куски мрамора до сих пор можно взглянуть в соседней часовне, на кампо Сан-Вио (campo San Vio). Свернув с рио тера Сан-Вио налево на калле дель Сабион и пройдя расширение корте дель Сабион (calle e corte del Sabion), выйдите на фондаменту Оспедалето (fondamenta Ospedaleto). Ступайте по ней направо и, дойдя до конца, поверните налево. Перед вам откроется кампьелло Барбаро (campiello Barbaro). Здесь стоит ненадолго задержаться, чтобы посмотреть спокойно на полускрытое деревьями палаццо прямо перед вами. Это не что иное, как печально знаменитое палаццо Ка Дарио (Ca’ Dario) – задний его фасад, в то время как передний, парадный, выходит на Каналь Гранде. Семья Дарио происходит из Далмации. Самый известный ее представитель – Джованни, который, будучи в 1479 году секретарем посольства Республики в Константинополе, ратифицировал мирный договор с турками. Он-то в 1489 году и построил – или, во всяком случае, сильно перестроил – дворец. Но более всего Ка Дарио памятен длинной чередой несчастий и смертей, столетиями преследовавших его владельцев. Снискав мрачную славу, суть которой отражена в названии легенды —

Дворец-убийца

Джованни Дарио было незаконная дочь, Мариетта. Он выдал ее за Винченцо, молодого человека из семьи Барбаро, который получил таким образом это палаццо. Через какое-то время Винченцо был с позором удален из Большого совета, Мариетта умерла от разрыва сердца. Его потомок, Джакомо Барбаро, живший здесь в XVIII веке, был убит, служа губернатором в Кандии. Примерно через двести лет дворец купил американский бизнесмен, Арбит Абдолл, торговец бриллиантами, но злая доля настигла и его: он разорился и умер в нищете. Интересно, что гостей палаццо проклятье никак не затрагивало – оно касалось только хозяев. Но и здесь нашлось печальное исключение – друг английского ученого-историка Роудона Брауна, живший с ним в этом дворце в 1838–1842 годах и совершивший здесь самоубийство.

Прошло несколько десятилетий – и вот вам аналогичный случай, уже в наше время. Американскому девелоперу пришлось бежать из Италии из-за скандальной гомосексуальной истории. А его любовник через короткое время застрелился в Мексике. А графа Филиппо Джордано делле Ланце, владевшего палаццо на рубеже 1960—1970-х, его любовник Рауль Блазич убил, ударив – прямо в этом палаццо – по голове статуэткой. После чего бежал в Лондон и там исчез.

В 1981 году погиб Кристофер «Кит» Ламберт, менеджер британской рок-группы The Who. Став владельцем венецианского дворца, он стал именовать себя «барон Ламберти», но не избежал проклятья. Ничего не смог ему противопоставить и следующий владелец – венецианский делец Фабрицио Феррари. Все его капиталы улетучились, а его собственная сестра Николетта (проживавшая в этом же палаццо) была найдена мертвой – в парке, обнаженной, в нескольких метрах от собственной машины на «твердой земле».

После него Ка Дарио приобрел Рауль Гардини, не последний человек в химической промышленности Италии, – но и он оказался замешан в коррупционных скандалах и покончил с собой выстрелом из пистолета в голову – причем многие сомневаются, что выстрел этот был произведен им самим. А великий тенор Марио дель Монако, возвращаясь с переговоров о приобретении палаццо, попал в тяжелую автомобильную аварию. И предпочел не завершать сделку.

На фасаде Ка Дарио написано: Urbis Genio Ioannes Darius, что следует понимать как «Джованни Дарио – гению города». Но человек, заказавший такую надпись, мог попасть в щекотливое положение перед Яснейшей, потому что ее можно понять и наоборот: «Город – гению Джованни Дарио». Но двусмысленность возникает еще и потому, что из этой фразы складывается анаграмма: Sub ruina insidiosa genero, что можно понять в смысле «приношу злоключения тому, кто обитает под этой крышей»[117]. Сказки? Предрассудки? Конечно, можно сказать, что все венецианские палаццо за много столетий перевидали в своих стенах много горя и насильственных смертей. Но ни за одним из них не тянется столь мрачная слава.

Пройдите теперь по длинной калле Барбаро и рамо Барбаро (calle Barbaro, ramo Barbaro) до понте Сан-Грегорио (ponte San Gregorio), а перейдя его – пройдите калле дель Бастион (calle del Bastion) и калле Сан-Грегорио, которая выведет вас на кампо Сан-Грегорио, где возвышается одноименная церковь.

Как и во многих других местах Венеции, на рио ди Сан-Григорио устраивали так называемые «праздники Геркулесовой силы». Речь идет о народных забавах, требующих силы и ловкости – и при этом не таких жестоких, как кулачные бои. На этих игрищах кастеллани и николотти соревновались в возведении самых настоящих «человеческих пирамид»: мужчины взбирались друг другу на плече, и ребенок, который обычно залезал на самый верх, «замыкая» эту конструкцию, мог оказаться восьмым этажом живого здания! Помимо «обязательной фигуры» существовали и иные, одна другой эффектнее. Хроники донесли до нас их названия: Прекрасная Венеция, Слава, Колосс Родосский, Малютка, Гроб Магомета и т. д.

Кожа героя

Как раз здесь, в церкви Сан-Грегорио сначала хранилась кожа Маркантонио Брагадина, стойкого защитника Фамагусты. Турки живьем содрали ее с Брагадина в 1571 году. Это произвело на венецианцев такое впечатление, что несколько месяцев спустя, выстраивая свою флотилию перед битвой у Лепанто, они кричали: «Не забудем Фамагусту!»[118], пока наголову не разгромили турок. Пятью годами позже Джироламо Полидоро выкрал из константинопольского арсенала этот жуткий военный трофей, спрятав под собственным платьем, и привез в Венецию. «Она была, – делится впечатлениями очевидец, – многажды сложена, как лист бумаги, крепкая и прочная на ощупь, словно тряпица; волоски все еще оставались на груди, и кожа правой руки была содрана вместе с ногтями, которые казались живыми». Впоследствии, 18 мая 1596 года, кожу героя перенесли в церковь Санти-Джованни-э-Паоло, где она и хранится до сих пор в специальной урне.

Что же касается Джироламо Полидоро, ему дорого обошелся патриотический поступок. Вот что писал он в прошении на имя Сената шестнадцатью годами позже, 13 февраля 1587 года: «Я, Иероним Полидоро из Вероны, верный раб на службе Яснейшей <…> видя в службе моей предназначение мое и не страшась никакой опасности, с радостью принял муки, а именно <…> забрал кожу достойнейшего Брагадина и, спрятав под платьем, принес в целости и сохранности сиятельнейшему Поверенному в Константинополе. Что же случилось со мной после – молвить страшно. <…> Обвиненный в этой покраже турецкими министрами, вытерпел я бессчетные пытки. Пытали меня много дней веревкой по ступням и выше, били палкой по животу и спине <…> били по естеству, так что повредили его и остался я евнухом. После всех этих мучений, разбитый, истерзанный и нищий <…> припадаю я наконец к вашим Яснейшим стопам…» Республика показала, что может быть благодарной: Полидоро назначили пенсию, пять дукатов в месяц.

Церковь Сан-Грегорио (Св. Григория) была основана в 806 году. На рубеже тысячелетий она перешла к монахам-бенедиктинцам, которые в 1160-м возвели внушительную постройку, выходящую на Каналь Гранде, и учредили в ней монастырь Сан-Грегорио. Но в 1775 году этот важный религиозный центр прекратил свое существование. Церковь, лишенная всех своих украшений, была приспособлена под монетный двор – Зекка (Zecca, откуда и идет название монеты – «цехин»). С церковью Сан-Грегорио, точнее говоря, с небольшим кладбищем при ней, связана одна короткая, но яркая легенда. Действие ее приурочено к XIV веку, и называется она…

Череп и его страшная месть

Как-то вечером одна парочка, прогуливаясь, оказалась перед маленьким кладбищем. Помимо надгробий здесь были разбросаны ничейные кости – в том числе и целый череп. Желая выказать удаль перед своей ненаглядной, парень пнул его так, что тот покатился и плюхнулся в канал. Девушка же просто беззаботно рассмеялась, любуясь лихостью своего мужчины. Никто из них не задумался, какое кощунство они совершили, и, отнесясь к этой выходке как к простому развлечению, быстро о ней забыли.

Через несколько месяцев они подобрали себе домик недалеко от этого самого места и поженились. В первую же брачную ночь в дверь кто-то постучал. Молодой муж пошел открывать и увидел, что на пороге стоит прекрасная девушка. «Кто ты?» – удивился он. «Я та, кого ты пинком ноги выкинул в канал». Парень не нашелся что ответить, а просто захлопнул перед ней дверь и помчался на верхний этаж, к жене. Но на пороге комнаты побледнел и пошатнулся: лицо женщины, глядевшей на него в испуге, было совершенно обезображено, а все ее прекрасные белые зубы валялись на кровати.

Справа от фасада церкви начинается калле дель Абация (calle de l’Abazia, «улица Аббатства»). Пройдите ее и поверните налево, на рио тера деи Катекумени (rio terà dei Сatecumeni, «улица Оглашенных»). Как следует из названия, здесь начиная с 1571 года, то есть после битвы у Лепанто, проживали пленные турки, изъявившие более-менее добровольное желание перейти в христианство. Перейдите теперь понте де ла Салюте – и вот вы уже перед восхитительной церковью Мадонна-де-ла-Салюте (chiesa de la Madonna de la Salute, «Богоматери, дарующей здоровье»).

Сооружение церкви де ла Салюте началось 22 октября 1630 года по специальному указу Яснейшей. Сенат повелевал выстроить большой храм и освятить его в честь Мадонны, в знак благодарности за избавление Венеции от ужасной эпидемии чумы, поразившей город – как, впрочем, и бóльшую часть Европы. Из одиннадцати представленных на конкурс победил проект Бальдассаре Лонгены, в ту пору едва достигшего двадцатишестилетия. Ему было предложено немедленно начать работы, но освящен храм был только 9 ноября 1687 года, через пять лет после смерти архитектора.

Каждый год, 21 ноября, в день Введения во храм Пресвятой Богородицы, дож прибывал сюда во главе пышной процессии, чтобы отпраздновать избавление от чумы. Его кортеж отправлялся с Сан-Марко и пересекал Каналь Гранде по двум понтонным (то есть лодочным) мостам, соединявшим Сан-Моизе (San Moisè) и Санта-Мария-Зобениго-о-дель-Джильо (Santa Maria Zobenigo o del Giglio) с противоположным берегом. И сейчас одна из самых чтимых венецианцами традиций жива: по-прежнему в этот день лодочный мост соединяет калле дель Трагетто и Санта-Марию-дель-Джильо с Сан-Грегорио.

Праздник Христа-Избавителя (festa del Redentore) – не столь «домашний», но, безусловно, более впечатляющий. На него тоже выстраивается длиннейший понтонный мост, от набережной Заттере алло Спирито-Санто (Zattere allo Spirito Santo) до церкви дель Реденторе на Джудекке. Ее возвел Андреа Палладио в знак избавления от другой чумы – 1577 года. Этот красочный праздник проходит в третье воскресенье июля. А накануне, субботним вечером в Бачино Сан-Марко не протолкнуться от специально украшенных лодочек – с них венецианцы и их гости любуются фейерверками, сделавшими этот праздник известным на весь мир.

Но обратимся к величественной церкви де ла Салюте и к тому месту, на котором она возведена. Потому что само это здание содержит немало любопытных секретов.

16 апреля 2010 года британский турист Чарльз Вордсворт сфотографировал пасмурное небо над церковью де ла Салюте. В следующее мгновение, взглянув на экранчик, он обратил внимание, что просвет в облаках выглядит как дьявольская личина с острой бородкой, косо ухмыляющаяся из туч. Он показал фотографию брату, и оба они нашли это очень странным. На следующий день, возвращаясь домой, они обнаружили, что все рейсы в Великобританию отменены: сутками раньше исландский вулкан Гримсвотн извергнул в небо над Северной Европой огромное облако пепла.

Последний приют для чумных

Старик не спускал с нее тяжелого взгляда вот уже несколько минут. Но и он, и та, на кого он смотрел, не двигались, застыв посреди калле, ведшей от Сан-Грегорио на Тринитá. Что касается Элизабетты – она застыла от ужаса. Луна давала достаточно света, чтобы убедиться: этот старик – призрак. Сквозь его худое и вытянутое тело виднелись камни стены, перед которой он стоял. Женщина боялась пошевелиться. Вдруг издалека послышались голоса. «Помогите! Помогите!» – закричала она, непроизвольно повернув голову. А когда снова взглянула на старика, он уже исчез.

Дело происходило в 1636 году, подобные случаи были нередки – и почти всегда они касались тех, кто имел какое-то отношение к проходившему тогда строительству базилики де ла Салюте, как Элизабетта, которая, была женой старшего мастера. Случаи эти были самые разные. К детям рабочих подбегали какие-то ребятишки, предлагая поиграть, и вдруг бесследно исчезали; кто-то слышал по ночам непонятные вздохи и рыдания; на других начинали скалиться черные собаки, тоже пропадающие из виду, стоило показать им палку.

Но эти относительно невинные происшествия быстро сменились еще менее приятными: звоном оконных стекол, хлопками дверей, скрежетом когтей, а порой – глухим рычанием, словно где-то дерутся две собаки. Еще слышались стуки и шумы, словно где-то всю ночь переставляют мебель. Наконец эти необъяснимые феномены стали напрямую затрагивать людей: кто-то (или что-то) сдергивал одеяла со спящих прямо посреди ночи, дергал в темноте женщин и детей за волосы, а тому, кто пытался дать сдачи, невидимая рука немедленно отвешивала оплеуху. Дело дошло до того, что рабочие, опасаясь за своих родных, увольнялись со стройки – но это не избавляло их домашних от преследования, а семьи вновь нанятых попадали в то же самое положение. Ситуация стала критической и потребовала вмешательства Совета Десяти.

Первое предположение – что речь идет о душах покойников, захороненных на старом кладбище больницы делла Тринита, пришлось сразу отбросить после того, как целая череда месс, отслуженных в их память, не принесла результата. А поскольку больница шла на слом, чтобы освободить место для творения Лонгены, все захоронения решено было перенести.

Чем больше торопились рабочие покончить с этой неприятной работой, тем заметнее делалось еще одно необъяснимое явление: шум, какое-то жужжание на стройплощадке, сначала едва различимое, но становящееся все громче и громче. За насколько дней это жужжание превратилось в гомон, перекличку голосов, все более и более явственных. Стройплощадку пришлось закрыть и выставить полицейское оцепление. Им руководил Джироламо Сартори, опытный командир.

На третью ночь послышался странный голос – как будто мужчина и женщина одновременно говорили одно и то же. Старый командир зашел церквушку, от которой остались уже одни только стены, и решительно спросил: «Кто ты?» Необыкновенный голос замолчал, а потом произнес: «Я дух, явившийся отовсюду… с неба, из ада, с земли… я появился миллионы лет назад, вот и все, что я могу сказать». «Чего же ты хочешь?» – продолжал настаивать бравый Сартори. Но ответа не последовало. И вдруг – леденящий тысячеустый вопль разорвал печальную тишину ночи, кровь потоком начала заливать пол старого монастыря, а на стенах сами собой выступили непонятные надписи: «Пожалуйста, помоги нам заполучить свечи, мессы, молитвы».