Помоги проекту - поделись книгой:
— Почудилось, похож на дьявола, — сказала она мне, — но ведь ты сам говорил, что писать в письмах о таких вещах не следует.
Я познакомился с ним чуть позже, чем она, когда приехал домой на рождественские каникулы, и мне он не показался таким уж странным, как о нем говорили. Он показался мне и впрямь симпатичным, но ему было далеко до идиллического описания Магдалены Оливер. Он показался мне более серьезным, чем можно было судить по его веселым выходкам, в нем ощущалось какое-то напряжение, плохо скрываемое за чрезмерной любезностью. А главное, он показался мне человеком очень печальным. К тому моменту было уже официально объявлено о его помолвке с Анхелой Викарио.
Осталось для всех неясным, как они познакомились. Хозяйка пансиона для одиноких мужчин, где жил Байардо Сан Роман, рассказывала, что как-то в конце сентября во время сиесты он отдыхал в гостиной, полулежа в кресле-качалке, когда Анхела Викарио и ее мать пересекали площадь с корзинами искусственных цветов. Байардо Сан Роман приоткрыл глаза, увидел двух женщин во всём мрачно-черном, которые казались единственными живыми существами среди отупения послеобеденной жары, и спросил, кто молодая. Хозяйка ответила ему, что она — младшая дочь женщины, идущей рядом, и что зовут ее Анхела Викарио. Байардо Сан Роман проводил их взглядом до другого конца площади.
— Имя ей подходит, — сказал он.
Затем откинул голову на спинку качалки и снова прикрыл глаза.
— Когда я проснусь, — сказал он, — напомните мне, что я намерен на ней жениться.
Анхела Викарио рассказала мне, что хозяйка пансиона поведала ей об этом случае еще до того, как Байардо Сан Роман принялся ее обхаживать. “Я очень испугалась”, - сказала она мне. Трое из тогдашних обитателей пансиона подтвердили, что такой случай имел место, однако четверо других были не слишком в этом уверены. Зато все версии совпадали в том, что впервые Анхела Викарио и Байардо Сан Роман встретились во время национального праздника в октябре на благотворительном базаре, где Анхеле Викарио отвели роль продавщицы лотерейных билетов. Байардо Сан Роман, появившись на празднике, направился прямиком к истомленной лотерейщице, с головы до пят закутанной в траур, и спросил ее, сколько стоит граммофон с перламутровыми инкрустациями, главная приманка вечера. Та ответила, что граммофон не продается, и что его разыграют в лотерею.
— Тем лучше, — сказал он, — так будет проще, да к тому же дешевле.
Она призналась мне, что ему удалось произвести на нее впечатление, но только обратное тому, что рождает нежные чувства. “Всегда терпеть не могла самоуверенных мужчин, а уж такого заносчивого я в жизни не видела, — сказала она мне, вспоминая тот день. — К тому же я решила, что он поляк”. Ее неприязнь еще больше усилилась, когда в момент всеобщего возбуждения она выкрикнула номер билета, выигравшего граммофон, и обладателем билета действительно оказался Байардо Сан Роман. Не могла же она вообразить, что единственно из желания поразить ее он скупил все билеты лотереи.
Той же ночью, вернувшись домой, Анхела Викарио обнаружила у себя граммофон, обернутый подарочной бумагой и украшенный бантом из органди. “До сих пор не пойму, как он узнал, что у меня был день рождения”, - сказала она мне. Ей стоило немалого труда убедить родителей, что она не давала Байардо Сан Роману никакого повода посылать ей подобный подарок, да еще так открыто, что это было всеми замечено. Тогда старшие братья Анхелы Викарио, Педро и Пабло, понесли граммофон в пансион, чтобы вернуть хозяину, и при этом подняли такой шум, что не осталось никого, кто видел бы, как граммофон вносят, и не видел, как его снова выносят. Ибо единственным, чего не приняла в расчет семья Викарио, было неотразимое обаяние Байардо Сан Романа. Близнецы заявились домой лишь на рассвете следующего дня, очумев от выпивки, они притащили обратно граммофон да еще и привели с собой самого Байардо Сан Романа, чтобы продолжить гулянку дома.
Анхела Викарио была младшей дочерью в семье крайне скудного достатка. Ее отец Понсио Викарио, ювелир для бедных, потерял зрение, создавая бесчисленные золотые безделушки, чтобы поддерживать честь семьи. Пурисима дель Кармен, ее мать, была школьной учительницей, пока не вышла замуж — на всю жизнь. Ее кроткий и несколько подавленный вид с успехом скрывал силу характера. “На монашку была похожа”, - вспоминает Мерседес. Она с таким жертвенным рвением отдавалась заботам о муже и воспитанию детей, что вокруг порой забывали о ее собственном существовании. Две старшие дочери вышли замуж очень поздно. Кроме братьев-близнецов была еще средняя дочь, но та умерла от лихорадки в помраченном сознании, и два года спустя по ней всё еще носили траур — довольно условный в доме, но крайне строгий на улице. Братьев растили так, чтобы они стали настоящими мужчинами. Сестер воспитывали, готовя к замужеству. Они умели вышивать на пяльцах, шить на машинке, плести кружева на коклюшках, стирать и гладить, делать искусственные цветы, готовить разные сласти и составлять приглашения на помолвку. В отличие от ровесниц, без особого почтения относившихся к обрядам смерти, четыре сестры были мастерицами в древней науке ухода за болящими, в утешении умирающих и в обряжении умерших. Единственное, в чём упрекала их моя мать, была привычка сестер расчесывать волосы перед сном. “Девочки, — говорила им она, — не расчесывайтесь на ночь, корабли в море заблудятся”. В остальном же она считала, что не было дочерей, воспитанных лучше. “Они — само совершенство, — часто слышал я от нее. — Любой мужчина будет с такой счастлив, потому что их растили для страданий”. Однако тем двоим, что женились на старших дочерях, было нелегко прорвать замкнутый круг — сестры всегда и всюду ходили вместе, устраивали танцы только для женщин и были склонны усматривать тайные умыслы в любых намерениях мужчин.
Анхела Викарио была самой красивой из четырех, и моя мать говорила, что она родилась, подобно великим королевам прошлого, с пуповиной, обвившейся вокруг шеи. Но в ее облике сквозила беспомощность, она была некрепка духом, и это предвещало ей смутное будущее. Из года в год я встречал ее во время рождественских каникул, и с каждым разом она выглядела всё более неприкаянной, когда сидела по вечерам у окна своего дома, мастеря из лоскутков и проволоки искусственные цветы или напевая с соседками вальсы старых дев. “Саму ее надо насадить на проволочку, — говорил мне Сантьяго Насар, — эту твою дуреху-кузину”. Но однажды, незадолго до того как она надела траур по умершей сестре, я увидел Анхелу Викарио на улице — впервые в платье взрослой женщины, с завитыми волосами — и едва мог поверить, что это она. Впрочем, то было лишь минутное видение: с годами слабость ее духа усугублялась. Поэтому, когда стало известно, что Байардо Сан Роман намерен на ней жениться, многие усмотрели в этом коварство чужака.
Семья же Викарио восприняла это не только всерьез, но и с бурным ликованием. За исключением Пуры Викарио, которая выставила условие — Байардо Сан Роман должен удостоверить свою личность. Пока что никому не было известно, кто он такой. Его прошлое не простиралось дальше того вечера, когда он, разряженный, как артист, сошел на берег, а сам он о своем происхождении рассказывал столь скупо, что самые бредовые предположения могли оказаться правдой. Дошло до разговоров о том, что он ровнял с землей целые деревни и сеял ужас в Касанаре[5], командуя военным отрядом, что он бежал с кайенской каторги, что его видели в Пернамбуко, где он пытал счастья, выступая с парой дрессированных медведей, и что в Проливе Ветров он поднял со дна останки испанского галеона, груженного золотом. Байардо Сан Роман положил конец этим домыслам очень просто — привез всю свою семью.
Их было четверо: отец, мать и две сестрицы, произведшие настоящий фурор. Они приехали на “форде-Т” со служебными номерами, его клаксон своим кряканьем взбудоражил улицы в одиннадцать часов утра. Мать, Альберта Симондс, дородная мулатка с Кюрасао, чей испанский так и остался напичкан креольскими словечками, была в молодости провозглашена красивейшей среди двухсот красивейших девушек Антильских островов. Сестрицы, едва расцветшие юные создания, походили на двух беспокойных молодых кобылок. Но главным козырем был отец, генерал Петронио Сан Роман, герой гражданских войн прошлого века, воплощение боевой славы консервативного режима — именно он обратил в бегство полковника Аурелиано Буэндиа, разгромив его в битве при Тукуринке. Моя мать была единственной, кто не вышел приветствовать прибывшего. “Будет чудесно, если они поженятся, — сказала она мне. — Но это одно, а совсем другое — подать руку человеку, который приказал стрелять в спину Херинельдо Маркесу”. Едва генерал показался в окне автомобиля, приветственно махая белой шляпой, как его тут же узнали по знаменитым портретам. На нем был полотняный костюм цвета спелой пшеницы и сафьяновые сапожки, зашнурованные крест-накрест, переносицу украшало золотое пенсне на цепочке, прикрепленной к петлице жилета. На лацкане красовалась медаль за храбрость, в руке — трость с вырезанным на рукояти государственным гербом. Генерал первым вышел из автомобиля, осыпанный раскаленной пылью наших скверных дорог, и стоило ему ступить на подножку, как всем стало ясно: Байардо Сан Роман сможет взять в жены любую, которую пожелает.
Но вот Анхела Викарио не желала выходить за него. “Мне казалось, такой мужчина для меня — это чересчур”, - сказала она мне. К тому же Байардо Сан Роман даже не пытался завоевать ее расположения, зато околдовал своими чарами всё семейство. Анхела Викарио так и не смогла забыть ужас той ночи, когда ее родители и старшие сестры вместе с мужьями собрались в большой комнате и стали внушать ей, что она обязана выйти замуж за человека, которого лишь мельком видела. Близнецы держались в стороне. “Мы считали, это дела женские”, - сказал мне Пабло Викарио. Решающим родительским доводом был тот, что семья, снискавшая уважение своей достойной скромностью, не вправе отвергать такой подарок судьбы. Анхела Викарио осмелилась было намекнуть на препятствие — отсутствие любви, но мать сокрушила ее одной фразой:
— И любви можно научиться.
В отличие от долгих и бдительно наблюдаемых помолвок того времени, их помолвка продлилась всего четыре месяца — Байардо Сан Роман очень торопился. Она не стала еще короче только потому, что Пура Викарио потребовала дождаться окончания семейного траура. Впрочем, ожидание не было томительным благодаря несравненному умению, с которым Байардо Сан Роман улаживал дела. “Как-то вечером он спросил меня, какой дом мне больше всего нравится, — рассказала мне Анхела Викарио. — Я ответила, не понимая, зачем это ему, что самая красивая в городе — вилла вдовца Ксиуса”. Я на ее месте сказал бы то же самое. Дом стоял на холме, выметенном ветрами, с его террасы открывался безбрежный рай болотистой низины, покрытой темно-лиловыми анемонами; в ясные летние дни отсюда можно было разглядеть отчетливый горизонт Карибского моря и трансатлантические пароходы из Картахены-де-Индиас[6]. В тот же вечер Байардо Сан Роман отправился в Общественный клуб и сел за столик вдовца Ксиуса, чтобы сыграть партию в домино.
— Вдовец, — сказал он ему, — я покупаю ваш дом.
— Он не продается, — сказал вдовец Ксиус.
— Я покупаю его со всем, что в нем есть.
Вдовец Ксиус со старомодной учтивостью объяснил, что все вещи в доме куплены его женой за долгую жизнь, полную лишений и жертв, и что каждая из этих вещей для него — словно частица ее самой. “Будто открытое сердце на ладони держал, — сказал мне доктор Дионисио Игуаран, игравший с ними. — Я был уверен, что он скорее умрет, чем продаст дом, где прожил в счастье больше тридцати лет”. Байардо Сан Роман тоже понял доводы вдовца.
— Ладно, — сказал он. — Тогда продайте мне только дом.
Но вдовец удержал оборону до конца партии. Через три дня, гораздо лучше подготовившись, Байардо Сан Роман опять сел за столик.
— Вдовец, — начал он снова, — сколько стоит дом?
— У него нет цены.
— Назовите любую.
— Мне очень жаль, Байардо, — сказал вдовец, — но вы, молодые, не понимаете резонов сердца.
Байардо Сан Роман обошелся без паузы для раздумий.
— Скажем, пять тысяч песо, — сказал он.
— Играй честно, — ответил ему вдовец с достоинством, настороже. — Дом столько не стоит.
— Десять тысяч, — сказал Байардо Сан Роман. — Прямо сейчас. Наличными — бумажка к бумажке.
Вдовец смотрел на него глазами, полными слез. “От ярости плакал, — сказал мне доктор Дионисио Игуаран, который был не только врачом, но и литератором. — Представь, такие деньжищи сами в руки идут, а приходится говорить “нет” лишь потому, что духу не хватает.” Вдовец Ксиус потерял дар речи, но, не колеблясь, отрицательно помотал головой.
— Тогда прошу о последней услуге, — сказал Байардо Сан Роман. — Подождите меня здесь пять минут.
И действительно, пять минут спустя он вернулся в Общественный клуб с сумками, отделанными серебром, и выложил на стол десять пачек, — по тысяче песо в каждой, — еще схваченных бумажными лентами со штемпелем Государственного банка. Вдовец Ксиус умер два месяца спустя. “От этого и умер, — говорил доктор Дионисио Игуаран. — Он был здоровее нас с тобой, но, прослушивая его сердце, я чувствовал: оно захлебывается слезами”. Вдовец не только продал дом со всем содержимым, но и попросил Байардо Сан Романа отдавать плату небольшими частями — ведь ему не осталось в утешение даже сундучка, где можно было бы хранить столько денег.
Никто бы не подумал, и слова никто не молвил, что Анхела Викарио — не девственница. Никто прежде не видел рядом с ней ни одного ухажера — она вместе с сестрами воспитывалась в строгости железной материнской рукой. Даже когда оставалось меньше двух месяцев до свадьбы, Пура Викарио не позволила, чтобы Анхела и Байардо Сан Роман вдвоем осмотрели дом, где собирались жить, — вместе со слепым отцом Анхелы она сопровождала дочь, дабы охранить ее честь. “Об одном я молила Господа — чтобы дал мне сил убить себя, — сказала мне Анхела Викарио. — Но он не дал”. Она была в таком смятении, что решила рассказать правду матери и тем избавить себя от мучений, но две ближайшие доверенные подружки, помогавшие ей у окна делать лоскутные цветы, отговорили ее от этого благого намерения. “Я слепо их слушалась, — сказала она мне, — потому что они сумели меня убедить, что всё знают о мужских повадках”. Они заверили ее, что почти все женщины теряют девственность еще в детстве, по неосторожности. Они втолковали ей, что даже самые непримиримые мужья готовы, в конечном счете, смириться с чем угодно, лишь бы никто не узнал. Они убедили ее, наконец, что большинство мужчин в первую брачную ночь бывают так напуганы, что ничего не могут без помощи женщины, а в решающий момент и вовсе не отвечают за свои действия. “Только одному верят — тому, что на простыне увидят”, - сказали они ей. Затем обучили ее разным уловкам повивальных бабок, чтобы она симулировала потерю сокровища и наутро после первой брачной ночи вывесила во дворе собственного дома на всеобщее обозрение развернутую простыню с пятном чести.
Она шла замуж с этой надеждой. Байардо Сан Роман, в свою очередь, женился, должно быть, с надеждой купить счастье огромностью своего могущества и богатства, поскольку чем обширнее становились планы по устройству праздника, тем больше у него рождалось бредовых идей, как сделать его еще грандиознее. Он попытался перенести свадьбу на день, когда ожидалось прибытие епископа, с тем, чтобы тот лично обвенчал их, но Анхела Викарио воспротивилась. “Если по правде, — сказала она мне, — то не желала я получать благословение от человека, который срезает для своего супа одни гребешки, а целых петухов выбрасывает на помойку”. Однако и без епископского благословения праздник обрел такой размах, и им стало так трудно управлять, что, вырвавшись из рук самого Байардо Сан Романа, он, в конце концов, сделался событием всего городка.
Генерал Петронио Сан Роман и его семейство на сей раз прибыли на церемониальном пароходе Национального конгресса, который стоял у причала до окончания свадьбы; вместе с ними приехали разные знаменитости, которые, впрочем, остались неузнанными в потоке множества новых лиц. Подарков навезли столько, что пришлось привести в порядок заброшенное помещение старой электростанции, чтобы выставить там самые замечательные из них, а остальные отправили прямиком в бывший дом вдовца Ксиуса, который был уже готов принять новобрачных. Жениху подарили автомобиль с откидным верхом; под фабричной эмблемой готическими буквами было выгравировано его имя. Невесте подарили набор столовых приборов из чистого золота на двадцать четыре персоны. Гости привезли с собой также группу танцоров и два оркестра, вальсы которых перекрывала разноголосица местных оркестриков и бесчисленных аккордеонистов, слетевшихся на пышное празднество.
Семья Викарио жила в скромном доме с кирпичными стенами, крышей из пальмовых ветвей и двумя слуховыми окошками — в январские дни ласточки высиживали там своих птенцов. К дому примыкали терраса, почти полностью заставленная цветочными горшками, и большой двор, где росли фруктовые деревья и бродили куры. В глубине двора близнецы устроили загон для поросят с жертвенным камнем, где их забивали, и разделочным столом, — эти поросята приносили семье основной доход после того, как Понсио Викарио потерял зрение. Дело начал Педро Викарио, а когда он ушел на военную службу, ремеслу мясника обучился и его брат.
В тесном доме едва можно было повернуться. Поэтому старшие сестры, осознав размах предстоящего торжества, попытались снять какой-нибудь другой дом. “Только представь, — сказала мне Анхела Викарио, — они уже подумывали о доме Пласиды Линеро, но, к счастью, родители завели свою старую песню: или наши дочери выходят замуж в родном гнезде, или вовсе не выходят”. Поэтому дом заново выкрасили желтой краской, поправили покосившиеся двери, привели в порядок полы — словом, сделали всё, чтобы придать дому вид, достойный столь выдающейся свадьбы. Поросят близнецы перевели в другое место, землю в загоне посыпали негашеной известью, но всё же было ясно, что места не хватит. В конце концов, по настоянию Байардо Сан Романа разобрали забор вокруг двора, испросили у соседей разрешения устроить танцы в их домах и поставили плотницкие верстаки в тени тамариндов — для выпивки и еды.
Лишь одна неприятная неожиданность случилась в день свадьбы — жених приехал за Анхелой Викарио с двухчасовым опозданием, а та отказывалась надевать подвенечное платье, пока не увидит его в своем доме. “Пойми, — сказала она мне, — я бы даже обрадовалась, если бы он вовсе не приехал, только бы не бросил обряженной”. Ее предосторожность казалась естественной, ибо не было большего публичного позора для девушки, чем оказаться брошенной в подвенечном одеянии. Однако тот факт, что она посмела надеть фату с флердоранжем, не будучи девственницей, истолковывался впоследствии как надругательство над этими символами непорочности. Моя мать была единственной, кто считал актом мужества то, что Анхела Викарио играла своими краплеными картами до конца — со всеми последствиями. “В те времена, — разъяснила она мне, — Господь понимал такие вещи”. И напротив, никто так и не узнал, какими картами играл Байардо Сан Роман. С того момента, когда он, наконец, появился во фраке и цилиндре, и до того, как вместе с воплощением своих страстей ускользнул с танцев, он являл собой идеальный образ счастливого жениха.
Неизвестным осталось также, какими картами играл Сантьяго Насар. Я всё время был рядом с ним и в церкви, и на свадьбе, вместе с Кристо Бе-дойей и моим братом Луисом Энрике, и ни один из нас не углядел ни малейшей перемены в его поведении. Мне потом не раз приходилось это повторять: ведь мы, все четверо, вместе росли, вместе учились, одной компанией проводили школьные каникулы — никто не поверил бы, что мы способны утаить друг от друга какой-то секрет, и уж тем более секрет столь важный.
Сантьяго Насар обожал всяческие праздники, и самое большое удовольствие он получил накануне своей смерти, прикидывая, во что обошлась эта свадьба. В церкви он подсчитал: на цветы было потрачено столько, что хватило бы на четырнадцать похорон по первому разряду. Эта точность долгие годы преследовала меня, ведь Сантьяго Насар не раз говорил, что запах цветов в закрытом помещении вызывает у него мысли о смерти, и в тот день он снова повторил это, едва мы вошли в церковь. “Не хочу, чтобы на моих похоронах были цветы”, - сказал он, не подозревая, что уже на следующий день мне придется позаботиться о том, чтобы их не было. По дороге от церкви к дому Викарио он определил стоимость разноцветных гирлянд, украшавших улицы, прикинул, во что обошлись музыка и фейерверк, учел даже сырой рис, градом которого осыпали свадебную процессию. В одуряющей духоте полудня новобрачные совершили круг по двору. К тому времени Байардо Сан Роман сделался нашим закадычным другом, — по тогдашнему выражению, другом до донышка, — и, казалось, с удовольствием сидел за нашим столом. Анхела Викарио без фаты и цветов, в мокром от пота атласном платье, как-то сразу приобрела вид замужней женщины. Сантьяго Насар всё продолжал свои вычисления и сказал Байардо Сан Роману, что на тот момент свадебные расходы составили уже около девяти тысяч песо. Было заметно, что Анхела Викарио расценила это как бестактность. “Мать учила меня, что при посторонних о деньгах не говорят”, - сказала она мне. Байардо Сан Роман, напротив, воспринял эти слова с удовольствием и даже с некоторым тщеславием.
— Примерно, — сказал он, — но ведь мы еще только начинаем. К концу будет раза в два больше.
Сантьяго Насар задался целью подсчитать всё до последнего сентимо, и жизни ему на это хватило в самый раз. И вправду, окончательные цифры, которые Кристо Бедойя сообщил ему наутро в порту, за 45 минут до убийства, подтвердили, что прогноз Байардо Сан Романа был точен.
У меня оставались довольно смутные воспоминания о свадьбе — до тех пор, пока я не решил воссоздать ее по кусочкам чужой памяти. Долгие годы не смолкали в нашем доме разговоры о том, как мой отец, вспомнив молодость, достал скрипку и сыграл в честь новобрачных, как моя сестра-монахиня отплясывала меренге[7] в своем монашеском одеянии, и как доктор Дионисио Игуаран, приходившийся моей матери кузеном, добился, чтобы его взяли на официальный пароход, поскольку не желал оставаться в городке на следующий день, когда прибывал епископ. По ходу своих расследований я собрал для этой хроники множество второстепенных подробностей, в том числе воспоминания о прелестных сестрах Байардо Сан Романа, чьи бархатные платья с крылышками, точно у громадных бабочек, на золотых булавках за спиной привлекали куда больше внимания, чем пышный плюмаж и броня боевых наград их отца. Многие еще не забыли, как в горячке веселья я предложил Мерседес Барча выйти за меня замуж, хотя она тогда едва окончила начальную школу, — да она и сама припомнила мне это, когда мы поженились четырнадцать лет спустя. Самой же яркой картиной, которая навек осталась в моей памяти от того недоброго воскресенья, был облик старого Понсио Викарио, одиноко сидевшего на табурете посреди двора. Должно быть, его усадили там, посчитав, что это почетное место, и гости натыкались на него, принимали за кого-то другого, без конца передвигали, чтобы не мешался на дороге, а он вертел во все стороны белоснежной головой, с беспокойной мимикой человека, лишь недавно ослепшего, отвечая на вопросы, не ему адресованные, отзываясь на приветствия, не к нему обращенные, — счастливый в этом круге забвения, в картонной от крахмала рубахе, с тростью из гваякового дерева, купленной для него специально по случаю свадьбы.
Официальная часть торжества завершилась в шесть часов вечера, когда отбыли почетные гости. Пароход отчалил с зажженными огнями, оставляя за собой след вальсов, что наигрывала пианола, и на какой-то миг мы замерли над пропастью неуверенности, но тут же снова узнали друг друга и ринулись в круговерть праздника. Молодожены появились немного позже в открытом автомобиле, с трудом продвигавшемся сквозь плотную массу людей. Байардо Сан Роман запустил пару петард, отхлебнул водки из бутылок, которые протягивали ему со всех сторон, и вышел из автомобиля вместе с Анхелой Викарио, чтобы встать в круг танцующих кумбию[8]. Наконец, он велел всем продолжать танцевать за его счет сколько хватит сил и повел охваченную ужасом жену в дом своей мечты, где прежде так счастлив был вдовец Ксиус.
Всеобщее гулянье распалось на группки к полуночи, открытой оставалась только лавка Клотильде Арменты на краю площади. Сантьяго Насар и я с моим братом Луисом Энрике и Кристо Бедойей направились в милосердный дом Марии Алехандрины Сервантес. Туда же, как и многие другие, зашли братья Викарио, там они пили вместе с нами и пели песни с Сантьяго Насаром — за пять часов до того, как его убить. Должно быть, отдельные очаги веселья еще не погасли: отовсюду к нам долетали обрывки музыки и выкрики отдаленных ссор, звуки эти постепенно делались всё печальнее и совсем смолкли незадолго перед тем, как заревел пароход епископа.
Пура Викарио рассказала моей матери, что легла в одиннадцать, после того как старшие дочери помогли ей навести в доме хоть какой-то порядок после свадебного разгрома. Около десяти часов, когда несколько пьяных гостей еще распевали песни во дворе, Анхела Викарио отправила посыльного за своим чемоданчиком с личными вещами, который стоял в шкафу ее спальни; Пура Викарио хотела собрать для дочери еще и сумку с повседневной одеждой, но посыльный очень торопился. Она уже спала крепким сном, когда в дверь постучали. “Стукнули три раза, очень медленно, — рассказала она моей матери, — странный был стук, он говорил о дурном известии”. Она рассказала, что открыла дверь, не зажигая огня, чтобы никого не разбудить, и увидела Байардо Сан Романа при свете уличного фонаря — в неза-стегнутой шелковой рубахе и в парадных брюках на подтяжках. “А сам зеленый был весь, точно снился”, - сказала Пура Викарио моей матери. Анхела Викарио стояла в тени, так что Пура Викарио увидела свою дочь, лишь когда Байардо Сан Роман схватил Анхелу за руку и вытянул на свет. Атласное платье на ней висело клочьями, и до талии она была замотана полотенцем. Пуре Викарио причудилось, что они вместе с автомобилем рухнули с обрыва и мертвые лежат на дне пропасти.
— Пречистая Дева Мария! — в ужасе проговорила она. — Отвечайте, если вы еще на этом свете!
Байардо Сан Роман не вошел — лишь мягко подтолкнул жену к двери, не произнеся ни слова. Потом поцеловал Пуру Викарио в щеку и заговорил голосом, полным невыразимой горечи, но притом и глубокой нежности:
— Благодарю за всё, мама, — сказал он ей. — Вы — святая.
Только сама Пура Викарио знала, что она делала в течение следующих двух часов, но эту тайну она унесла с собой в могилу. “Единственное, что помню: одной рукой она держала меня за волосы, а другой лупила с таким остервенением — я думала, убьет”, - рассказала мне Анхела Викарио. Но даже это Пура Викарио проделывала так тихо, что ни муж, ни старшие дочери, спавшие в других комнатах, ничего не узнали до рассвета, когда несчастье уже свершилось.
Близнецы вернулись домой по срочному вызову матери чуть раньше трех часов. Они нашли Анхелу Викарио в столовой, лежавшую ничком на софе, — с синяками на лице, но уже переставшую плакать. “Я больше не боялась, — сказала она мне. — Наоборот, было ощущение, что я чудом вырвалась из смертельного кошмара, и хотелось только одного — чтобы всё это поскорей закончилось и я могла броситься в постель и заснуть”. Педро Викарио, более решительный из братьев, поднял ее за пояс с софы и усадил на обеденный стол.
— Ну, малышка, — сказал он, дрожа от ярости, — скажи нам, кто это был?
Она медлила не дольше, чем нужно было, чтобы произнести имя. Она отыскала его во мгле, с одного взгляда выхватила из бесконечной путаницы имен этого и того света и пригвоздила к стене метким дротиком, точно беспечную бабочку, приговор которой был начертан в начале времен.
— Сантьяго Насар, — сказала она.
Адвокат выставил мотивом убийства правомерную защиту чести, эта версия была принята присяжными, а близнецы заявили под конец процесса, что сделали бы то же самое еще тысячу раз, будь у них та же причина. Они сами разглядели такой путь защиты уже в тот момент, когда через несколько минут после преступления сдались у порога церкви. Задыхаясь, они вбежали в дом священника, преследуемые по пятам толпой разъяренных арабов, и положили ножи с чистыми лезвиями на стол отца Амадора. Оба были обессилены дикарской работой убийства, их одежда пропиталась испариной, потные руки и лица были в пятнах еще живой крови, однако священник вспоминал об этой капитуляции как об акте, исполненном высокого достоинства.
— Мы убили его умышленно, — сказал Педро Викарио, — но мы невиновны.
— Перед Богом — возможно, — сказал отец Амадор.
— Перед Богом и людьми, — сказал Пабло Викарио. — Это дело чести.
Больше того, во время следственного эксперимента они прикинулись куда более злобными и кровожадными, чем были: в результате пришлось за общественный счет чинить парадную дверь в доме Пласиды Линеро — так жутко они искромсали ее ножами. В тюрьме Риоачи, где они провели три года в ожидании суда, поскольку не могли внести денег, чтобы освободиться под залог, заключенные со стажем вспоминали, что по характеру братья были дружелюбны и общительны, но никто ни разу не заметил в них ни малейшего раскаяния. Тем не менее, факты говорили о том, что братья Викарио не сделали ничего, чтобы убить Сантьяго Насара сразу и не привлекая свидетелей, — напротив, сделали куда больше, чем можно было представить, чтобы кто-нибудь помешал им убить его, но это у них не получилось.
Как рассказали они мне много лет спустя, его поиски они начали с дома Марии Алехандрины Сервантес, где пробыли вместе с ним до двух часов ночи. Этот факт, как и многие другие, не нашел отражения в следственном заключении. В действительности Сантьяго Насара уже не было там в тот час, когда близнецы, по их словам, его искали, — мы с ним ушли и распевали серенады на улицах, — да и вообще нет уверенности, что они туда заходили. “В жизни бы они отсюда не ушли”, - сказала мне Мария Алехандрина Сервантес, и я, слишком хорошо ее зная, ничуть в этом не усомнился. Всё было иначе: они отправились поджидать его в лавку Клотильде Арменты, куда, как им было известно, мог зайти кто угодно, но только не Сантьяго Насар. “У нее одной было открыто”, - заявили они следователю. “Рано или поздно ему пришлось бы появиться”, - сказали они мне, когда их уже оправдали. А ведь всякий знал, что парадная дверь в доме Пласиды Линеро оставалась закрытой изнутри на засов даже днем и что у Сантьяго Насара всегда были с собой ключи от задней двери. Через нее-то он и вошел в дом еще за час до того, как братья Викарио стали караулить его с противоположной стороны, и если потом, направляясь встречать епископа, он вышел на площадь через парадную дверь, то по причине до того неожиданной, что даже сам следователь не смог ее уразуметь.
Не было еще смерти, столь громогласно объявленной заранее. Когда сестра выдала близнецам имя, они прошли через свинарник к кладовке, где держали орудия для убоя, и выбрали два лучших ножа — один разделочный, десяти дюймов в длину и двух с половиной в ширину, и второй — для отделения шкуры от мяса — семи дюймов в длину и полутора в ширину. Они завернули ножи в тряпки и отправились точить их на мясной рынок, где только начинали открываться первые лавки. Покупателей было еще мало, и тем не менее, двадцать два человека заявили, что слышали всё, сказанное братьями, причем, по общему мнению, говорили те с единственной целью — быть услышанными. Фаустино Сантос, их приятель-мясник, видел, как близнецы появились в 3.20; он только что открыл свой прилавок потрохов и не понимал, чего ради они пришли в понедельник, да еще так рано, да еще в тех же темных шерстяных костюмах, в которых были на свадьбе. Он привык видеть их по пятницам, к тому же позднее и в кожаных передниках, которые они надевали при забое свиней. “Я подумал, до того допились, — сказал мне Фаустино Сантос, — что перепутали не только час, но и день”. Он напомнил им, что был понедельник.
— Кто ж этого не знает, дурило, — благодушно ответил ему Пабло Викарио. — Мы пришли только ножи наточить.
Они точили ножи на круге так, как делали это всегда: Педро держал ножи и попеременно подносил их к камню, а Пабло вертел рукоятку. При этом они обсуждали шикарную свадьбу с другими мясниками. Некоторые пожаловались, что им не досталось свадебного пирога, а ведь они как-никак коллеги, и братья пообещали, что пришлют им пирог позже. Наконец, лезвия запели на камне, и Пабло поднес свой нож к лампе, чтобы сталь сверкнула.
— Хотим убить Сантьяго Насара, — сказал он.
У них была настолько прочная репутация добропорядочных парней, что на его слова никто не обратил внимания. “Подумали, обычная пьяная болтовня”, - объяснили некоторые мясники, так же, как Виктория Гусман и многие другие, видевшие братьев позже. Мне пришлось однажды спросить у мясников, не вызывает ли убой скота предрасположенности к убийству человека. Они запротестовали: “Когда забиваешь теленка, ему в глаза-то глянуть боишься”. Один сказал мне, что не может есть мяса животного, которого зарезал. Другой сказал, что неспособен забить корову, которую знал раньше, а уж тем более если пил ее молоко.
— Сантьяго Насар знает, почему, — ответил ему Педро Викарио.
Фаустино Сантос рассказал мне, что сомнения у него остались, и он поделился ими с полицейским, который пришел чуть позже, чтобы купить фунт печенки на завтрак алькальду. Этого полицейского, как явствует из следственного заключения, звали Леандро Порной, он погиб год спустя, во время престольного праздника, — рог быка пропорол ему яремную вену. Так что поговорить с ним самим я уже не мог, но Клотильде Армента подтвердила мне, что он был первым посетителем ее лавки в тот день, когда близнецы Викарио сидели в ней, поджидая Сантьяго Насара.
Клотильде Армента только что сменила за прилавком своего мужа. Таков был заведенный порядок. С утра в лавке продавалось молоко, днем — продукты, а с шести вечера заведение превращалось в винный погребок. Клотильде Армента открывала лавку в 3.30 утра. Ее муж, почтенный дон Рохелио де ла Флор, брал на себя бар и трудился до закрытия. Но в ту ночь нахлынуло столько разгулявшихся гостей свадьбы, что он лег спать только после трех, так и не закрыв лавку, а Клотильде Армента поднялась раньше обычного, потому что хотела закончить все дела до прибытия епископа.
Братья Викарио зашли в 4.10. В этот час продавалась лишь еда, но Клотильде Армента продала им бутылку тростниковой водки — не только из расположения, которое к ним испытывала, но и потому что была благодарна за большой кусок свадебного пирога, который они ей прислали. Они выпили всю бутылку в два долгих глотка, но это не оказало на них никакого действия. “Как столбнячные были оба, — сказала мне Клотильде Армента, — им бы уже и керосином себя не раскочегарить”. Затем они сняли шерстяные пиджаки, очень аккуратно повесили их на спинках стульев и спросили еще бутылку. Рубашки на братьях были пропитаны потом, а двухдневная щетина придавала им злодейский вид. Вторую бутылку они распили уже неспешно, сидя и не сводя упорного взгляда с дома Пласиды Линеро, стоявшего напротив с темными окнами. Самое большое окно, балконное, принадлежало спальне Сантьяго Насара. Педро Викарио спросил у Клотильде Арменты, не видела ли она в этом окне света, она ответила, что не видела, однако вопрос показался ей странным.
— С ним что-то случилось? — спросила она.
— Ничего, — ответил ей Педро Викарио. — Просто мы ищем его, чтобы убить.
Это был настолько непосредственный ответ, что она засомневалась — не ослышалась ли. Но тут же заметила, что у близнецов при себе два мясницких ножа, завернутые в кухонные тряпки.
— А можно узнать, за что это вы собрались убивать его в такую рань? — спросила она.
— Он знает, за что, — ответил Педро Викарио.
Клотильде Армента посмотрела на них внимательно. Она настолько хорошо знала их, что могла различать, особенно после того, как Педро Викарио вернулся из армии. “На детей были похожи”, — сказала она мне. И эта мысль напугала ее, поскольку она всегда считала, что как раз дети-то и способны на всё. Поэтому, приготовив бидоны с молоком, она пошла будить мужа — рассказать о том, что происходит в лавке. Дон Рохелио де ла Флор выслушал ее спросонок.
— Не будь дурой, — сказал он ей. — Никого эти двое не убьют, а уж богача тем более.
Когда Клотильде Армента вернулась в лавку, близнецы разговаривали с полицейским Леандро Порноем, который пришел за молоком для алькальда. Она не слышала, о чём шла речь, но предположила, что они сказали ему нечто о своем замысле, судя по тому взгляду, которым полицейский, выходя из лавки, посмотрел на ножи.
Полковник Ласаро Апонте поднялся чуть раньше четырех часов. Он заканчивал бриться, когда полицейский Леандро Порной донес ему о намерениях братьев Викарио. Полковник минувшей ночью уладил столько раздоров между друзьями, что и не подумал торопиться из-за еще одного. Он неспешно оделся, несколько раз, пока не остался доволен, поправлял галстук-бабочку, затем повесил на шею ладанку члена Конгрегации Девы Марии — так он собирался встречать епископа. Пока он завтракал жареной печенкой, приправленной колечками лука, его супруга в большом возбуждении рассказала ему о том, что Байардо Сан Роман вернул в родительский дом Анхелу Викарио, но полковник воспринял это сообщение вовсе не так драматично.
— Бог ты мой, — пошутил он, — что подумает епископ?
Однако, еще не докончив завтрака, он вспомнил то, о чём только что рассказал ему ординарец, сопоставил два известия и немедля обнаружил, что они в точности дополняют друг друга, как две части одной головоломки. Тогда он направился к площади по улице нового порта, дома на которой начинали оживать по случаю прибытия епископа. “Четко помню, было около пяти, и начинал накрапывать дождь”, — сказал мне полковник Ласаро Апонте. По дороге три человека останавливали алькальда и секретно сообщали ему, что братья Викарио поджидают Сантьяго Насара, чтобы убить, но лишь один из троих смог сказать — где.
Он нашел их в лавке Клотильде Арменты. “Когда я их увидел, подумал, пустая похвальба, — сказал он мне со своей неподражаемой логикой. — Они ведь вовсе не были так пьяны, как я предполагал”. Он даже не расспросил братьев об их намерениях — попросту отобрал ножи и велел идти спать. Он обращался с ними с тем же самодовольством, с каким отмахнулся от беспокойства супруги.
— Представьте, — сказал он им, — что подумает епископ, когда увидит вас в таком состоянии!
Они ушли. Клотильде Армента испытала очередное разочарование от бездумности алькальда — она считала, что он обязан взять близнецов под арест, пока не выяснится правда. Полковник Апонте показал ей ножи в качестве решающего довода.
— Им теперь уже нечем убивать, — сказал он.
— Дело не в этом, — сказала Клотильде Армента, — а в том, чтобы освободить несчастных парней от ужасного долга, который на них свалился.
Видно, она это почувствовала. Она была уверена, что братья Викарио не столько рвутся исполнить смертный приговор, сколько жаждут найти кого-нибудь, кто оказал бы им услугу, помешав сделать это. Но в душе полковника Апонте царил покой.
— По одному подозрению никого не арестовывают, — сказал он. — Теперь надо только предупредить Сантьяго Насара, и дело в шляпе.
Клотильде Армента всегда потом вспоминала, что верхоглядство полковника и было причиной всех его неудач, мне же, напротив, он запомнился как человек вполне счастливый, хотя чуток свихнувшийся на почве спиритизма, которым он занимался в одиночку, обучившись по почте. Его поведение в тот понедельник было окончательным доказательством его легкомыслия. Он даже не вспомнил о Сантьяго Насаре, пока не увидел того в порту, а увидев, поздравил себя с тем, что принял верное решение.
Братья Викарио рассказали о своих намерениях как минимум дюжине покупателей, заходивших в лавку за молоком, и те разнесли эту новость по всему городку еще до шести часов. Клотильде Арменте казалось невероятным, чтобы в доме напротив ничего не знали. Она думала, что Сантьяго Насара там нет, поскольку не видела света в окне его спальни, и всех, кого могла, просила предупредить его, если встретят. Эту просьбу она передала даже отцу Амадору — через послушницу, зашедшую купить молоко для монахинь. Вскоре после четырех, увидев свет в кухонном окне дома Пласиды Линеро, она отправила с нищенкой, приходившей по утрам попросить немного молока, последнее срочное послание — Виктории Гусман. Когда взревел епископский пароход, почти все проснулись, собираясь встречать его, и совсем мало оставалось среди нас тех, кто не знал, что близнецы Викарио поджидают Сантьяго Насара, чтобы убить, остальным была известна даже причина этого — во всех подробностях.
Клотильде Армента не успела еще распродать молоко, когда братья Викарио вернулись с двумя другими ножами, завернутыми в газеты. Первый служил для разделки туш, — с тяжелым заржавленным лезвием, двенадцати дюймов в длину и трех в ширину, — его из полотна ножовки сделал сам Педро Викарио, когда из-за войны к нам перестали завозить немецкие ножи. Второй нож был более короткий, но широкий и кривой. Следователь в своем заключении нарисовал его, видимо, не сумев описать, и решился только отметить, что он походил на миниатюрный ятаган. Этими-то ножами и было совершено преступление; оба они были примитивно сработаны и сильно изношены.
Фаустино Сантос не мог понять, что происходит. “Снова пришли точить ножи, — сказал он мне. — И снова стали орать так, чтобы все слышали, что они выпустят кишки Сантьяго Насару. Я решил, дурака валяют, тем более к ножам-то не приглядывался — думал, те же самые”. На этот раз, однако, Клотильде Армента, едва братья вошли в ее лавку, заметила, что решимости у них поубавилось.
И действительно, между ними уже случился первый разлад. Они не только разнились внутренне куда сильнее, чем внешне, но в острых ситуациях являлись полной противоположностью друг друга. Мы, их приятели, заметили это еще в начальной школе. Пабло Викарио был на шесть минут старше брата и до юношеского возраста проявлял больше фантазии и решительности. Педро Викарио мне всегда казался более сентиментальным и оттого более деспотичным. В двадцать лет оба явились на армейский призывной пункт, но Пабло Викарио получил освобождение как кормилец семьи. Педро Викарио прослужил во внутренних войсках одиннадцать месяцев. Казарменная жизнь, отягощенная страхом смерти, укрепила в нем склонность командовать и всё решать за брата. Он вернулся с сержантским триппером, перед которым оказались бессильны и самые жестокие методы армейской медицины, и впрыскивания мышьяка, и марганцовые промывания доктора Дионисио Игуарана. Только в тюрьме удалось его вылечить. Мы, приятели Пабло Викарио, были единодушны в том, что он быстро попал в какую-то странную зависимость от младшего брата, когда Педро Викарио вернулся, пропитанный духом казармы, с новой манерой — задирать рубаху и демонстрировать любому желающему рубец от пулевого ранения на левом боку. Пабло Викарио даже стал испытывать нечто вроде священного восторга перед триппером великого человека, которым его брат гордился, точно боевой наградой.
Именно Педро Викарио, по его собственному признанию, принял решение убить Сантьяго Насара, а его брат поначалу только следовал за ним. Но тот же Педро Викарио счел долг чести исполненным, когда алькальд разоружил их, и тогда уже Пабло Викарио взял командование на себя. Никто из них не упомянул эти разногласия в показаниях, которые они давали следователю по отдельности. Но Пабло Викарио не раз повторял мне, что ему нелегко было убедить брата идти до конца. Возможно, у того был лишь минутный приступ страха, и всё же факт остается фактом: Пабло Викарио пошел в кладовку за другими ножами один, а его брат тем временем мучительно пытался спустить мочу — каплю за каплей — под тамариндовым деревом. “Брат даже представить не мог, каково это, — сказал мне Педро Викарио во время нашей с ним единственной беседы. — Словно толченым стеклом мочиться”. Пабло Викарио, вернувшись с ножами, застал брата всё еще в обнимку с деревом. “В холодном поту был от боли, — сказал мне Пабло Викарио, — и попытался уговорить меня идти без него, потому что он не в состоянии никого убивать”. Педро Викарио сел на один из плотницких верстаков, поставленных под деревьями для свадебной трапезы, и спустил штаны до колен. “Наверное, с полчаса бинты менял, которыми у него прибор был обмотан”, - сказал мне Пабло Викарио. На самом деле тот задержался не больше чем на десять минут, но было в его действиях нечто столь странное и загадочное, что Пабло Викарио принял их за новую уловку, с помощью которой брат надеется потянуть время до рассвета. Тогда он вложил нож в руку брата и чуть не силой поволок его спасать утраченную честь сестры.
— Тут выхода нет, — сказал он ему, — считай, мы это уже сделали.
Они вышли через калитку свинарника с незавернутыми ножами, преследуемые лаем дворовых собак. Начинало светать. “Дождя не было”, - вспоминал Пабло Викарио. “Наоборот, — вспоминал Педро, — ветер дул с моря, и звезды на небе можно было пальцем пересчитать”. Новость распространилась уже настолько, что Ортенсия Бауте, открывшая дверь своего дома как раз в тот момент, когда близнецы проходили мимо, стала первой, кто оплакал Сантьяго Насара. “Решила, они его уже убили, — сказала она мне, — потому что увидела ножи в свете фонаря, и мне показалось, с них стекает кровь”. Одним из немногих незапертых домов на этой окраинной улице был дом Пруденсии Котес, невесты Пабло Викарио. Всякий раз, оказавшись здесь в эту пору, и особенно по пятницам, направляясь на рынок, близнецы заходили сюда — выпить первую чашку кофе. Они толкнули калитку во двор и, окруженные собаками, узнавшими их в предрассветных сумерках, прошли на кухню и поздоровались с матерью Пруденсии Котес. Кофе был еще не готов.
— Потом выпьем, — сказал Пабло Викарио. — Мы торопимся.
— Понимаю, ребятки, — сказала она. — Честь не ждет.
Поделиться книгой: