Помоги проекту - поделись книгой:
А тут, спустя часа два по полудню, потянуло, а следом подул сильный ветер с северо-востока. Небо затянуло синими тучами, стал накрапывать мелкий дождь. Казалось вот-вот и пойдёт ливень. Но ветер не унимался. Вдруг грозою рассекло небосвод и загрохотало. Молоньи одна за другой стали бить с небес на землю, словно небесные пушки открыли огонь. Одна из молний ударила в неприятельский стан, убила крымского татарина и зажгла арбу. Татары и ногайцы в ужасе разбежались в разные стороны от того места. Натиск крымцев на русский «гуляй город» ослабел. Стрелы, пули, дроб (картечь) и ядра всё реже свистели в воздухе. Слух об ударе молоньи докатился до Казы-Гирея. Тот огладил бороду, прочёл молитву и велел немедля прекратить напуски на русский лагерь. А тучи разогнало ветром и опять на небе засияло тёплое, июльское солнце. Вечером хан отступил к Коломенскому. Не изгладились в памяти крымцев воспоминания о кровавой сече под Москвой на реке Лопасне, что оставила о себе незажившую зарубку девятнадцать лет назад (в 1572 году).
У Коломенского крымцы разбили лагерь по обе стороны Москвы-реки. Царские воеводы «стояли в обозе готовы, а из обозу в то время вон не выходили». Едва ли у них были основания покидать укреплённый лагерь посреди ночи. Пушкари и стрелки держали фитили наготове, а русские пушки и пищали были заряжены. Также не спали дозорные и пушкари на стенах и башнях Данилова и Симонова монастырей.
Имени того мужичка, что жил в одной из юго-восточных подмосковных слободок (толи в Даниловской, толи в Симоновой, а может и в селе Лучинском), к сожалению, не запечатлел ни один летописец, не один известный автор того времени. Однако ж мужичок тот приложил руку к ликвидации последней крымской угрозы, нависшей тогда над столицей России. Имя его кое-кому стало известно. Звали этого мужика Генашкой. О том, что «соделолось» с ним Генашка поведал сам одному малоизвестному автору.
Жарким выдался летний день 4 июля 1592 года. Чем уж был занят в тот день этот малоизвестный герой, мы не знаем. Может быть он на своих лошадках возил сено с покоса на двор (война то войной, а зимой скот кормить чем-то надоти), может быть доставлял к укреплённому лагерю зелье (порох), провиант, брёвна, а, вероятно, трудились целый день он и его лошадки на «посохе»[11] возле «гуляй-города» или на укреплениях Данилова монастыря.
Случилось это вечером июля в четвёртый день, когда крымские ратные люди откатились к Коломенскому. Хотели, верно, «пособрать силы» и на следующий день ещё раз попробовать пробиться к Москве на восход или на полдень от Серпуховской дороги. Тем вечером Генашка распряг лошадей, и оставил свою телегу где-то у берега реки. Татары отошли верст на шесть-семь и опасность временно отступила… Сняв шапку, кушак, скинув рубаху, лапти и онучи, оставив на себе лишь нижние порты, повёл он своих лошадок купаться, покряхтывая, расправляя и почесывая усталую спину и плечи. Мухи, оводы и слепни всё ещё кружились, жужжали и жалили. Вскоре к ним добавились комары. После жаркого, солнечного дня и напряжённой работы разгорячённое тело гудело и поламывало. Устали и лошади. И Генашке и лошадкам сильно хотелось пить и окунуться в прохладную воду. Ступая босыми ногами по песку, вёл он лошадей в поводу за собой. Подошёл к воде. Нагнулся, опустил натруженные, большие пригоршни рук в реку, зачерпнул и с удовольствием плеснул себе в лицо. После дневной жары вода казалась чудодейственной и живительной. Мужичок завёл лошадей по грудь, стал мыть их щёткой, расчёсывать им гривы и хвосты. Лошади купались, фыркали и ржали. Генашка помылся сам, отираясь сочной прибрежной травой и песком. Солнышко тем временем укатилось за дальние Воробьёвы горы. Накупавшись вдосталь, Генашка вывел лошадей из воды, отёр их попоной, следом вытерся сам влажной от пота рубахой. Постоял, покряхтел, переступая с ноги на ногу, и понял, что стало свежо. Пристяжная кобыла подрагивала кожей и мышцами груди от речной прохлады. Лошади трясли гривами и хвостами, сея вокруг мелкие брызги. Генашка наломал и собрал сухие сучья у прибрежных кустов ивняка. Развёл костерок, стал сушить «одёжу» и греться сам. Рядом с костром пофыркивая после купания, стояли и грелись лошади. Мужик подбросил в костёр, присел на один край попоны, а другим краем прикрыл плечи и спину. Обнял колени и, гладя на огонь, задумался. Вероятно, от усталости на какое-то время забылся он некрепким сном.
Совсем стемнело. Млечный путь прочертился и высветился своим причудливым и величественным звёздным узором на небосводе. Полночь миновала. Взошла полная, ясная, бело-серебристая Луна, проложившая своим отражением дорожку поперёк реки и тускло засиявшая на золотых куполах Свято-Даниловой обители. И казалось, ночная благодать и тишина покрыли округу, будто и не было горячего, кровавого боевого дня под Москвой в Замоскворечье. Мирно поблескивая огнями, дымили костры на стенах, на башнях монастыря и в «гуляй-городе». Лошади неторопливо пощипывали и медленно жевали листву у ближнего к костру ивняка. Да и костёр догорал.
Тут толи какой-то большой слепень ужалил коня, толи крупная рыба-лещ, играючи в лунном сиянье под водой, всплыла на плёсе и ударила сильным хвостом по воде, толи в прибрежном ивняке зашуршала мышковавшая лиса, только коренной конь, измученный дневной работой, задёрганный, напуганный грохотом дневного боя, словно очнулся от дрёмы и громко заржал. Вздыбился, скакнул в сторону. Пристяжная тоже шарахнулась от костра и захрапела. Это ещё более напугало коренного, и конь, сорвавшись с привязи у прибрежной ракиты, понёсся рысью по берегу в сторону Данилова монастыря.
– Тпр-ру, Гнедко! Стой, твою мать! – проснувшись, с испугу вскричал, а затем и заорал Генашка.
Увидев, что коренной словно очумелый унёсся куда-то в темноту, Генашка вскочил на ноги и в одних подштаниках, обронив попону, побежал по берегу вслед за своим Гнедко.
– Конь мой! Конь!..Коня переймитя! – орал он во всю глотку, подбегая к Свято-Даниловой обители.
Бодрствующая сторожа на стенах и в башнях, услышала шум, конский топот и крики у самой воды. Боясь, что татары могут прорваться ночью к Москве вдоль берегов реки, пушкари приложили фитили к казённой части заряженных орудий и дважды для острастки выпалили южнее вдоль берега. Сторожа, что стояла, на стенах в юго-западном секторе монастыря, тоже не дремала, и дала три залпа из орудий в сторону татар. Но не спали пушкари и стрелки «гуляй-города». Там решили поостеречься и на всяк случай выпалили из шести орудий. За ними и стрелки-пищальники не утерпели, да пальнули чуть ли не все разом в темноту «по ворогу», коего и не видел никто. Дворяне и дети боярские с боевыми холопами своими и стрельцы проснулись, поднялись на ноги, забегали и стали спешно готовиться к схватке. Шум поднялся в «гуляй-городе». В Даниловом для острастки шарахнули из орудий ещё десяток раз. Не спали и в Симоновом монастыре за Москвою-рекой. И десятки орудийных залпов башенных орудий огласили левобережье. Самая высокая и мощная башня «Дуло» осветилась вспышками и прорисовалась над береговым скатом. А на валах и в новых башнях Скородома, со стороны Замоскворечья, решили не остаться в стороне и пальнули разом из сорока стволов. А ещё через две-три минуты одно за другим ударили до пятидесяти орудий Белогородских укреплений[12] близ Москвы-реки (ударили, правда, холостыми зарядами, более для острастки, для бодрости духа). Грохот поднялся по всей округе на двадцать вёрст такой, что проснулась вся Москва и все подумали, будто новый бой с татарами зачался. А следом загудело на колокольнях и звонницах храмов и монастырей на юге Москвы – били «в колоколы», как на сполохе.
Зарницы орудийных вспышек заполыхали по всей Москворецкой излучине чуть ни от Воробъёвых гор до Симонова монастыря. Будто вновь молоньями озарило округу. Волны грохота покатились по низинам и по руслу реки Москвы, докатились до гатей и до Коломенского. Проснулись и заволновались крымские ратные люди под Коломенским селом. Страшная память о ночном нападении русских, как оно случилось в 1572 году, погнала татар и турок прочь из лагеря. Побежали в панике, оставляя всё, кроме оружия и коней. Коней-то и тех, мало кто заседлал. Прекратить этот хаос хану не удалось. Ратные крымцы с турками и ногайцами в полном беспорядке устремились из Коломенского к Оке по Коломенской дороге…
А Генашка всё бегал в то утро по берегу, всё звал и искал «свово гнедого».
Царские воеводы могли уже в ночь на 5 июля на приокских бродах ударить по бежавшему недругу. Но крымцы и их союзники бежали столь быстро, что даже русская конная сторожа и несколько «дворянских голов»[13] с несколькими сотнями своих служилых людей с трудом догнали последние татарские разъезды. В скоротечных ночных и утренних стычках побили русские несколько тысяч ратных крымцев, ногайцев и турок. До тысячи их взяли в полон. А сколько ворога потонуло на бродах Оки! Река приняла и возок, в котором Казы-Гирей укатил из своей ставки. Пути отступления орды были усеяны брошенным добром и «рухлядью», награбленными в Русских землях.
Хан вернулся в Бахчисарай в конце июля ночью на арбе с подвязанной рукой. Он не участвовал в стычках с русскими, а получил рану то ли во время ночной суматохи под Коломенским, то ли во время поспешного бегства. Победа русских была полной. Так бесславно закончилось последнее татарское нашествие на Москву. Более уже никогда ни одна татарская рать не только не приближалась к столице России так близко, но даже и не осаждала российских крепостей «у берега» Оки.
В небольшой келье братского корпуса Троицкой обители, где жил и молился ключник, июльским вечером 1591 года сидели на скамьях за небольшим столом друг напротив друга два монаха. Одним из них был сам Авраамий, другим – Христофор, побывавший очередной раз в Угличе, потом в Москве, и возвратившийся вечером из столицы.
– Баешь, Христофоре, де Дума Боярская поставила князя Шуйского вести суд[14] во Угличе? – переспросил Авраамий.
– Да, брате, князя Василия Шуйского. А для надзору за судом и обыском сим святейший патриарх поставил владыку (митрополита) Гелвасия. Да и Дума приставила окольничего Клешнина с думным дьяком Вылузгиным.
– Как же такое Борис-то Годунов стерпел и позволил? Ведь зело нелюб ему князь Василей?
– То, брате, Годунову угодно, чтобы всякое подозрение с себя снять. Мыслю, что с лёгкой руки Нагих бает народ, де убит царевич от Годуновых…
Авраамий с пониманием утвердительно покачал головой, затем вздохнул, встал из-за стола. Подошёл к небольшому ларю, что стоял в углу кельи, поднял крышку. Достал из ларя оплетённую керамическую бутыль в четверть ведра, и три небольших глубоких чаши. Поставил всё это на стол, взял с полки две глиняных кружки. В одной чаше были сухарики, в другой – орешки и сушёные яблоки, в третьей – чернослив и изюм. Ключник перехватил бутыль за горлышко, опрокинул и налил по кружкам. Монах, сидевший за столом, потянул носом и почувствовал запах благородного красного вина.
– Вкуси, брате, Христофоре, фряжского вина, сухариков, орехов, да сушёных яблок, чёрной сливы, ягоды винной. Зело сладка сухая ягода сия, да и вино доброе. Се всё из Таврии, с рынка, что в Кафе, купцами московскими сюда привезено. Война войной, а торговля тут, как тут. Не успела война окончиться, а купцы наши уже в Крым сходили вместе с посольством. Полон выкупать надо ти и прочее. А я у тех купцов и купил сию снедь. Не побрезгуй, испей, да откушай во славу Христову.
– Благодарствую ти, брате Авраамие. Благослови трапезу, – отвечал, вставая, кланяясь и крестясь, Христофор.
Авраамий, сотворив крестное знамение, прочел молитву «Отче наш», следом благословил стол со снедью и вином. Христофор тихо вторил ему. Затем они легонько сдвинули кружки и понемногу пригубили вина.
– Поведай, Христофоре, отчего и како Нагие Годунова оговорили, – негромко попросил ключник.
– Нагие давно на Годунова напраслину наводяше. Боятси оне, что отстранит их от власти, коли, не приведи Бог, занедужит государь наш Феодор Иоаннович, або, что ещё хуже случится. Государь то во всём на Бориску Годунова полагается. Правда, не раз гонял его и бивал посохом своим за провинности и недогляды. Да и то, как спускать промахи в делах государственных, хоть бы и шурину свому? – рассказывал монашек, понемногу осушая, налитое в кружку.
– Что верно, то верно, – соглашался Авраамий, помалу отпивая вина.
Собеседники немного помолчали, и Христофор, то похваливая вино, чернослив, изюм и орешки, то собираясь с мыслями и вспоминая подробности, рассказывал, что баяли знающие люди, де гибель царевича толкнула Нагих на заговор. Угличские вотчинники намеревались нанести удар Годунову. Баяли, де во главе заговорщиков и встал Афанасий Нагой, заправлявший делами в Ярославле. Гонцы и братья вдовой царицы Марии прискакали к Афанасию 15 мая поздним вечером. Глубокой ночью сполошный звон колоколов поднял на ноги посадский люд Ярославля. Нагие объявили народу, что младший сын покойного царя Иоанна Грозного зарезан подосланными убивцами. Кое-где начались пожары. Поджигали дворы явных сторонников Годунова. Однако учинить бунт в Ярославле не удалось. Нагие перебрались в столицу. Тут в конце мая и в Москве случились пожары. Тысячи москвичей остались без крова. Недовольство зрело среди московского народа. Нагие пустили слухи, что Годуновы виновны и в убийстве царевича и в поджоге столицы. Слухи эти быстро разошлись по всей России и проникли за рубежи.
– А что же государевы чиновные люди не помешали тому? – с негодованием спросил слегка захмелевший Авраамий.
– Государевы-то люди те делы спешно расследовали и о пожарах справлялись, – отвечал монашек.
По словам Христофора уже в конце мая боярский суд произвёл допрос десятков боярских холопов, на кого пало подозрение в поджогах. Били кнутом, поднимали на дыбе, огнём пытали. Нашли смутьянов. Московский банщик Лёвка с другими ворами на допросе под пыткой показали, что подкуплены были Офонасием Нагим. «Де прислал к ним Офонасей Нагой людей своих – Иванка Михайлова со товарищи, велел им накупать (подкупать – Д. А.) многих зажигальщиков, а зажигати им велел московский посад во многих местах… и по иным по многим городам Офонасей Нагой разослал людей своих, а велел им зажигальщиков накупать городы и посады зажигать».
–
Христофор молча согласно кивнул головой.
– А с этими татями что ж, с углицкими? Нешто Годунов и Дума спустили сим? – произнёс и поинтересовался ключник.
– Как же спустили! Июня второго дни в Кремле съехали ся на собор высшие духовные чины. Дьяк Щелкалов и огласи им полный список «угличского обыска». Во всех делех, касаемых царской семьи, в углическом деле святая Церьковь наша – высший судия. Сам святейший патриарх Иов черту подвёл, – без интереса отвечал монашек.
– Немного наслышан аз о том обыске. Да не всё из слышанного уразумел, – произнёс в раздумье Авраамий. – Поведай мне, брате, всё сполна, что ведаеши.
Христофор, сделал глоток вина, причмокнул и взялся в подробностях излагать суть дела. Авраамий молча в глубоком внимании слушал. Монах рассказывал, как устами патриарха Иова Церковная иерархия – «отцы и священство» выразили полное согласие с
На основании патриаршего приговора царь Феодор Иоаннович приказал схватить и поковать Нагих и угличан, «которые в деле объявились», и доставить их в Москву. Василий Шуйский и его люди предоставили собору отчёт, и с тем закрыли следствие. По приказу государя Феодора Иоанновича вдовая царица Мария была пострижена в монахини и отослали ея «в место пусто» – на Белозеро. Её братьев (кроме пропавшего без вести Афанасия) в железах заточили в тюрьму. Многих их холопов предали казни чрез повешенье. Сотни угличан, что повинны были в убийствах безвинных, сослали в Сибирь. Казнили и большой сполошный колокол Углича. Урезали «ухо» колокольное и в таком виде отослали в след угличским бунтарям и убивцам.
– Не оставляет меня, брате, мысль о покойном царевиче. Ужели в смерти его не повинен никто? – вновь задумчиво спросил ключник.
– Что молвити зде? Время откроет тайну сию. Но, верно скажу, Авраамие,
– Про болесть эту наслышан. Сам знаешь брат, как наши старцы таких болящих отчитывают, да потом и причащают. Но то временное исцеление, потому как внове немочь эта к человеку возвращается. Ибо так нечистый дух человека погубить стремится. Только молитва праведника и спасает. Но молви далее, брате, – отвечал Авраамий.
Помолчав и, словно опустив покров мистической таинственности, Христофор стал вещать, де
– Ох, что-то
– Еже ли тако и было все, то прия и понесе сын царский грехи народа русского и родителей своих. Но так ли сталося?! – перекрестившись молвил Христофор.
Наступило непродолжительное молчание. Оба монаха внимательно посмотрели в глаза друг другу и выпили вина.
– А почему молвил ты, Христофоре, странные таковы словеса, де
– Се есть совсем странное дело и не уразумею того, брате, – перейдя на шёпот, сказал Христофор.
– Кого ж увидал в соборе Клешнин? Нешто совершён подлог? – краснея ланитами, шёпотом спросил Авраамий.
– Не ведаю того, брате – сипя голоском, и накладывая на себя крестное знамение, отвечал Христофор. – Но знаю ещё одно. То духовник мой – старец Косьма открыл мне днесь. Де, как узнал он об углическом деле, то встал на неусыпную молитву в пещере своей, пока не откроет ему Господь, тайну свершившегося. И по неусыпной молитве той открыл ему Бог, что
– Господи, помилуй нас грешных, – тихо молвил Авраамий. – Ужели жив царственный отрок Димитрий. А кого ж убили тогда? Чье тело обретено в Спасском соборе? – спросил ключник.
– Есть несколько таковых углицких, что тайно сказывают, де на посаде во Угличе двор посацких людей Турениных. Вдовой жёнки Ефросиньи Турениной сынок Истома, приведён был к царевичу и дружен с им. Тогда маия 15-го дня играли оне – Истома и другие отроки на заднем дворе с царевичем. Де
– Господи, чему верить то, брате-Христофоре? – спросил Авраамий.
– Мыслю аз, скорее последнее верно, – закончил Христофор и надолго замолчал.
– Странное и страшное глаголеши, брат мой, – в раздумье произнёс Авраамий. – Но сужу тако, что если кто и имел злой умысел на смерть царевича, то не сам Годунов. Есть и другие, кто хотел бы той смерти. А кто? Пока не скажу. Не буду гневить Господа своими словесы́. Время покажет. Расскажи ка мне лутче, что о Годунове на Москве бают после того как отбились от крымской рати. Ведь он полками заправлял и был первым воеводой.
– Уж не знаю, какой воевода из Годунова, только служилые люди бают, де он «во бранех же неискусен бысть», «оруженосию не искусен». Только слава вся, яко по беде крымских ратей досталáся ему. На пиру в Грановитой палате царь Феодор Иоаннович снял с собя золотую гривну (цепь) и надел на выю свому шурину. Получил подарки Годунов – шубу с царского плеча, да золотой кубок, что ещё на поле Куликовом в шатре царя Мамая обрели. Да северными землями государь его наделил, – с неохотой и усталостью отмолвил монах.
– Да, возвысил государь наш шурина своего. Хоть и побивает иногда посохом, но доверяет ему. А всё потому, что любит он царицу-государыню Ирину. Не в пример отцу его – Грозному царю, что по очереди семерых жён имел, а любил ли? А душа сына его – царя нашего Феодора открыта, широка и любит он народ свой, – сказал Авраамий.
– Мыслю, брате, покойный царь Иоанн Васильевич любил только первую супругу свою – Анастасию. А она – родная сестра покойных бояр Никиты да Данилы Романовых Юрьевых. А сыновья Никиты – племянники покойной царицы Анастасии – Фёдор, Александр, Михаил, Иван, да Василий Никитичи Романовы, – двоюродные братья государя Феодора Иоанновича. Они-то сейчас и в Думе заправляют и пока в крепкой дружбе с Годуновыми. И случись что с государем, при неимении наследника, они – первые восприемники царской власти и престола, а
– То-то и оно! Уж Годунов здесь и при всех своих заслугах и чинах не при делах останéтся. Ох и правда, быть смуте, – проронил Авраамий.
– Потому-то всё греческое и иное православное священство со своими иерархами на Москве, в Литве, и даже в Цареграде покою не знает. Всё выспрашивают греки, что да как случися с царевиче
– Всё корнями своими уходит в избрание нашего патриарха Московского Иова. А там
Февральским вечером 190…не столь важно, какого года, извозчик остановил санный возок на Сухаревской площади близ подъезда здания известного как Странноприимный дом. Из возка вышел одетый в тёплое пальто с каракулевым воротником, в шапке типа «пирожок» солидный и широкоплечий господин, который расплатился с извозчиком и направился к подъезду указанного здания. На площади было уже по вечернему тихо. Разошлись торговцы и покупатели, что здесь днем шумели, предлагали товар, выбирали, приценивались. Разбрелись с окончанием Всенощной прихожане церкви Троицы в Листах. Быстро темнело, и лишь окна Странноприимного дома графа Н. П. Шереметева ярко светились: больные, и обитатели богадельни готовились к ужину и вечернему обходу врачей. Любой, проходящий мимо знал, что в правом крыле дома, выстроенного на рубеже XVIII–XIX веков, находится больница, в левом – богадельня, ну, а центральная часть – Храм Живоначальной Троицы – домовый храм Странноприимного дома. Многие москвичи помнили и то, что Дом этот начал строиться в 1792 году, еще при жизни известной крепостной актрисы Шереметевых – Прасковьи Ивановны Ковалевой-Жемчуговой, которая всячески поддерживала графа Николая Петровича в его желании организовать подобное благотворительное учреждение. А ставши графиней Шереметевой настояла Прасковья на том, чтобы в организацию жизни и деятельности Дома был внесен отдельный пункт – «невестинские жребии» для бесприданниц. До открытия Дома в 1810 году не дожили ни граф, ни графиня, но Странноприимный дом стал «семейным» делом Шереметевых, и возглавлял его отныне старший в роду. С 1860-х годов этим человеком стал граф Сергей Дмитриевич Шереметев. В этот зимний вечер у него здесь была назначена встреча.
Широкоплечий господин вошёл в вестибюль Странноприимного дома, внеся с собой свежесть морозного вечера и уличный холод. Пожилой швейцар в бакенбардах, раскрывший двери перед ним склонился, приветствуя его. Сергей Дмитриевич, а это был он, с улыбкой отвечал швейцару, как доброму старому знакомому и, сняв шапку, обнажив при этом высокий благородный лоб, а затем, сняв и пальто, передал их на руки швейцару. Подойдя к зеркалу, Сергей Дмитриевич небольшой расчёской аккуратно поправил свою седую клинообразную бородку и усы, подтянул галстук и осмотрел себя. Встречать графа вышел старший доктор Шереметевской больницы (так в Москве стали называть больничное отделение Странноприимного дома). То был высокий, худощавый человек в белом халате, наброшенном поверх жилетки. Он провел графа в свой кабинет, на дверях которого красовалась табличка: «Д-р С. М. Клейнер». Предложив графу удобное кожаное кресло, старший доктор начал разговор:
– Ваше сиятельство, не угодно ли пройти в «докторский флигель». Жена будет очень рада видеть Вас, поужинаем…
– Благодарю Вас, Сергей Михайлович, но лучше останемся здесь, не будем беспокоить Ваше семейство, я задержу Вас ненадолго, только задам несколько вопросов…
– Готов ответить на любой из них… Да ведь есть и письменный отчет по больнице…
– Ваш отчет, доктор, я внимательно читал. Вопросов по нему и претензий к Вам у меня нет. Мне нужны Ваши профессиональные знания.
– Сергей Дмитриевич, не заболели ли Вы, сохрани Бог! Может быть – консилиум…
– Экий Вы беспокойный, доктор, речь пойдет не обо мне… А скажите-ка: может ли 7-летний ребенок, больной эпилепсией, быть мальчиком блестящим, многообещающим, и, к тому же, физически сильным?
– Это о каком же ребенке идет речь? А, понимаю, понимаю… Это герой Ваш, царевич Димитрий! Так я скажу Вам, граф, что всегда удивлялся, когда читал о самоубийстве маленького эпилептика. Это исключено! Семилетний ребенок не может биться с такой силой.
– Но уважаемый Сергей Михайлович, припадки у мальчика повторялись довольно часто, если верить написанному в следственном деле, – с сомнением в голосе произнёс Шереметев. – Знаете, доктор, столько времени эта «болезнь» царевича вводила в заблуждение историков. Особенно после публикации Следственного дела, в котором было зафиксировано, что царевич «ел руки» у дочери Андрея Нагого, – вздохнув, произнёс Шереметев.
– Увольте, ваше сиятельство, что это за припадок, выражающийся в потугах кусать чужие руки? Как врач, я полностью отвергаю такую возможность!
– Доктор, не надо забывать то обстоятельство, что царевич был сыном царя Иоанна. Почему бы ему в гневе и не кусаться, как это бывает у мальчишек во время драки? Запальчивым был Расстрига!
– Граф, с медицинской точки зрения лица, у которых повторяются припадки, ненормальны и в физическом, и в психическом отношении. Выражение лица их делается тупым, умственные способности и память слабеют, характер делается мрачным, беспокойным и раздражительным, – стал уверять доктор.
– Значит, скорее всего, никакой эпилепсии и не было…? – с надеждой спросил Шереметев, – тогда ещё вопрос, доктор. Если ребенка «бьет» жестокий эпилептический припадок, могут ли удержаться в его руке какие-нибудь, зажатые там предметы?
– Ни в коем случае! Пальцы во время припадка разгибаются!
– Значит и орехи подложили позднее… – слегка кивая головой, с пониманием сделал вывод Сергей Дмитриевич.
– Ваше сиятельство, Вы говорите загадками… – улыбаясь, промолвил доктор.
– Простите меня, Сергей Михайлович… Вспомнилось, что, когда в Москву, по приказанию Шуйского из Углича привезли тело якобы убиенного царевича и поставили в Архангельском соборе открытым, все увидели, что в кулачке у ребенка зажаты орехи.
– Сергей Дмитриевич, позвольте спросить, ведь дело было днем, когда же смогли подложить, подменить? – заинтересовался доктор.
– А кто сказал про день? Все могло произойти на заре, а когда подняли крик, ребенок, похожий на царевича, уже лежал на дворе.
– А игра в «тычок»? – вновь спросил доктор.
– Играл-то настоящий царевич, для этого игра и была придумана: нужны были свидетели-дети.
– Так, если убит не царевич, то кто же тогда причислен к лику Святых?
–
– Ох, Ваше сиятельство, разговор с Вами настолько интересен, что забываешь о времени! – оживился доктор. – Но, позвольте, вопрос… Ведь я, как и большинство других россиян, основные сведения о Смутном времени почерпнул из пушкинского «Бориса Годунова»… Кем был на самом деле Пимен, тот, кто первым произнес фамилию Отрепьева?
– Отвечу кратко: то – бывший боярин, князь Петр Иванович Татев. Он стал монахом, вернувшись из литовского плена. После гибели Расстриги его судили и, скорее всего, сослали на Енисей. Однако, время позднее, Вас ждет семья, да и мне пора, – произнёс, поднимаясь из кресла Шереметев.
Церковный вопрос занимал особое место в правительстве царя Фёдора Ивановича. Митрополита Дионисия – сторонника бояр Шуйских – свели с митрополичьей кафедры, его место занял Иов, ставленник Годунова. Тут царь и правительство вплотную занялись решением проблемы, которую замышляли решить ещё со времени венчания на царство Ивана IV. Избрание патриарха Русской Церкви было необходимым и очень важным общественно-политическим и церковным событием. Венчание царским венцом и наречение титулом царя считалось неполноценным в глазах иных иерархов и государей, если это таинство совершал митрополит. По традициям Ромейской империи кесаря-автократора должен был венчать сам патриарх Константинопольский. Кроме того, сан митрополита не соответствовал сложившимся представлениям о достоинстве, которое имело Москва – Третий Рим. По традиции считалось, что Вселенскую Христианскую Церковь до раскола XI века возглавляли пять Вселенских патриархов: Иерусалимский, Антиохийский, Александрийский, Константинопольский и Римский. Но поскольку, по представлениям ортодоксальных христиан, Римские патриархи (папы) впали в ересь латинства в IX–XI веках, то место римского патриарха оставалось по сути вакантным. И потому следовало Поместным собором Русской Церкви избрать патриарха Третьего Рима (вместо падших патриархов Рима первого). В Москву с этой целью был приглашён и приехал патриарх (Нового Рима) Константинопольский Иеремия. Поместный собор Русской Церкви, царь Фёдор и Борис Годунов добились от него согласия рукоположить в патриархи Московского митрополита Иова. Немало усилий приложил к этому ведущий
У царя Фёдора, несмотря на зрелый возраст, не было наследника. Все восточные иерархи давно и усердно молились о чадородии царицы Ирины. Патриарх Иеремия осенял ея большим крестом со словами: «Радуйся, благоверная и боголюбезная в царицах Ирина Востока, Запада и всея Руси, украшение северных стран и утверждение веры православной. Господь Всемогущий, иссекший в утоление жажды воду из камени, да дарует тебе благословенный плод чрева с излиянием своей благодати».
Она же пред всем освященным собором произнесла со слезами знаменательные слова: «О великий Господин, святейший Иеремия Вселенский отец отцов, и ты святейший Иов, патриарх Московский и всея Руси, и вы все, преосвященные митрополиты, архиепископы и освященный собор, Бога всемогущего блаженные служители, сподобившиеся большой милости и благодати у Господа и его Пречистой Матери и всех святых, от века угодивших Богу,… молю вас и заклинаю, из глубины души моей и со стенанием сокрушенного сердца – всеми силами усердно молите Господа за великого государя и за меня меньшую из дочерей ваших, дабы благоприятно внял молитву вашу и даровал нам чадородие и благословенного наследника сего великого царства Владимирского и Московского и всея России».
Всё это происходило в 1588 году, вскоре после разгрома Шуйских и удаления митрополита Дионисия. Тогда же остался в России архиепископ Арсений Елассонский, «что из славной земли Греческой, где мудрецов слава и витий украшение, у подошвы Олимпа западного». Именно Арсений поддерживал непрерывную связь России с православным Востоком.
В начале 1590 года Александрийским патриархом стал Мелетий Пигас. Всё дело о новом Московском патриаршестве было передано перед тем его рассмотрению. Своим ясным умом патриарх Мелетий понимал, кому и для чего было нужно Московское патриаршество. Он не был искренен в своих чувствах и не до конца разделял чаяния русских политиков и иерархов Русской Церкви в этом вопросе. С ним солидарны были сопровождавшие в Россию патриарха Иеремию его племянник протоканонарх Димитрий, афинские иерархи Георгий Логофет и Николай Аристотель. Все эти лица, проживавшие в Москве вместе с приезжим патриархом на подворье Рязанского епископа, вели непосредственные сношения с Борисом Годуновым и
Не мог мудрый Мелетий не удовлетворить желания царя Фёдора и русского духовенства относительно патриаршества, ради необходимости сохранить с Россией добрые связи.
«Восточная Церковь и четыре Патриархаты Православныя не имеют другого покровителя, кроме твоей царственности, – писал патриарх Мелетий царю Фёдору. – Ты для них как бы второй Великий Константин!».
Поделиться книгой: