Царь Димитрий. Загадки и тайны Смутного времени

В 1586 году от Рождества Христова умер давний враг России Польско-Литовский король Стефан Баторий. В польско-литовском сейме[1] воцарилась смута, так как католическое духовенство, шляхта и магнаты не смогли сразу договориться о достойном претенденте на трон. В Речи Посполитой началось междукоролевье. В 1587 году в сейме сторонниками сильной русско-литовской партии был поднят вопрос о государственной унии Речи Посполитой с Россией. Малолетний царевич Димитрий Иоаннович был выдвинут претендентом на польско-литовский престол[2]. Но древний род князей Шуйских, даже более знатный, чем род московских князей из династии князя Даниила Московского, также предложил своего кандидата в короли Речи Посполитой. Уверенно и смело повели себя князья Шуйские тогда на Москве. Не в первый раз Шуйские возглавили княжеско-боярскую оппозицию верховной власти в России. Но хорошо помнили бояре и княжата кровавые годы царской опричнины и страшно боялись её повторения.

«Привела ли опричнина к серьёзным изменениям в социально-политической жизни Московского государства? Нет. Система чрезвычайных мер, вызванных противоборством царя и высших родов титулованной аристократии, разожжённая нуждами войны, она проводилась в жизнь непродуманно, драконовскими способами. Большой кровью приправленная, на ходу перекраиваемая, опричная реформа была попыткой переделать многое; отступив от первоначальных своих замыслов сначала в 1570-м, затем в 1571-м, а окончательно в 1572 году, Иван Васильевич кое-что сохранил за собой; это „кое-что“ продержалось до середины 1580-х. И даже укрепление единодержавия и самовластия царского, достигнутое в результате опричнины, не столь уж очевидны. Личная власть Ивана Грозного – да, укрепилась несомненно, если сравнивать с 40 – 50-ми годами. Но увеличилось ли поле власти для его преемников на русском престоле? Прямых доказательств этому не видно» – пишет по этому поводу историк Д. М. Володихин[3].

Вероятно потому, и «почил в Бозе» первый русский царь Иоанн IV, прозванный Грозным, «не своею смертию» на пятьдесят четвёртом году жизни. «18 марта 1584 года царь Иван IV Грозный умер. В свои неполные 54 года этот человек, несомненно одаренный, жестокий и маниакально подозрительный, выглядел глубоким стариком, развалиной. Сказались долгие годы борьбы, страха, расправ и покаяний, пьяных оргий. Ночные страхи и кошмары, болезни и переживания довели его до крайности – все тело распухло, глаза слезились, руки тряслись. Люди, окружавшие трон, трепетали перед ним, но плели интриги; поговаривали, что они-то, и помогли ему уйти в мир иной – подложили в пищу отраву», – утверждают историки А. Н. Сахаров и В. И. Буганов[4].

Однако то, что пятидесятилетний царь «выглядел глубоким стариком, развалиной», ни коим образом не является следствием, того, что «сказались долгие годы борьбы, страха, расправ и покаяний, пьяных оргий». Уважаемые авторы, вероятно, без умысла, но передёргивают логику событий, связанных со смертью первого русского царя. А логический ход событий свидетельствует, что «все тело царя распухло, глаза слезились, руки тряслись», вероятно, потому, что он был отравлен. И действительно одно из последних вскрытий гробницы Иоанна Грозного и взятие пробы состава костной ткани подтверждает, что царь был отравлен медленно действующим ядом – вероятно мышьяком или ядом, составленным на его основе. Такой же участи удостоился и его сын Иоанн Иоаннович, смерть которого впоследствии большинство отечественных и зарубежных историков трактовало, как сыноубийство в приступе ярости.

Смиренный и богомольный царь Феодор Иоаннович временно устраивал могучую боярско-княжескую элиту, ибо старался примирить овец с волками и шёл на уступки знатным родам. Но не иначе, как с 1587 года в Москве зрел заговор, возглавляемый князьями Шуйскими, Голицыными, Мстиславскими, Куракиными и иже с ними. Заговор был направлен на устранение нового претендента на престол – отрока-царевича Димитрия Иоаннович и его окружения. Жестокая борьба за власть развернулась и близ царского престола.

Глава московского правительства хитрый и осторожный Борис Годунов, пользуясь поддержкой царя Фёдора, решительно расправился со своими соперниками – Шуйскими. Большинство из них оказалось в ссылке. Один из лидеров заговора – самый выдающийся, руководитель героической обороны Пскова 1581 года от войск Стефана Батория, князь И. П. Шуйский в той ссылке был умерщвлен. Сторонника Шуйских, митрополита Дионисия, свели с митрополичьей кафедры. Его место занял Иов, ставленник Годунова. Однако, опасность царевичу, жившему с матерью Марией Нагой и всем её небольшим двором в удельном Угличе, не убавилась. На свободе у кормила государственного правления оставались многочисленные, неявные и тайные сторонники или единомышленники Шуйских – представители боярско-княжеской элиты.

Тем временем на польско-литовский престол был избран враг православия и России Сигизмунд – принц крови королевского дома Швеции. Однако, прорусская партия Белой и Малой Руси, противившаяся избранию Сигизмунда, явно оказалась сильной. Литовско-русская шляхта Великой Литвы и Волыни стала оппозицией новому королю. Никакие уговоры, обращённые к прорусской партии в сейме, де «царевич ещё млад», не помогли противникам государственной унии с Россией. Взоры многих видных политических деятелей, предводителей шляхетства, военачальников, магнатов в Литве, в Киеве, в среде Запорожского казачества, среди представителей греческого духовенства, бежавших от османского ига в Речь Посполитую, были обращены на маленького царевича Димитрия.

А между тем в 1590 году обострились отношения английской короны с правительством царя Фёдора. Это заставило царя и Годунова вести активные переговоры с Литвой. Правительства Великого княжества Литовского и России обменялись верительными грамотами. Какие-то тайные переговоры в Вильно вёл от имени царя Фёдора царский гонец Андрей Иванов. В марте 1591 года в Литву отъехало посольство во главе с боярином Михаилом Глебовичем Салтыковым (Кривым). О чём вело переговоры это посольство можно только догадываться. Одно ясно: в Великой Литве хотели достойного преемника на престол Речи Посполитой. Не исключено, что разговор шёл лишь о преемнике на стол Великих князей Литовских! Многие литовские князья чаяли видеть независимым от Польши православное Великое княжество Литовско-Русское, во главе с православным государем.

Вскоре из Нижегородской ссылки возвращён был князь Богдан Яковлевич Бельский. Был в своё время этот Бельский любимцем Ивана Грозного, истовым опричником. В год смерти Грозного царя (1583) недовольный тем, что ему было отказано быть в свите при царе Федоре, он явился в Кремль во главе своих вооруженных холопов и сторонников с требованием привести к власти младшего сына покойного царя – малолетнего царевича Дмитрия, рожденного от Марии Нагой. Боярская дума не пошла ему на встречу и подняла против Бельского столичные низы. В столице ударили в набат – москвичи, дети боярские из южных уездов, приехавшие на службу, со всех сторон бросились к Кремлю. По словам летописца тогда: «Весь народ восколебался». Восставшие собирались «выбить ворота (в Кремле) вон». Из Фроловских (Спасских) ворот выехали бояре и дьяки. Их встретили криками: «Выдайте нам Богдана Бельского! Он хочет извести царский корень и боярские роды». Бельский, видя безвыходность своего положения, велел своими людям сложить оружие. Вот тогда он был взят под стражу и сослан в Нижний Новгород.

* * *

В мае 190… года набережная Фонтанки, ярко освещенная газовыми фонарями, была заполнена отъезжающими каретами. В Фонтанном доме графа Сергея Дмитриевича Шереметева собирались любители и знатоки истории с тем, чтобы обсудить его очередную исследовательскую работу. До слуха прохожих доносились обрывки разговоров участников обсуждения, усаживающихся в кареты:

– Наскоки дилетанта на русскую историю…

– Что-то новое в изучении Смуты…

– Ему позволено из истории сделать приключенческий роман…

– Метод исследования интересный…

– Но ведь документы-то подлинные…

– Ересью попахивает…

Виновник этих разговоров – широкоплечий, дородный мужчина лет шестидесяти, с высоким благородным лбом и седой бородкой, провожая гостей, стоял в вестибюле дома, пожимая руки уходившим. Вот, кажется, и все разъехались… Но нет, в той части вестибюля, которая тонула в полумраке, стояла женщина, будто терпеливо дожидаясь, когда у хозяина дома появится возможность обратить на неё внимание.

– Простите меня, Ваше сиятельство, но я решилась побеспокоить Вас… – вежливо и с просьбой в голосе промолвила дама.

– Слушаю Вас, сударыня…

– Я с огромным интересом выслушала Ваш доклад. Скажу больше, я полностью разделяю Ваш взгляд на события, но хотелось бы уточнить детали, – заинтересованно произнесла женщина.

– Что ж, пройдемте в кабинет, там будет удобнее вести мотивированный разговор, – ответил Шереметев, указуя движением руки на лестницу, ведущую на второй этаж.

Собеседники двинулись наверх, обсуждая что-то по пути. Уже в кабинете граф предложил собеседнице кресло и сел сам за свой письменный стол.

– Скажите, граф, что Вы имели ввиду, говоря о значении личных влияний на события? – неторопливо и явно обдумывая свой вопрос, произнесла дама.

– Да, вопреки известной теории, все зависит от «человеческих связей». Представьте, 1580 год. Одновременно происходит женитьба царевича Феодора на Ирине Годуновой и Ивана IV на Марии Нагой. На свадьбе разгорается местнический спор, перерастающий в свару – Годуновых и Нагих. Эти яростные противоречия помешают сближению двух родов, сыгравших столь заметную роль в последующих событиях, – неожиданно открыто и сразу переходя к теме, отвечал Шереметев.

– Граф, хотя я и не первый год интересуюсь историей, все-таки мало знаю о роде Нагих. Мне кажется он довольно «бледным» на фоне Шуйских, Бельских, Романовых, – высказалась собеседница.

– В этом Вы не правы… Самый старший брат царицы Марии – Афанасий, кстати вместе с Никитой Романовым вел переговоры с польским послом Зборажским в 1581 году, а в это же время в Польше находилось наше посольство в лице князя Дмитрия Елецкого и Романа Олферьева, который был свойственником Нагих, – подметил Сергей Дмитриевич.

– Значит, Нагие всегда были в милости?

– Ни в коей мере! Достаточно вспомнить ссору Ивана IV со старшим сыном. Годунов вступился тогда за царевича. Ему тоже «досталось» от царя так, что пришлось обращаться к врачу. В это время Афанасий и Федор Нагие распространяли слухи, что раны Годунова слишком опасны. Дошло до царя. Он уличил Нагих в обмане. Федор понес наказание, – подчеркнул Шереметев.

– Граф, еще вопрос… Когда же все-таки завязался первый узелок загадочного дела? – с ещё большим интересом спросила дама.

– В 1583 году, когда всплыл вопрос о наследстве Стефана Батория, сложный и жгучий вопрос, уже не раз служивший яблоком раздора между сеймами Польским и Литовским… Наличие в Литве и на Волыни партий, желавших русского царевича, побуждает с особым вниманием следить за сношением Литвы и Московского государства, – абсолютно уверенно констатировал граф.

– А какое значение в данном вопросе сыграла смерть Ивана Грозного? – спросила дама.

– О, она возбудила надежды, приблизила события, ускоряющие развязку… В это время нельзя не усмотреть, как постепенно завязывались отношения и закреплялась связь между единомышленниками с обеих сторон русско-литовского рубежа… Сколько было случаев вести подпольную борьбу, сближаться и подготовлять назревающие события… И все эти столкновения различных интересов и партий, различных семейных и политических групп, постепенно подготовляли двойственную игру, плодом которой явилось появление загадочной личности, смутившей современников и потомков, – с улыбкой и вдохновением в глазах разъяснил Сергей Дмитриевич.

– Граф, то, что Вы говорите – поразительно… Позвольте мне иногда досаждать Вам своим обществом и вопросами? – попросила дама.

– Буду рад, сударыня…

* * *

Холодный и дождливый майский день 1591 года по Р. Х. лишь изредка озарялся проблесками солнца, разрывами небесной голубизны, затянутой темно-синими и серыми лоскутами тяжёлых облаков. Северо-западный ветер гнал нахмуренные облака куда-то на юго-восток. Казалось, что вот-вот и пойдёт снег. А в настоятельских рубленых покоях Сергиевой обители было почти по-зимнему хорошо натоплено, а потому уютно и спокойно. Ярко горели свечи в поставцах и лампады, озаряя большое и свободное помещение. Изразцы печей излучали тепло.

В большой трапезной палате шёл негромкий, но явно тревожный разговор четырёх монахов. Двери были плотно затворены, и их никто не слышал. Двое сидели у большого трапезного стола. Один из них – дородный, седовласый и широкий в плечах, восседал во главе стола на малом возвышении с посохом в деснице. То был сам наместник обители Киприан. Второй, круглолицый, деловой и молодцеватый, сидевший одесную игумена на скамье, был монастырский келарь – отец Евстафий. За спиной келаря, почтительно склонив голову с пером, заложенным за ухо, стоял худой монастырский ключник и писарь – Авраамий. Вострый, долгий нос, высокий лоб, частично спрятанный под монашеским клобуком, твердо сложенные уста, а главное живые, серые глаза ключника свидетельствовали о его уме, сообразительности, настойчивости и предприимчивости. Четвёртый из присутствующих, худой монашек невысокого роста, с выразительными голубыми глазами и налётом детской наивности на малом личике, торопливо рассказывал, отвечал на вопросы отца-игумена, а порой и отца-келаря, коему по повелительному взгляду настоятеля также разрешено было опрашивать худого монашка. Этого инока звали Христофором.

– Яко же вдовая-то царица Мария не досмотрела? – покачивая лобастой породистой главой, с удивлением спросил отец-наместник.

– По полудню того злосчастного дни государыня-царица со братьями своими Андреем, да Григорием Нагими трапезовать сели. А сыночка – царевича Димитрия пусти погулять и ся потешить с четырмя сверстниками ево, – вкрадчиво, негромким, неровным, но певучим голоском ответствовал Христофор. – Играша ся отроки те на малом заднем дворике – в уголку, межу палатою дворцовою и стеною кремлёвскою. А за ими-т мамка Василиса Волохова приглядываша, да две другие няньки. Обед-то токо и начнися, как во дворе кто-то громко возопие: «Погибе! Погибе!».

Вдова-царица побеги вниз. Тамо и обретша сына, в крови лежаща. Сына единственна и уже мертва суща. От горя обезумевши, кинула ся она избивати мамку-Василису. Де не уберегла царского сына, де казнить велит Василису. Баяли, де била ея поленом по главе, приговариваша: «Казню тя и сына твово Осипа, что зарезал, сына мово Димитрия!» Избив мамку, в сердцах повеле звонити в колоколы, да сзывать народ. Набатом тем и подня ся весь град Углич!

– А что ж братья-то царицыны Нагие? – вопрошая взглядом разрешения спросить наместника, проронил отец-келарь.

Отец Киприан, с тихой молитвой на устах, накладывая крестное знамение, одобрительно кивнул седой головой, покрытой лёгкой камилавкой.

– Как началси тот сполох, братья вдовы-царицы Андрей, да Григорий вниз сошли. А третий-то брат царицын Михаил Нагой «прискочил на государев двор пьян на коне». Зело пиян, – сказывал инок. – Притече тысячи народу на государев двор да все с дрекольем, да с кистени, да с цепы, да с секиры. А след прибеги верхи дьяк углицкий Михаил Битяговский. А народ-то оружьем потрясаша, вопие во всё горло: «Избием Волоховых! В распыл их!»

– И што же дьяк – государев чиновный человек, да не призвал к порядку?! – с долей негодования изрёк наместник.

Инок послушно склонил голову и отвечал, что дьяк не зная, что створилося, по первой взбежал в верхние покои царских палат. Ибо подумал, что взмястилась углицкая чернь, и угрожает побить Нагих и взять царицу и царевича в залог. А «чаял того, что царевич вверху». Не нашед царевича и матери ево, бросился в кремлёвский Спасов храм. Да пробег мимо толпы и покойного отрока, не узнав о смерти ево. Да взбеги он на колокольню. Там стал ломится в звонницу и требовал, чтоб «престали звонити в колоколы». Но звонарь «ся запер и в колокольню его не пустил».

– А што ж люд углицкий, не унялся таки? – вновь спросил отец-келарь.

Христофор отвечал, что как толико дьяк Битяговский явился пред народом и узнал, что за беда приключилася, то поначалу прикрикнул на толпу, а затем принялся уговаривать Михайлу Нагого, «чтобы он Михайла, унел шум и дурна которого не зделал».

Из рассказа Христофора следовало, что появление Битяговского в тот час спасло Волоховых. Как потом показали служители Дьячей избы, Никита Качалов вступился за Осипа Волохова, «учал говорить, чтоб его шурина не убили». Тот вступился за шурина, когда на государевом дворе ещё распоряжался Битяговский. Но негодующий народ в страстях, а возможно и при подговорах Нагих убил Качалова. По привычке молодой Качалов уповал на помощь авторитетного и сильного дьяка, что приходился ему дядей. Осип же Волохов воспользовался минутой, когда разъярённая толпа убивала Никиту. Он сбежал, как иуда, оставил заступника своего и укрылся на подворье Битяговских.

– Дозволь, отче, испросити, инока? – вкрадчиво, но неожиданно, для наместника и келаря вдруг произнёс ключник Авраамий.

Отец-наместник, одобрительно кивнув, огладил бороду и внимательно посмотрел на ключника.

– Отчего глаголеши, Христофоре, де Нагие подбивали народ к убийству Волоховых и Качалова? – задумчиво спросил Авраамий.

Христофор немного поразмыслил, помолчал и стал осторожно, подбирая слова, рассказывать о том, что отношения государева дьяка с братьями вдовой царицы были испорчены уже с первых дней приезда во Углич. (Хозяева Угличского удела, «подаренного» царём-государем Всея Росии Феодором Иоанновичем вдове-царице Марии и её сыну-наследнику, изначально утратили право распоряжаться доходами со своего княжества и получали деньги «на обиход» из царской казны. Уж три десятилетия, а то и боле миновало, с тех пор, как позабыли в Русском государстве про уделы!

Назначенное Боярскою Думой и царём содержание казалось вдове-царице, и особенно её братьям мизерным, недостойным последней жены и наследника – сына государя Иоанна Васильевича Грозного. Зависимость от государева дьяка была для них унизительна. Дядя царевича, Михаил Нагой, постоянно «прашивал сверх государева указу денег ис казны». Битяговский же «ему отказывал». То и послужило причиною постоянных ссор и брани. А последняя стычка меж государевым дьяком и дядей царевича произошла утром 15 апреля.

Сначала с помощью Качалова, Битяговский и прискакавшие за ним слуги, помешали расправе с Волоховым. Избитая в кровь, но оставленная живой Василиса Волохова видела, как царица указала на Битяговских и «молвила миру: то де душегубцы царевича». Пьяный Михаил Нагой взялся выяснять отношения с дьяком. Тут на помощь Битяговским пришли их родственники и холопы. Однако угличане надавили на них. Дьяк и его люди вырвались из Кремля и заперлись в Дьячей избе. Но народ словно осатанел. Секирами толпа низвергла двери, расправилась с укрывшимися людьми и разгромила палаты. Следом смутьяны ринулись на подворье Битяговских. Дом и хозяйство дьяка были разграблены. Добрались до погребов. «Питие из погреба в бочках выпив, и бочки кололи». Жену убиенного дьяка, «ободрав, нагу и простоволосу поволокли с детишками в Кремль на государев двор». Туда же привели Осипа Волохова, найденного в доме Битяговских. Близ храма прибили и какую-то «юродивую жёнку», которая якобы указала убийцам, где царевич. Но на самом-то деле эта юродивая, верно, видала убийц, и то как убивали, потому ей и закрыли рот.

– А что ж священство углицкое? – с придыханием спросил отец-келарь.

– В тот день слышал аз грешный, что в Спасском храме в Углицком кремле литургию служили старцы из Кириллова-Белозерского монастыря. Уж по какому делу пришли оне во Углич, того не ведаю. Ведаю токмо, что утресь на литургии той был и царевич Димитрий. А страцы кирилловския причасти и благословиша царственного отрока. Како же сослужиша обедню, так старцев тех и след простыл, ушли восвояси.

Углицкий же архимандрит владыко Феодорит и отец-игумен Савватий служиша обедню в монастырском храме. В тоей обители предградной и аз грешный обреталси, и на литургии в час тот в молитве пребывал. Како заслышала братия набат, то довела до владыки, – рассказывал инок.

По словам Христофора архимандрит и игумен сразу отправили в город своих слуг. Те, возвратились вскоре и доложили, что «слышели от посацких людей и от посошных, что будто се царевича Дмитрея убили, а тового не ведомо, хто ево убил». Обедню тем временем уже сослужили. Вслед за слугами в монастырь прибежал кутейщик и именем царицы велел старцам ехать в Кремль. Те велели заложить возок и скоро отбыли. Как раз в разгар общего смятения и явились на государевом дворе владыка углицкий и отец-игумен.

– За ними прибег туда и аз грешный, – молвил Христофор и замолчал.

– Не молчи, молви далее, – с нетерпением произнёс отец-наместник.

Христофор помедлил, словно раздумывая, что сказать, а затем снова продолжал. По его словам царица Мария и покойный царевич были уже в храме. Игумен же Савватий вошёл в Спасов храм, а владыко Феодорит стал увещевать народ. Марию Нагую игумен застал во храме возле сына: «ажно царевич лежит во Спасе зарезан, и царица сказала: зарезали-де царевича Микита Качалов, да Михайлов сын Битяговского Данило, да Осип Волохов». Появление монашества и священства на соборной площади Кремля временно приостановило самосуд. Разнузданная, хмельная толпа уже измывалась над дьячихой и собиралась убить ея. Но старцы «ухватили» Битяговскую с дочерьми и «отняли их и убити не дали». По словам инока, старцы и он сам видели в храме Осипа Волохова. Тот стоял неподалёку от покойного царевича «за столпом», весь израненный. Мать же его Василиса умоляла вдову-царицу «дати ей сыск праведной». Вдова-царица пыталась защитить Осипа, но не смогла. Едва старцы покинули храм, чернь схватила Волохова и вывела из храма на расправу.

Завершая тот трагический рассказ, Христофор добавил, что в тот кровавый день в Угличе погибло 15 человек. Покойников остервенелые убийцы бросили в ров у кремлёвской стены, где собаки слизывали с них остывающую кровь. К вечеру на третий день в город вступили правительственные войска. Похмелье прошло, и осквернившие себя кровью невинно убиенных, теперь поняли, что им придётся держать ответ за убийство первого в городе царского мужа, представлявшего в Угличе особу государя Всея Росии Феодора Иоанновича.

Драма, разыгравшаяся в Угличе 15 мая 1591 года от рождества Христова, стала угловым камнем («камнем, положенным во главу угла») определившим трагические события последующей четверти века, первой в России Гражданской войны, и всего, грядущего вслед тем событиям, столетия. В этой драме, словно в капле воды, вспыхнул и отразился грядущий водопад низвержения Российского государства с высот его былого величия, в коем оно пребывало в XVI веке.

* * *

В те дни второй половины мая 1591 года небольшой крытый возок, запряженный тройкой коней, спешно проехал по Сулоцкой дороге на Ярославль. Возок сопровождали восемь доспешных, вооружённых слуг. Правда, поверх кольчуг на них были вздеты кафтаны. Но за поясами были пистолеты и ногайские ножи в ножнах, и коней погоняли они добрыми плетьми.

Минуя Ярославль, эскорт тронулся на север в сторону Вологды мимо монастыря св. Павла Обнорского. В том монастыре лишь переночевали и поспешили далее. Вологду объехали стороной. А за Вологдой перед путешественниками открылось полноводное, вытянутое вдоль дороги Кубенское озеро. Мимо озера направили они свой путь западнее – в сторону Кириллова монастыря. В Кириллов монастырь прискакали к вечерней службе. Как только возок и охрана подъехали к монастырским воротам, те без вопросов и без разговоров были открыты сторожей, как будто в монастыре давно ожидали приезжих. В вечерних сумерках из возка вышло двое слуг, один из которых нёс на руках спящего отрока лет семи. Для отрока и трёх его ближних слуг была приготовлена в монастыре особая настоятельская келья, где хорошо была натоплена печь, и накрыт небольшой, но обильный по монастырским меркам стол, где хватало всякой снеди, кроме мяса, крепкого мёда и вина. Для вооружённых слуг, сопровождавших отрока была истоплена баня и также приготовлена добрая трапеза с пивом. Два дня высокородный отрок и его охрана пребывали в Кирилловом монастыре, ходили на службы, исповедовались, причащались. Три старца несколько раз подолгу беседовали со отроком, расспрашивали его о чём-то, наставляли. На третий день поутру старцы благословили приезжих и отпустили их в дальний путь. А путь этого эскорта лежал далее на север на Белое озеро.

Пришёл июнь, потеплело. Охрана ночевала у костров близ возка, в котором спал высокородный отрок. В Белозерск не заезжали, а в объезд холодного и синего Бело-озера пошли на Каргополь. Днём огромная озёрная чаша искрилась под лучами солнца мириадами световых потоков и слепила глаза. Где-то вдали рыбацкие челны, а то и торговые дощаники[5] под парусом бороздили бескрайний водный простор. Отрок, вылезая на передок, не отрываясь, смотрел на водную гладь, и что-то выспрашивал у слуг. Всё вызывало у мальчика восхищение. Но слуги, которых звали Юрьем Огурцом и Власием Меншиковым плохо знавшие эти места, отвечали неохотно, хотя и с уважением. Лишь Васька Недорез, который не раз бывал здесь и ехал всё время близ возка поддерживал разговор с мальчиком.

– Чем же рыбаки здесь рыбу ловят? – спрашивает отрок.

– Како и во Угличе на Волге, государь мой, – сетями, – отвечает Василий, – толико на Волге-реке сети с берега заводят, а туто ка – на езере с лодок, да с лодей, с кормы забрасывают и за собой на вёслах, аль на парусах тащат.

– Дивно сие! – восклицает мальчик.

– И не такое диво есть! Иной рыбак большую рыбу – белорыбицу в Бело-езере, да на езере-Лача, или на Онеге-реке, а то и на Мезене или Печоре, у берегов Студёного моря[6] острогой биет, – поддакивал Васька.

– Это како, острогой?

– Острога – копие такое, сажени в две, но с крюками у рожна, чтоб рыбу зацепить. А у основания древка – кольцо в коем вервь закреплена. Коль далёко, аль глубоко острогой ткнёшь, не утонет, обратно можно затянуть, а рыбу в лодку вытащить, ежели насунешь. Охота та рыбная с острогой «лучением» зовётся – рассказывает Недорез.

– Отчего ж лучением? Вот диво-то! Поглядеть бы! – продолжает восхищаться мальчик.

– Позришь исчо, мой государь, – подзадоривает слуга.

Каргополь-город тоже обошли стороной, а направились вдоль берегов Онеги-реки на Двину-реку – на Сийский-Антониев монастырь. Дремучие северные леса с вековыми, высоченными и толстенными стволами елей и лиственниц приняли путешественников в свои объятия. Дикое зверьё, волки и медведи, да и лихие люди – ушкуйники или тати могли поджидать здесь одиноких путников. Северные монастыри давно уже укрывали сотни опальных из среды бояр, князей, их сродников и слуг. Каждый монастырь в лице своего основателя привлекал к себе тех или других членов известного рода. Нередко между ними были в чернецах родственники и друзья. Монастыри имели свои отдалённые владения на Севере, свои промыслы, рыбные ловли, солеварни; тяготение всей хозяйственной деятельности склонялось к Северу, к земле Двинской, к Студёному («Дышащему») морю. Оттуда приходили дощаники с их товарами, с рыбой и солью. Туда каждый из богатых монастырей направлял свою деятельность хозяйственную и торговую. В распоряжении обителей были тысячи «трудников», «чернецов» и «бельцов», опытных в деле, привычных к плаванию и к путешествиям, хорошо изучивших глухие и отдалённые северные края. Там у берегов Беломорья этот «работный люд» сталкивался и тесно общался с иноземцами разных национальностей – датчанами, англичанами, немцами, голландцами, занимавшимися торговлей, скупкой пушнины и прочей коммерцией, среди которых было немало авантюристов, стремившихся обогатиться в России любыми способами. Здесь часто появлялись и ходили в употреблении обесценившиеся деньги с малым содержанием серебра и фальшивая монета. На Севере ощущалось и постоянное присутствие правительственных соглядатаев. Они действовали в целях ограждения российских интересов, наблюдали за вооружёнными силами, укреплением обороноспособности отдалённого северного региона. Они вели постоянный «дозор» за действиями шведов и датчан в Лапландии, пристально и неуклонно следили за немцами, англичанами, голландцами, и их агентами, сновавшими вдоль берегов Дышащего моря в поисках прохода к устью Оби и далее – в глубь Сибири. Потому охрана эскорта держалась на стороже.

* * *

События прошлых лет

В январе 1590 года (за полтора года до кровавых дней в Угличе) русские войска вступили в Водскую пятину (волость) – землю, издревле принадлежавшую Новгороду Великому. Россия нанесла неожиданный удар Швеции. Это был ответ шведам, захватившим Водскую волость – западную часть Новгородской земли у берегов Финского залива на исходе Ливонской войны (1558–1583 гг.), проигранной Россией. Тогда – в мае 1583 года Россия, вырвалась из ливонского капкана, заключила со Швецией на реке Плюссе только перемирие на три года. Прекращение боевых действий было куплено оставлением русских городов-крепостей: Копорья, Яма, Ивангорода. Россия потеряла тогда единственный выход к Балтийскому морю на побережье Финского залива. Правительство России во главе с боярином Борисом Годуновым – шурином самого царя Феодора приняло решение о начале войны со Швецией, зная о том, что Речь Посполитая не вступит в эту войну. Последняя уже увязла в войне с Османской империей и Крымским ханством. Русское командование использовало для вторжения все имеющиеся в его распоряжении силы. Кроткий царь Феодор Иоаннович лично повёл в поход свои полки.

Уже в январе 1590 года русские войска почти без боя взяли Ям, осадили Копорье и вышли к Нарве. Близ Нарвы воевода князь Дмитрий Хворостинин разгромил в полевых схватках шведские отряды, выступившие против него. Руководство осадой Нарвы было поручено царём Борису Годунову. К сожалению, этому видному политику и дипломату не хватало военного опыта. Годунов приказал сосредоточить огонь всей русской артиллерии на пряслах крепостных стен города, чтобы пробить в них бреши. «А по башням и по отводным боем бити не давал». Бреши удалось пробить в нескольких местах. но крепостная артиллерия шведов, расположенная на нескольких ярусах башен подавлена не была. Царские воеводы повели войска на приступ 19 февраля. Располагая значительным перевесом, русские атаковали крепость сразу в семи пунктах. Колонна, направленная в главный пролом, насчитывала более 5 тысяч воинов. Среди атакующих было около тысячи казаков, и двух тысяч стрельцов. Однако благодаря фланговым ударам башенной артиллерии шведам удалось отразить натиск. Правда, в ходе тяжёлого рукопашного боя в проломе обе стороны понесли большой урон. Нарвский гарнизон был обескровлен, шведское командование утратило веру в благополучный для него исход схватки. Русские воеводы уже готовились ввести в бой свежие силы, но шведы запросили мира. Казалось, что если русские поведут себя решительнее, то Нарва поднимет белый флаг. Но Борис Годунов предпочёл не рисковать и повёл затяжные переговоры, пытаясь склонить шведов к полной сдаче «Ругодива»[7]. Шведы затягивали переговоры. Это было им на руку, ибо зима заканчивалась, и лёд на реке Нарове стал подламываться, появились полыньи. Река могла разделить силы русских войск, располагавшихся по обоим берегам. Осторожность, воспитавшая в лице Годунова хорошего дипломата, не оправдала себя в дни войны.

По условиям перемирия, заключённого под стенами Нарвы шведы вернули России Водскую пятину с крепостями Ям, Копорье и Ивангород. Россия вновь обрела побережье Балтики между устьями рек Наровы и Невы. Однако овладеть портом Нарвы и восстановить «нарвское мореплавание» русским не удалось. Шведский король Юган III готовился к реваншу. Склонить к союзу Речь Посполитую ему не удалось. Тогда взгляд его обратился на Крымское ханство. В Бахчисарае пошли навстречу Стокгольму. Швеция провела самую крупную со времён Ливонской войны мобилизацию и к весне 1591 года сосредоточила на русской границе 18-тысячное войско.

Крым, пользуясь поддержкой Османской империи, собрал к началу июня для похода на Москву до 100 тысяч конницы и пехоты. Во главе с ханом Казы-Гиреем к русским границам устремились конные отряды ногайских татар, отряды янычар с пушками, пришедшие из турецких крепостей Северного Причерноморья – Очакова и Белгорода-на-Днестре. Это очень крупное и хорошо организованное войско, равное по численности войску хана Мамая (до 120 тысяч), двинулось в Русскую землю, и в середине июня переправилось через реку Оскол.

* * *

К середине июня того же 1591 года таинственный возок c высокородным отроком и его охрана прибыли на Двину-реку в Сийский-Антониев монастырь. В Писцовых книгах по Архангельску под 1622 годом значится, что «Монастырь Сийский на острову, на Михайлове на озере». Правда, как пишет путешественник XVIII века: «Строение монастырское всё каменное и стоит на прекрасном, отовсюду наподобие полуострова окружённом месте по край озера, Михайловским прозываемаго, из коего небольшая речка Сия выходит и соединяется с Двиною». Так или иначе, но ясно одно – Сийский монастырь являлся в те времена островной каменной крепостью, вероятно, почти неприступной. Близ монастыря среди лесов располагались пашни, которые распахивали послушники монастырские – возросшие в монастыре сироты и «детёныши». Но власти монастырские зорким хозяйским оком охватывали свои владения аж до Студёного моря. А там уже лесная глушь сменялась обширным «окном» на морскую даль. В Двине-реке и на взморье послушники монастырские били острогой белорыбицу.

В монастыре остановились на целую неделю. И не удивительно, что и здесь всё было готово к приезду, казалось, нежданных гостей. Первые два дня путешественники отдыхали и молились. На шестой день их пребывания в Антониевом-Сийском монастыре туда прибыли старцы и святители, в лице коих монашеская братия и послушники узнали известных в северных землях молитвенников и подвижников: Трифона Вятского, Замятню Отрепьева и даже двух митрополитов – Крутицкого Пафнутия и Ростовского Варлаама (Рогова). На следующий день после литургии настоятель монастыря Питирим и все означенные иерархи собрались на тайный совет, куда пригласили Ваську Недорезова и находившегося в монастыре скрытно Петра Афанасьевича Нагого. Совет состоялся в монастырской трапезной. О том, что решено было на том совете, стало известно лишь несколько лет спустя очень немногому кругу лиц.

* * *

Тем же летом – во второй половине июня 1591 года русские воеводы, получив сведения о численности крымско-турецкого войска, перешедшего реку Упу, на военном совете решили отказаться от намерения остановить врага на рубежах Оки – «на берегу». Важнейшие города-крепости южнее Оки и на Оке: Тула, Серпухов, Зарайск, Калуга, Кашира, Коломна, Рязань, Мещерский городок (Касимов) приготовились к серьёзной обороне и осаде. Слишком велика была сила крымских ратей, направлявшихся к последнему – окскому рубежу перед Москвой несколькими колоннами по фронту более чем в сотню вёрст. Крымцы переходили Оку веером от Серпухова до устья реки Лопасни. Возможность маневрировать и перебрасывать силы вдоль «берега» у русских воевод не было. Русские полки были отведены от окского рубежа и сведены к столице. Форсировав Оку, татарские рати вновь сошлись и собрались 1–2 июля в единый кулак на южном направлении – на Серпуховской дороге.

Ранним солнечным, горячим утром 4 июля 1591 года их сводная рать подошла к столице и заняла крупное село Котлы. Татары вышли в широкую пойменно-луговую излучину реки Москвы – в Замоскворечье в ту пору ещё необжитую и малозастроенную. Здесь можно было свободно развернуть конницу и маневрировать конными соединениями. Основная часть русского войска была сведена туда же – в северную часть излучины реки. Все москвичи, русские полки и городские укрепления были полностью готовы к отражению врага.

Русские войска заняли оборонительную позицию. Они сосредоточились в подвижном укреплении – «гуляй-городе», составленном из сцепленных между собой телег, возов, и легких, переносных щитов, сшитых из тонких брёвен и толстых досок. Этот укреплённый лагерь практически перекрыл Серпуховскую дорогу и одновременно фланкировал подходы к строящемуся Скородому[8] Москвы со стороны Замоскворечья. Позиция сия была подобна той, каковую устроили перед битвой на реке Лопасне в 1572 году.

Уже с утра русские стрелки и пушкари держали наготове луки со стрелами, самострелы, заряженные затинные пищали[9], пушки, и тлеющие фитили. Конные дворянские и стрелецкие сотни, также находились в седлах и в полной готовности к соступу вне линии укреплений. Духовенство и монахи вынесли и подняли на высокое место в «гуляй-городе» большой образ Донской Богоматери, чтоб видно было всем служилым людям.

Казы-Гирей понимал, что русские намерены серьёзно обороняться и в то же время могут маневрировать, совершая конные и пешие вылазки из «гуляй-города». Момент неожиданности, на который чаще всего, рассчитывали татарские и турецкие мурзы и военачальники, был изначально утрачен. Ни единого намёка на панику в русском стане также не просматривалось. Хан узрел перед собой на правом плече монолитную, каменную крепость Данилова монастыря с башнями и многочисленными пушками, а на левом плече большой укреплённый лагерь с десятками тысяч воинов-стрелков и всадников, готовых принять бой. На дальней периферии левого и правого флангов татарского войска была полноводная река-Москва. Где тут развернуть конные орды, где начать прорыв, чтоб ударить в плечо или в спину противнику?

Тогда осторожный Казы-Гирей предпринял разведку боем. К «государеву обозу» он направил сыновей с отрядами вассалов. Сам же «на прямое дело не пошёл и полков своих не объявил». Сотни татарских всадников пришпорили коней и пустили их в сторону русского укреплённого лагеря. Загремели орудийные и пищальные залпы, тысячи лучников с обеих сторон пустили рои стрел, засвистели пули, картечь, ядра. «Гуляй-город» окутался клубами порохового дыма. Перед ним кувыркаясь в пыли и дыму, слетали на землю, десятки верховых сбитых с коней свинцовым дождём и стрелами. Кони вставали на дыбы, ржали, закусывали удила и несли всадников в разные стороны, падали, заваливаясь на бок, припадая на передние ноги. После двух залпов татары стали осаживать и поворачивать коней. Встречь ворогу царские воеводы «высылают» из «гуляй-города» конные сотни, чтобы «травиться» с татарами.

И вот русские служилые люди – дворяне, да дети боярские[10], выпрастывают сабли из ножен, крутят булавами, шестопёрами, топориками, клевцами. Готовы к бою и пищали-ручницы, и луки вытянуты из саадаков, и стрелы из колчанов. Горячат, шпорят, «пущают» коней в сторону татар без всякого строя. Кони, переступая с ноги на ногу, ржут, срываются с места в галоп. Только пыль из-под копыт… Тут уж престало время удальцам показать, кто во что горазд. Лихой свист, гиканье, конский топот будят сонные луга Замоскворечья у Серпуховской дороги.

Многие татарские всадники, учуяв богатырский, искромётный, разбойничий вызов русских удальцов, принимают его. Выхватывают кривые сабли, дамасские клинки, гурды, ятаганы, опускают пики, вытягивают арканы с петлями, натягивают тетивы луков, прикладывают стрелы. Такая схватка им тоже по душе.

А впереди и во главе дворянских сотен на широкогрудом гнедом жеребце русоволосый, бородатый боярин в островерхом позлащённом шеломе, облитый чешуйчатым доспехом, с зерцалом на груди. В деснице его острая сабля, в ошеей руке ногайская плеть. Огрев коня и подняв его на дыбы, он зычно призывает молодцов соступиться с ворогом в сабельной сече. В смелых синих глазах пылает бранный огонь. Это – Фёдор Никитич Романов-Юрьев – двоюродный братец самого государя Феодора Иоанновича. Первым бросается он в схватку и рубится с ворогом с плеча. Ссекает и валит одного татарского вершника за другим.

Э-Эх! Распрямись спина, раззудись плечо, размахнись рука!.. Единоборство! Кто помешает удальцам сбить, свалить один-другого с коня, снести вражью голову с плеч, рассечь, развалить супротивника до седельной луки?!

Соступились, схлестнулись! Сотни верховых закрутились в придорожных лугах, рощицах, лощинах. Бой дробится на сотни быстротечных, кровавых схваток. Кони встают на дыбы, храпят… Сабельным звоном, скепаньем металла, криками и стонами раненых, побитых, поверженных огласились окрестности.

Но трубят горны, гремят барабаны – то воеводы сзывают своих вершников под стяги и знамёна к укреплённому лагерю. Русские выходят из схватки, отрываются от татар, увлекают их за собой. А тут в бой опять вступают русские стрелки и пушки. Но теперь они бьют прицельно, по группам татар или отдельным верховым. Теряя людей и лошадей, татары вновь поворачивают коней вспять. Но русская конница вновь бросается им вслед и сабельная сеча здесь и там закипает с прежней силой…

Тот день 4 июля с раннего утра и за полдень пробежал конским намётом в ожесточённых стычках. Перевеса не было ни на той, ни на другой стороне. Татары предпринимали один напуск за другим, русские удачно отбивались. Потери со стороны татар были всё же значительнее. Казы-Гирей так и не рискнул ввести в бой янычар и свои основные силы. Турецкие пушки также не удалось подвести к месту схватки и применить против русских.