Помоги проекту - поделись книгой:
Стремясь создать германскую автаркию, вожди гитлеровской Германии планировали завоевание территории Советского Союза вплоть до Урала и ее последующую колонизацию. В качестве одной из главных угроз германскому господству в Европе гитлеровские верхи рассматривали огромную численность советского населения, которая при надлежащей организации может стать фактором длительного сопротивления. Сокращение этого населения мыслилось залогом окончательной и безоговорочной победы Германии на Востоке. Более того, в исторической перспективе на захваченных землях славян постепенно должны были заменять немецкие переселенцы, и это было еще одним фактором в пользу депопуляции коренных жителей. Под контролем рейхсфюрера СС велись опыты по поиску средств быстрой и массовой стерилизации, пока не дававшие надежного результата. Таким образом, до весны 1941 г. у нацистского руководства не было конкретной программы осуществления этих замыслов.
Однако в ходе подготовки к агрессии экономический штаб «Ольденбург», позже переименованный в «Ост», обосновал тезис, согласно которому в условиях британской морской блокады приемлемые питательные рационы для вермахта и граждан рейха возможны только за счет населения оккупированного СССР. Нацистский экономист Герберт Бакке показал, что в смысле сельского хозяйства советская территория четко делится на производящую и потребляющую зоны и блокирование поставок продовольствия из одной в другую не представляет серьезных препятствий. Захватив плодородные территории на юге СССР, можно легко перенаправить продовольственные потоки в Германию и на снабжение войск. Выполнение этого рационального плана повлекло бы за собой уже зимой 1941–1942 гг. величайший голод в нечерноземной зоне СССР, который в свою очередь привел бы к смерти двадцати-тридцати миллионов советских граждан.
Руководство империи легко согласилось с тем, что Германия не заинтересована в существовании этих людей. И хотя их смерть, на первый взгляд, побочно вытекала из грабительской экономической политики, но одновременно она была также и целью. Бакке подсказал простой и быстрый способ подрыва биологической силы противника.
Вслед за идеей голода в регионах-потребителях у нацистского руководства появился замысел не оккупировать, а просто сравнять с землей – обстрелами и бомбежками – крупные города «лесной зоны», в первую очередь Ленинград и Москву. Это позволило бы либо сразу убить «излишнее» население, либо погнать его по направлению к Уралу, предоставив самому себе.
Аналитика Бакке, на наш взгляд, также стала фактором, отчасти подтолкнувшим Гитлера и Гиммлера к тотальному уничтожению евреев, которые воспринимались одновременно и как биологические враги арийской расы, и как социальные паразиты, неспособные к созидательному труду; условия нарастающего ресурсного кризиса подталкивали верхушку рейха к тому, чтобы вывести еврейство за рамки распределения пищи в первую очередь.
Особую роль в политике геноцида взяли на себя СС. Последующие события дают основания полагать, что базовые директивы об истреблении по линии «охранных отрядов» были даны Гиммлером на совещании в замке Вевельсбург 12–15 июня 1941 г. Эрих фон дем Бах-Зелевский, назначенный высшим фюрером СС в Центральной России, получил приказ о массовых убийствах населения «лесной зоны», в том числе, вероятно, в ходе подавления несостоявшихся голодных бунтов и других действий со стороны людей, доведенных гуманитарной катастрофой до одичания и безумия. Рейнхард Гейдрих с первых дней агрессии должен был обеспечить уничтожение евреев, провоцируя на «погромы» местных антисемитов и националистов.
Таким образом, трагедии войны на Востоке: блокада Ленинграда, организованный голод на оккупированных территориях, уморение советских военнопленных, сожжение деревень, истребление душевнобольных, а также отчасти цыган и евреев – были звеньями одной цепи и служили единым преступным целям.
Британский историк Адам Туз полагает, что
Дискуссии
Германские статс-секретари, массовый голод и совещание 2 мая 1941 г.[40]
На вилле у озера Ванзее близ Берлина 20 января 1942 г. собрались пятнадцать высокопоставленных нацистских руководителей. Им предстояло обсудить «окончательное решение еврейского вопроса» и согласовать действия по выполнению плана. Заседание, созванное начальником главного управления имперской безопасности Рейнхардом Гейдрихом и прошедшее под его руководством, продлилось два часа. Его результатом стало истребление евреев Европы – шести миллионов человек. Конференция, вошедшая в историю под именем Ванзейской, сегодня подвержена праведному осуждению как главный образчик ужасающе методичного и хладнокровного подхода нацистов к планированию массового убийства.
Но более чем за 8 месяцев до указанных событий имело место еще одно совещание с участием высших нацистских чинов. Его страшные итоги во многом сравнимы с итогами Ванзейской конференции, и при этом его обходят вниманием.
2 мая 1941 г., в пятницу, когда до начала внедрения плана вторжения в СССР «Барбаросса» оставалось чуть более семи недель, в Берлине для обсуждения поставленных задач собрались чиновники, ответственные за выработку экономической политики Германии на восточных территориях. Протоколы этой встречи, где в подробностях излагаются достигнутые на ней договоренности, дошли до нас в виде двух фрагментов, каждый из которых датирован вторым мая 1941 г. Привожу их перевод.
Присутствовавшие на совещании с потрясающим хладнокровием рассуждали о том, что если Германия собралась победить в войне, то на территориях СССР, подлежащих скорой оккупации, должны будут умереть от голода «Х миллионов человек». Согласно плану, в результате голода таких масштабов на оккупированном Востоке освободилось бы продовольствие, которое на третий год войны (то есть с сентября 1941 по август 1942 г.) должно было бы быть направлено, в первую очередь, на нужды немецких вооруженных сил, прежде всего трех миллионов германских солдат на Восточном фронте. Устраняя на период войны на Востоке необходимость доставлять для трех миллионов человек повышенный рацион из Германии, планировщики таким образом рассчитывали разгрузить маршруты подвоза, протянувшиеся между Германией и советскими территориями, а также между продовольственными базами Германии и оккупированной Европы в целом и таким образом укрепить экономический потенциал Германии в свете вероятной войны на истощение с англосаксонскими державами. С точки зрения авторов данной стратегии, важность применения на оккупированном Востоке столь бесчеловечного подхода было трудно переоценить.
Выводы, к которым пришли присутствовавшие на совещании 2 мая 1941 г., свидетельствовали об одобрении германским бюрократическим аппаратом стратегии, которая разрабатывалась с начала года, – прежде всего, статс-секретарем Гербертом Бакке (1896–1947) и его ближайшими коллегами в имперском министерстве продовольствия и сельского хозяйства, а также в «Имперском земельном сословии»[43]. Согласно директиве, разработанной агрономами по итогам встречи 2 мая, эта стратегия предусматривала физическое разделение советских территорий на основании их сельскохозяйственного потенциала: регионы, производящие продовольствие в избытке («профицитные территории» – в частности, Украина, юг России и Кавказ), следовало отделить от всех остальных (так называемой территории с дефицитом, а именно северной и центральной России, а также Белоруссии), кормящихся за счет первых (IMG 1949. Bd. 36: 138)[44]. В протоколах встречи от 2 мая прямым текстом обозначено то, что с самого начала составляло суть стратегии, – что в случае ее внедрения обрекаются на смерть миллионы советских граждан. Соглашение, к которому пришли участники заседания и которое зафиксировано в протоколах, есть одно из множества свидетельств тому, как национал-социалистический режим одну за другой переступал границы морали.
Из продовольственных товаров, имевшихся на территории Советского Союза и подлежащих разграблению, в списке приоритетов значились семена масличных, жмых и зерно. Акцент сделан на «отчуждении и вывозе» данных товаров, то есть значительная доля конфискованного объема должна была быть перевезена в рейх, в отличие от сала и мяса, которые «с большой долей вероятности» должны были уйти «на провизию солдатам», сражающимся и выполняющим административные обязанности на Востоке. Из протоколов видно, что промышленники вовсе не преследовали цели скорейшего восстановления на советских территориях инфраструктуры. Напротив, промышленное производство предполагалось возобновлять лишь там, где военная экономика рейха испытывала дефицит: например, на транспортных предприятиях, на заводах по производству железа и текстиля, на оружейных заводах, а также предполагалось строить для солдат мастерские. Задачи определялись с упором на товары, имевшие решающее значение для германской военной кампании. А сознательное умаление ценности советской промышленной инфраструктуры связано с желанием вновь видеть Советский Союз преимущественно аграрной территорией, каковой он являлся до Первой мировой войны, и готовностью германского руководства предпринять шаги в этом направлении.
Контроль над «основными транспортными магистралями» и прилегающими к ним территориями нужен для того, чтобы при продвижении войск на восток они могли «кормиться с территории». Эта мысль звучит у экономических стратегов постоянно. Вторая, значительно менее шокирующая, часть протокола, видимо, посвящена главным образом тем вопросам, рассмотрение которых 2 мая решили перенести на несколько дней или недель вперед и решать уже после обсуждения – возможно, в преддверии итогового заседания. Глядя на финальный пункт – о снабжении невоенного персонала на оккупированных советских территориях униформой, – понимаешь, насколько сплелись на этой встрече кровожадные идеи с самыми что ни на есть бытовыми вопросами.
Помимо основных итогов встречи, можно подспудно догадаться по тексту протокола о том, в какой форме проходило собрание и какая важность ему придавалась. Заглавие к первой – основной – части протокола гласит: «Памятная записка о результатах сегодняшнего обсуждения со статс-секретарями касательно “Барбароссы”». Собрание статс-секретарей – на гражданской службе в Великобритании этот ранг примерно соответствует постоянному секретарю – обрело большое значение для административной политики национал-социалистической Германии в 1937 г., когда в стране отменили официальные заседания кабинета министров. Гитлер фактически запретил министрам собираться независимо. Тайный совет правительства, учрежденный указом Гитлера 4 февраля 1938 г., показал себя как совершенно непродуктивный орган. Номинально в его задачу входило консультирование Гитлера по внешнеполитическим вопросам, но созвать его мог только фюрер – сам совет собраться права не имел. Поскольку Гитлер созвать совет так и не удосужился, он не собрался ни разу (BAB. 99 US 7/1108. Fol. 92)[45]. В последнее время ученых заинтересовали регулярные конференции рейхс- и гауляйтеров, которые нередко длились по несколько дней, – в целях распространения информации и осуществления координационной политики, а также как возможность обмена мнениями с Гитлером и другими высшими руководителями нацистской партии (Moll, 2001: 215–273).
Несмотря на очевидную важность этих конференций, – не в последнюю очередь в аспекте издания директив, чем там занимались большую часть времени, – создается впечатление, что идеи обсуждали попарно или небольшими группами (Moll, 2001: 270, 272), выносить вопросы на широкое обсуждение не удавалось. В свете этого на первый план вышли собрания статс-секретарей как наиболее эффективный совещательный орган, который можно было оперативно созвать и который занимался координацией политики. Нередко статс-секретарей из министерств определенного профиля привлекали учреждения вроде Управления по четырехлетнему плану, тем самым стимулируя межведомственное взаимодействие. Согласно утверждению одного исследователя, собрания статс-секретарей «в итоге стали заменой заседаниям кабинета» (Roseman, 2002: 57). И, пожалуй, из всех подобных заседаний наиболее дурная слава в истории закрепилась за уже упомянутой Ванзейской конференцией.
По сравнению с Ванзейской конференцией, о которой написано довольно много, собрание от 2 мая 1941 г. и его протоколы, напротив, широкой огласки не получили. Такая разница в подходе к ним весьма удивительна: очевидно, что речь идет о весьма схожих событиях. И там, и там совещание проходило на уровне соответствующих статс-секретарей, то есть замминистра. Главной темой повестки обеих встреч был вопрос истребления миллионов человек и пути достижения этой цели. Объектом решений, принимаемых в Ванзе, были более 11 млн евреев, проживавших по всей Европе. 2 мая, при том что в протоколах значится неопределенное «X миллионов», по сути речь шла о «десятках миллионов» советских граждан, о чем сказано в руководстве по хозяйственной политике, составленном и изданном ровно три недели спустя непосредственными участниками встречи 2 мая (IMG 1949. Bd. 36: 145). Во многих других источниках приводится точная цифра 30 млн (IMG 1947. Bd. 4: 535–536; Lang, 1985: 50–51; Madajczyk, 1987: 92; Gersdorff, 1977: 93; Gerlach, 1998a: 270–271)[46], что в три раза больше, чем количество тех, кого обрекли на смерть на Ванзейской конференции. И выбранная цифра отнюдь не случайна: именно на 30 млн человек население Советского Союза – исключительно городское – выросло в период с 1914 г., когда началась Первая мировая война, по 1939 г., когда началась Вторая мировая (IMG 1949. Bd. 36: 136; Backe 1943: 162). Руководство Германии стремилось обратить вспять ту самую советскую индустриализацию и урбанизацию, преследуя целью создание на оккупированном Востоке долговременной сельскохозяйственной базы, которая снабжала бы находящуюся под немецким господством континентальную Европу. Здесь мы можем говорить о проекте программы массовых убийств, не имевшей прецедентов в современной истории.
Учитывая, что первая часть протокола сразу после Второй мировой войны проходила в качестве вещественного доказательства в ходе Нюрнбергского процесса над главными военными преступниками, факт пренебрежения встречей 2 мая и ее протоколами нельзя списать на то, что документ якобы найден совсем недавно. Когда с Нюрнбергского трибунала прошло немногим более десяти лет, упоминания о собрании и протоколах уже присутствовали во вторичной литературе (Dallin, 1957: 38–39), последние 15 лет – все чаще в увязке с широким историческим контекстом. Тем не менее, по мнению одного исследователя, «пока что никто не придал в полной мере значения этим протоколам в аспекте непосредственно последовавшей за ним оккупационной политики на советских территориях» (Gerlach, 1999: 46). В то время как одной только Ванзейской конференции посвящены десятки статей и книг (что справедливо), другое собрание статс-секретарей, имевшее масштабные последствия, так и не стало темой самостоятельного исследования. Удивительное упущение, если учесть, насколько скрупулезно в целом задокументированы масштабы планов Германии по завоеванию, эксплуатации и колонизации европейской части Советского Союза. Наиболее вероятное объяснение, однако, кроется в краткости самих протоколов, а также отсутствии списка участников, в отличие от Ванзейской конференции, в отношении которой подобный список имеется. Вследствие этих обстоятельств историкам и не хотелось особо углубляться в детали данной конференции.
В этой статье рассматриваются заключительные выводы, сделанные на встрече 2 мая, а также характер самой встречи и ее протоколов применительно к непосредственным историческим обстоятельствам. Основное внимание в статье будет уделено трем вопросам. Во-первых, кто именно присутствовал на встрече и от каких учреждений? Во-вторых, можно ли провести не поверхностные, а глубинные связи между встречами 2 мая 1941 г. и 20 января 1942 г., – проще говоря, между «политикой голода», обращенной против гражданского населения северной и центральной России, а также Белоруссии, с одной стороны, и истреблением советских евреев? В-третьих, какие последствия повлекла за собой политика, согласованная 2 мая, для групп на оккупированных территориях, выбранных объектом этой политики?
Поскольку маршал Герман Геринг был уполномоченным по вопросам четырехлетнего плана, на момент проведения совещания 2 мая именно его Гитлер уже поставил во главе хозяйственного управления всеми советскими территориями, подлежащими оккупации в скором будущем. Кому же принадлежат отраженные в протоколе мысли и отклики? Кто присутствовал 2 мая? Поскольку список участников не сохранился, нельзя с абсолютной уверенностью говорить о присутствии там того или иного лица. Мы можем основываться лишь на сопоставлении данных из различных источников и предположениях.
Были изготовлены две копии протокола. Первая – для архива Управления военной экономики и вооружений Верховного командования вермахта (ОКВ), которое возглавлял генерал Георг Томас (1890–1946). Первый, самый важный фрагмент данного экземпляра (то есть первая часть протокола, цитируемая выше) по указанному адресу в немецком военном архиве отсутствует по той простой причине, что его использовали в качестве доказательства на суде в Нюрнберге по делу главных военных преступников. С другой стороны, вторая часть данного экземпляра (то есть второй фрагмент протокола) сохранилась в журнале боевого дежурства Управления военной экономики и вооружений. Второй экземпляр протокола предназначался генерал-лейтенанту люфтваффе д-ру Вильгельму Шуберту (1879–1972), начальнику экономического штаба «Восток», отвечавшего за разработку и внедрение эксплуататорской военно-экономической политики рейха на оккупированных советских территориях.
Наряду с обязанностями руководителя Управления военной экономики и вооружений, генерал Томас на момент проведения встречи 2 мая взял под оперативный контроль деятельность Командного экономического штаба «Восток». Задача небольшого комитета управленцев под таким названием – не путать с упомянутым выше экономическим штабом «Восток», который ему непосредственно подчинялся – была в том, чтобы держать экономику Великой Германии в одних руках, потому его и возглавлял рейхсмаршал Геринг в качестве Уполномоченного по вопросам четырехлетнего плана, а руководил от его имени заместитель Геринга статс-секретарь Пауль Кернер (1893–1957). Распоряжение и приказы Геринга и генерал-лейтенанта Шуберта отдавались через Томаса. Учитывая, что два экземпляра протокола предназначались генералу Томасу и генералу Шуберту, 2 мая, скорее всего, имело место официальное собрание этой организации, посвященное формулированию экономического плана к предстоящему вторжению в Советский Союз и последующей оккупации.
Некоторые историки, увидев, что перед ними «обсуждение со статс-секретарями касательно “Барбароссы”», решили, что речь идет о заседании Генерального совета по вопросам четырехлетнего плана (Aly, Heim, 1991: 60, 372), который номинально возглавлял Геринг и в который входили статс-секретари, набранные в основном из ключевых для экономики Германии министерств.
Маловероятным, однако, представляется то обстоятельство, что Кернер мог открывать 11-ю сессию Генерального совета 24 июня 1941 г., уведомляя участников о том, что Совет не удавалось собрать до сих пор из-за приготовлений к операции «Барбаросса». Далее он рассказывает собравшимся о работе Командного экономического штаба «Восток» (BA-MA. RW 19/177. Fol. 163)[47]. В отличие от Генерального совета по четырехлетнему плану, Командный экономический штаб «Восток» 26 мая провел уже четвертое свое заседание (BA-MA. RW 19/739. Fols. 130–136)[48]. По всей вероятности, встреча статс-секретарей 2 мая была официальным заседанием данного комитета.
На заседании Командного экономического штаба «Восток» 26 мая присутствовали в общей сложности 17 человек. При этом постоянных членов данного комитета среди них было немного. Наряду с Герингом, Кернером и Томасом, из таковых там присутствовали: статс-секретарь Бакке из имперского министерства продовольствия и сельского хозяйства, унтер-статс-секретарь генерал-лейтенант Герман фон Ханнекен (1890–1983) из имперского министерства экономики и статс-секретарь Фридрих Альперс (1901–1944) из имперского управления лесного хозяйства (BA-MA. RW 19/164. Fol. 228)[49]. Наряду с ними в комитет вскоре вступили д-р Фридрих Зируп (1881–1945) из имперского министерства труда, д-р Фридрих Ландфрид (1884–?) из имперского министерства экономики, Эрих Нойманн (1892–1948) из Управления по делам Четырехлетнего плана, а также, вероятно, Вильгельм Кляйнманн (1876–1945) из имперского министерства транспорта; каждый из четверых в своей организации занимал должность статс-секретаря (BAB. R 3901/20136. Fol. 12. 24 November 1941, OKW; Gerlach 1999: 144. Fn. 101; Eichholtz 1969: 234. Fn. 127).
30 апреля, за два дня до майского собрания, майор Гюнтер из штаба планирования «Ольденбург», послужившего предшественником экономического штаба «Восток», передал генералу Томасу следующую телефонограмму:
Приглашение было направлено Альфредом Розенбергом (1893–1946) по просьбе главы ОКВ фельдмаршала Вильгельма Кейтеля (1882–1946). 29 апреля у них состоялась «обстоятельная беседа». Днем позже Кейтель позвонил Розенбергу с вопросом, может ли тот встретиться с Томасом и статс-секретарем Кернером 2 мая. В полном соответствии с этой назначенной датой, Розенберг, который как раз в это время был назначен имперским министром оккупированных восточных территорий, в своей дневниковой записи от 1 мая отмечает, что он был должен «принять» Томаса и Кернера 2 мая (Frankfurter Rundschau, 1971)[51]. Следовательно, весьма вероятно, что эти трое не просто встретились во время планового совещания статс-секретарей, а что обсуждением руководил Розенберг и проходило оно в берлинском районе Тиргартен на ул. Маргаретенштрассе, 17 (BAK. N 1075/9)[52].
Если Розенберг присутствовал на встрече 2 мая, весьма вероятно, что там же находился глава оперативного штаба верховного командования вермахта генерал Альфред Йодль (1890–1946). В предыдущем месяце Йодля назначили представителем ОКВ в управлении Розенберга – будущем имперском министерстве оккупированных восточных территорий (IMG 1947. Bd. 26: 385–386)[53]. Запись от 2 мая в дневнике дежурства ОКВ содержит упоминание:
Однако в том, что касается даты встречи с Томасом и Кернером, одна из более поздних записей дневника Розенберга противоречит данной, более ранней. 6 мая, впервые после перерыва, длившегося со 2 мая, Розенберг написал в дневник, что встречался с Кернером и Томасом для обсуждения итогов работы, на тот момент выполненной Управлением по делам Четырехлетнего плана и ОКВ, 3 мая, то есть на день позже, чем должен был, согласно более ранней записи, встретиться. Зафиксировано, что постоянный представитель Розенберга гауляйтер д-р Альфред Майер (1891–1945) проводил консультации с Гербертом Бакке, министериаль-директором Гансом-Йоахимом Рикке (1899–1987) – и тот, и другой от имперского министерства продовольствия и сельского хозяйства, а также министериаль-директором д-ром Густавом Шлоттерером (1906–1989) от имперского министерства экономики предположительно в то же самое время, когда Розенберг говорил с Кернером и Томасом[55]. Хотя в дневниковой записи он никак не упоминает, что у него изменились первоначальные планы, было бы слишком самонадеянно утверждать, что данная нестыковка связана исключительно с неосмотрительностью Розенберга и что на самом деле обсуждение имело место 2 мая.
Вероятность, что он имел в виду некое второе совещание с Кернером и Томасом, последовавшее за первым, в котором участвовали статс-секретари днем раньше, 2 мая, конечно, нельзя полностью исключать, но все же она крайне мала. Так или иначе, даже если Розенберг не посещал собрание 2 мая, а лишь обсуждал днем позже его итоги с Кернером и Томасом, услышанное он воспринял одобрительно. О дискуссии он отозвался как о
Помимо упоминания в дневнике Розенберга о консультациях между статс-секретарем Бакке и гауляйтером Мейером 2 (или 3) мая, есть и другая разумная причина считать, что 2 мая на встрече статс-секретарей присутствовал Бакке. Именно он был автором стратегии, предусматривавшей обречение на голод миллионы советских граждан в рамках искусственного создания продовольственных запасов для нужд захватчиков и немецкого тыла, – невозможно и представить, что его не было на столь важном совещании по данному вопросу. Кроме того, с ведома и одобрения Гитлера 12 апреля ему была передана вся полнота полномочий по сельскохозяйственной эксплуатации советских территорий (BAK. N 1094/II 20. Mappe III)[58].
Хотя номинально главой Командного экономического штаба «Восток» был рейхсмаршал Геринг и в литературе он указан как
Практически нет сомнений в том, что генералы Томас и Шуберт, будучи адресатами протокола (в первом случае это лицо, ответственное за Командный экономический штаб «Восток», во втором – руководитель экономического штаба «Восток»), на собрании 2 мая были. Также почти наверняка присутствовали статс-секретари (или унтер-статс-секретари) и члены Командного экономического штаба «Восток», Кернер (также заместитель Геринга), Бакке, фон Ханнекен, Альперс и Зируп.
В зависимости от того, насколько точен Розенберг в своих дневниковых записях, в число весьма вероятных участников встречи следует включить его самого, Йодля, Майера, Шлоттерера и Рикке. И даже если не слишком полагаться на записи в дневнике Розенберга, там весьма вероятны Шлоттерер и Рикке. В экономическом штабе «Восток» были группа W и группа La, соответственно возглавляемые двумя чиновниками. Первый отвечал за всю торговую сторону хозяйствования на оккупированных советских территориях, в том числе за сырье, лес, финансы, собственность и торговлю, тогда как второй занимался всеми вопросами продовольствия и сельского хозяйства[62]. Кроме того, Шлоттерер в имперском министерстве экономики был главным стратегом нового европейского порядка (Herbst, 1982: 129, 133–134), а Рикке был правой рукой Бакке и отвечал за уже упомянутую директиву об экономической политике от 23 мая. Оба метили на высшие должности в имперском министерстве оккупированных восточных территорий. Кроме того, оба присутствовали на последующих собраниях Командного экономического штаба от 26 мая и 31 июля, наряду с Кернером – председательствовавших на обоих собраниях, Томасом, Шубертом, Бакке, фон Ханнекеном и Зирупом (BA-MA. RW 19/739. Fol. 130; BAB. R 94/9).
Нельзя исключать и участия прочих чиновников – как по военной, так и по гражданской линии. Среди возможных участников – статс-секретари Кляйнманн, Ландфрид и Нойманн, министериал-директор д-р Фридрих Грамш (1894–1955) и регирунгсрат (в отставке) д-р Йоахим Бергманн – оба сотрудники Управления по делам Четырехлетнего плана, наконец, полковник Рудольф Хюнерман (1895–1955), начальник штаба в Управлении военной экономики и вооружений. Все шестеро посещали совещания Командного экономического штаба 26 мая и 31 июля, за исключением Нойманна, который был только на втором (BA-MA. RW 19/739. Fol. 130; BAB. R 94/9). Обязан там был быть и предполагаемый составитель протоколов (Gerlach, 1999: 46. Fn. 59), генерал-лейтенант фон Гузовиус – при Томасе первый офицер генерального штаба, командная секция. Список из 12 вероятных участников и еще 6 лиц, у которых была такая возможность (не считая Гузовиуса), объясняет название
То же можно сказать о Ванзейской конференции, среди участников которой также преобладали не министры, а статс-секретари. Мероприятие в беседах между чиновниками проходит как
Участники встречи 2 мая, в явной форме выразившие свое одобрение сформулированной ведущими германскими экономическими стратегами «политике голода», представляли собой широкую выборку из представителей министерств и отделов. Кроме четырех высокопоставленных военных, присутствовали четыре сотрудника управления по делам четырехлетнего плана, а также трое сотрудников имперского министерства экономики, два представителя – одновременно – имперского министерства продовольствия и сельского хозяйства и администрации Розенберга и по одному представителю от имперских министерства труда, министерства транспорта и управления лесного хозяйства. Кое-кто из участников занимал в перечисленных организациях более одной должности, в некоторых случаях, в дополнение к упомянутому, – имел членство либо в Командном экономическом штабе «Восток», либо в непосредственно ему подчинявшемся экономическом штабе «Восток». Так, фон Ханнекен одновременно был высокопоставленным военным, но на собрание прибыл в качестве унтер-статс-секретаря имперского министерства экономики. Бакке, Ландфрид, Зируп, Кляйнманн и Альперс – как и Томас – заседали в Генеральном совете по Четырехлетнему плану, при этом функция статс-секретарей в других ведомствах для них была основной.
Большинство учреждений, представленных на конференции, были напрямую заинтересованы в тех плюсах, которые сулило в сельскохозяйственном и логистическом аспекте успешное внедрение программы массового истощения голодом. Естественным выглядит присутствие двух представителей министерства продовольствия, учитывая, что сама идея родилась именно в этом учреждении, отвечавшем в рейхе и, если брать шире, в оккупированной немцами Европе за продовольственные вопросы. То обстоятельство, что первыми от «политики голода» выигрывали войска на Востоке, в достаточной мере объясняет, почему армия была представлена на встрече четырьмя высшими чинами. Четыре представителя были и от Управления по делам Четырехлетнего плана, всецело контролировавшего экономическую политику в Европе. От министерства экономики были трое, при том что авторитет его в экономических вопросах, за исключением разве что валютных, серьезно пошатнулся пятью годами ранее, когда появился Четырехлетний план.
Наличие двух сотрудников администрации Розенберга, включая самого министра восточных территорий, было связано с тем, что администрация отвечала на восточных территориях за гражданское управление. Скорость продвижения германских войск и, как следствие, победа как таковая зависели от способности аппарата снабжения обеспечивать войска топливом, боеприпасами и продовольствием. За счет ограничения транспорта продовольствия для войск и перевода их на снабжение непосредственно с оккупированной территории должны существенно разгрузиться транспортные потоки. Данные соображения объясняют присутствие на встрече высокопоставленного представителя министерства транспорта. Труднее понять, зачем было необходимо посылать туда по одному чиновнику от министерства труда и управления лесного хозяйства, хотя, вероятно, причина в том, что все четверо заседали в Генеральном совете по Четырехлетнему плану. Пожалуй, удивило только отсутствие представителя генерала-квартирмейстера ОКХ, ведавшего снабжением войск и вопросами военной администрации на оккупированных территориях (Gerlach, 2000: 177–182). Однако, как уже объяснялось выше, говорить с уверенностью о присутствии на встрече того или иного лица нельзя.
Средний возраст присутствующих приближался к 50 годам[64], хотя Шлоттереру и Рикке, которые были амбициозны и состояли на хорошем счету, было соответственно 35 и 41. Многие из участников имели хорошее образование, у почти половины были докторские степени. Большинство присутствовавших – госслужащие на жаловании. Значительную часть составляли члены нацистской партии, по меньшей мере треть состояла в СС[65], хотя эта функция не была основной ни для кого из присутствовавших – в отличие от Ванзейской конференции, где таковых насчитывалось 6 из 15. В Берлине в этот весенний день их собрали прежде всего потому, что они были опытными экономистами. Это, однако, не заставляет усомниться в их приверженности национал-социализму. Напротив, то, с каким воодушевлением они в тот день реагировали на услышанное – несмотря на то, что являлись «просто» функционерами-бюрократами, много говорит об их идеологических установках. 2 мая 1941 г. они безоговорочным одобрением встретили тезис о приоритете снабжения германских войск на оккупированных советских территориях над всеми остальными задачами.
Тем самым они не только дали свое согласие на гибель советских людей в беспрецедентных масштабах, но и подтвердили, что поставленной ими цели нельзя достичь, не истребив большое количество людей. Хотя создание запасов продовольствия путем физической изоляции миллионов советских людей от источников пропитания в основном преследовало экономические цели, к тому, что такая идея вообще была вынесена на рассмотрение, привело свойственное авторам данной стратегии чисто расистское отношение к предполагаемым жертвам.
При том, что в данной работе мы провели ряд параллелей между совещанием статс-секретарей в мае 1941 г. и встречей на озере Ванзее в январе 1942 г., не вполне ясно, насколько тесно связаны между собой два события в плане политики. Иными словами, если вопросы обеспечения войск продовольствием на оккупированной советской территории были для экономической политики Германии на первом месте, отражалось ли это на нацистской политике по отношению к евреям и повлияло ли на переход к политике геноцида на этих территориях? Учитывая, что главными жертвами «политики голода» были жители так называемого Полесья в северной и центральной России и Белоруссии, а также жители крупных городов Советского Союза, утверждалось, что, поскольку большая часть еврейского населения в СССР жила в городах, еще до вторжения в Советский Союз в июне 1941-го возник план ударить по советскому еврейству голодом (Gerlach, 2000: 272; Gerlach, 1998b: 27–30; Gerlach, 1999: 630–631). Действительно, почти 85 % советских евреев проживали в малых и больших городах (Robel, 1991: 501), и, более того, нацистские стратеги об этом прекрасно знали (IfZ. Fd 52)[66]. Однако не стоит делать подобных умозаключений в случаях, когда нет никаких свидетельств аналогичной логики у самих нацистов. Из того, что советские евреи жили в городах и именно города предполагалось в первую очередь обречь на голод, вовсе автоматически не следует, что национал-социалистический режим при помощи «политики голода» стремился истребить именно евреев. Как именно должна была осуществляться на практике обозначенная концепция и как предполагалось выбрать те самые прогнозируемые миллионы жертв, сегодня нам не ясно – как не было ясно и самим нацистским стратегам. Поэтому в директиве от 23 мая 1941 г., отразившей по прошествии трех недель со времени статс-секретарского заседания его итоги, еврейское население СССР не упоминается.
Однако на данной стадии планирования уже были завершены приготовления к депортации евреев Европы – предположительно вместе с советскими евреями, которые уцелеют после военных действий и сопутствующих зверств – на обширные северные пространства России, а именно на территории, опустошенные голодом. Таким образом, хотя в данном случае и предлагалось территориальное «решение вопроса» – в отличие от резкого и системного массового истребления евреев Европы, для многих жертв оно так или иначе означало смертный приговор. Перед операцией «Барбаросса» никаких приготовлений к геноциду евреев не велось; но и еврейской «резервации» на советских территориях также предусмотрено не было (Longerich, 2001: 92). Какая участь могла ждать европейских евреев на территориях, где миллионы людей должны были погибнуть от намеренного усечения продовольственных запасов оккупационными немецкими войсками? Чиновники главного управления имперской безопасности, которым поручили планирование такого решения, прекрасно знали о том, что его результатом станет гибель людей. Поэтому налицо пересечение, а то и полное совпадение концепций, сформулированных планировщиками-агроэкономистами, и тех, что разрабатывались главным управлением имперской безопасности и другими отделами СС.
Теперь, когда ясно, как совещание 2 мая отразилось на германской экономической политике на оккупированных советских территориях, остался вопрос о влиянии утвержденного на нем курса на ход немецкого вторжения, которое началось 22 июня 1941 г. Следует отметить, что данная политика получила санкцию Гитлера и Геринга еще до совещания 2 мая. Встреча была нужна, чтобы получить подтверждение этого решения у чиновников соответствующих министерств, чтобы усилить взаимодействие между отделами и определить, хотя и в общих чертах, параметры стратегии. Кроме присутствовавших на встрече 2 мая (среди которых были наивысшие руководители экономической организации и будущий глава гражданской администрации оккупированных советских территорий) свое одобрение за несколько месяцев до начала вторжения открыто выражали Гитлер, Геринг, рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер (1900–1945), начальник штаба ОКВ Кейтель, генерал-квартирмейстер сухопутных войск Эдуард Вагнер (1894–1944), ведущие гражданские и военные[67]. Согласие с руководством Германии было единодушным.
Хотя намерения устроить массовый голод были введены в оккупационную политику как важнейший ее фактор еще на раннем этапе, они были еще слишком непродуманными, и потому их нельзя было назвать
Так или иначе, вскоре обнаружилось, что внедрение «политики голода», по крайней мере в изначально запланированном виде, невозможно. В условиях, когда количество войск на оккупированных территориях было ограничено, а военная ситуация стремительно ухудшалась, задача по огораживанию отдельных регионов и обречению миллионов на голодную смерть оказалась неосуществимой. В итоге жители СССР тысячами начали скитаться по сельским дорогам, разыскивая себе пропитание, и развился черный рынок (Gerlach, 1998b: 29–32), чего экономические стратеги так боялись и хотели избежать (IMG 1949. Bd. 36: 138). Исключением стал Ленинград, который морили голодом с 1941 по 1943 г. и в котором умерло 600 тыс. человек, но жертвы в таких масштабах были возможны только потому, что при осаде города в распоряжении оказались целых две немецкие армии (Gerlach, 1998b: 29. Fn. 48).
В результате того, что задуманное пошло не по сценарию, главными жертвами «политики голода» стали военнопленные, в которых и экономические стратеги, и военное руководство видели конкурентов немецких солдат в борьбе за скудные съестные запасы. Хотя до вторжения об их целенаправленном истреблении явно не говорилось, отвечавшие за политику отчетливо понимали, в каких масштабах вермахт будет брать пленных, и никак не подготовились к тому, чтобы их кормить и содержать (Streit, 1991: 76; Gerlach, 1999: 783; Herbert, 1999: 156). Таким образом, еще до начала претворения в жизнь плана «Барбаросса» в руководстве рейха существовало единодушное мнение о том, что советские военнопленные в значительной мере будут обречены страдать от недоедания. Поскольку советским военнопленным, естественно, ограничили свободу передвижения – чего не удалось сделать в отношении мирных жителей, – появилась возможность обречь на смерть именно эти изолированные массы людей. Таким образом, с точки зрения немцев, советские военнопленные идеально подходили на роль жертв политики изолирования больших скоплений людей; чтобы не кормить с оккупированных немцами земель, их обрекли на голод[70]. Тот факт, что в немецком плену умерло более трех миллионов советских граждан[71] (смерть большинства прямо или косвенно вызвана недоеданием), поистине ужасен, при этом прогнозируемое число жертв «политики голода», приверженность которой выразили 2 мая 1941 г. статс-секретари, должно было быть в десять раз выше.
Собрание статс-секретарей 2 мая 1941 г. и вермахт: документ к размышлению[72]
В 2004 г. в своей статье в «Джернел оф Контемпорари Хистори» Ричард Дж. Эванс обозначил некоторые тревожные тенденции в исследованиях национал-социализма:
Это утверждение Эванса вызвано, не в последнюю очередь, появлением все большего числа научных трудов, в которых сделан акцент на роли вермахта в национал-социалистической диктатуре. Во многих работах по данной проблеме, по идеологическим соображениям, авторы стремятся уничтожить самое ядро анализа, нередко доказывая, что, в частности, поведение солдат и офицеров полностью соответствовало национал-социалистической идеологии. В рамках данной тенденции часто наблюдаются пренебрежение хронологией и редукционистский подход к сложной совокупности обстоятельств. Недооценивается и то, как вели войну другие державы, и то, какова была жестокая реальность войны. Самые радикальные гипотезы строятся на основе отдельных разрозненных документов, а фрагменты текстов, предложения и отдельные слова интерпретируются не с позиции понимания современников, а исходя из критериев наших дней. С точки зрения вышеперечисленных проблем весьма показательна статья Алекса Дж. Кея, посвященная совещанию статс-секретарей 2 мая 1941 г. (Evans, 2004: 163).
Операция «Барбаросса» по нападению Германии на Советский Союз была первой, в рамках которой Третий рейх преследовал определенные экономические цели и имел определенные планы. В процессе подготовки данной кампании 2 мая 1941 г. была проведена встреча, о содержании которой известно только из набора протоколов, использовавшихся в качестве улик на Нюрнбергском процессе. В документе зафиксировано озвученное на встрече мнение о том, что если продовольственные запасы, необходимые Великогерманскому рейху («das für uns Notwendige»), будут в военное время вывезены с оккупированных территорий СССР, «десятки миллионов» («zig Millionen») человек умрут от голода (Kay, 2006b: 685–700). Идея была в том, чтобы на третий год ведения войны германский вермахт получал продовольствие из России (IMG 1948. Bd. 31: 84)[73]. В глазах историков, заявляющих о ведении германским руководством «политики голода» (о внедрении «плана голода», или Hungerplan), направленной против гражданского населения Советского Союза и военнопленных, важность данного комплекта протоколов трудно переоценить (Gerlach, 1999: 46–80)[74]. Однако, хотя никто не отрицает, что разработкой данных идей, по указанию Гитлера, занимался статс-секретарь из имперского министерства продовольствия Герберт Бакке, у исследователей сильно разнятся взгляды по поводу роли вермахта, значения, которое придавалось этим планам в отдававшихся во время вторжения 22 июня 1941 г. приказах, а также той роли, которую эти планы играли на фоне происходивших летом того же года событий (Arnold, 2005: 74–101, 242–267). Согласно утверждению Алекса Дж. Кея, истинная значимость собрания 2 мая 1941 г. признается не в полной мере[75], и в свете сформулированной на этой встрече «политики голода» она не менее важна, чем произошедшая в январе 1942 г. Ванзейская конференция и план по уничтожению всех евреев на подконтрольной немцам территории (Kay, 2006b: 688f, 695ff). На обеих встречах, продолжает автор, обсуждалось убийство миллионов людей; точно так же на обеих встречах присутствовали конкретные функционеры Третьего рейха, а именно статс-секретари министерств (что в реалиях британской гражданской службы приблизительно соответствует постоянным секретарям или заместителям), и от их мнения существенно зависели принятые решения и, таким образом, вся истребительная политика рейха (Kay, 2006b: 688f., 695ff.). Историки, как утверждает Кей, не придавали должного значения этой встрече ввиду того, что нет списка присутствовавших (Kay, 2006b: 689). В подкрепление своего тезиса о высочайшей важности собрания 2 мая 1941 г. Кей указывает максимально возможное число присутствующих, подразумевая, что чем больше статс-секретарей посетили встречу, тем более тщательно спланированной можно считать «политику голода». Однако если важность данной встречи с неизвестным количеством делегатов оценивать как следует, то в первую очередь необходимо поместить эту встречу в широкий контекст мероприятий по планированию войны на Востоке, а также рассмотреть на общем фоне соотношения сил в Третьем рейхе. Непосредственным стимулом к созыву совещания 2 мая 1941 г. стало приглашение от генерала Георга Томаса, главы Управления военной экономики и вооружений (Wehrwirtschafts- und Rüstungsamt, или Wi Rü Amt) в Верховном командовании вермахта, или ОКВ (Oberkommando der Wehrmacht, OKW). В конце февраля 1941 г. рейхсмаршал Герман Геринг, выступая в качестве уполномоченного по делам Четырехлетнего плана, поставил перед Томасом задачу разработать обширный экономический план для подлежащих оккупации восточных территорий. Поручение состояло в основном в создании организационной структуры и не касалось целей и методов оккупационной политики. Управление военной экономики и вооружений, а конкретно его отделы, занимающиеся вооружениями, участвовали в предшествующих кампаниях и добились тех или иных успехов в деле эксплуатации оккупированных земель для нужд военной промышленности. Поскольку в выкачивании экономических ресурсов из оккупированных стран были заинтересованы и другие органы рейха, между ними имели место постоянные трения и конфликты. Этот процесс разграбления половины Европы попытался возглавить Геринг, руководивший одним из наиболее влиятельных органов планирования. С каждым новым территориальным завоеванием «по указу фюрера» расширялись полномочия Четырехлетнего плана (Houwink ten Cate, 1999: 173–198, esp. 177f.)[76]. Генерал Томас подчинялся приказам Геринга по линии учрежденного в начале войны, в 1939 г., министерского Совета обороны рейха, в котором рейхсмаршал председательствовал (IMG 1948. Bd. 31: 224–239)[77]. Кроме того, в первые дни войны Томас был назначен членом расширенного Генерального совета по Четырехлетнему плану, в котором заседали статс-секретари министерств, а председательствовал опять же Геринг (Müller, 1988: 349–689, esp. 414f.; Thomas 1966: 175; Halder 1962: 27). Все цели и планы Управления военной экономики и вооружений, особенно касающиеся оккупированных территорий, подчинялись Четырехлетнему плану, за который отвечал Геринг (Houwink ten Cate, 1999: 178).
По указанию Геринга создаваемая крупная экономическая организация по вопросам восточных территорий, которую должен был учредить Томас, призвана была отвечать, в отличие от предыдущих кампаний, не только за вооружение, но и за все экономические вопросы – например, сельского хозяйства и производства продовольствия. В том, что касается второго вопроса, статс-секретарь имперского министерства продовольствия Герберт Бакке в феврале 1941 г. уже получил
Таким образом, в тот период сотрудничество между Управлением военной экономики и вооружений и администрацией статс-секретаря Бакке свелось исключительно к организационным вопросам. 12 марта Бакке одобрил идею вхождения сельскохозяйственных чиновников в создаваемый Экономический штаб (BA-MA. RW 19/164)[83]. В конце марта, после длительных переговоров, он согласился с тем, что под эгидой военных должно существовать деление Экономического штаба «Восток» на три специализированные группы вплоть до низшего уровня отдела (BA-MA. RW 19/165)[84]. Так внутри экономической организации появилась главная группа «La» (Landwirtschaft, сельское хозяйство). Группа, возглавляемая министериаль-директором Хансом-Йоахимом Рикке из имперского министерства продовольствия, получила задачу надзора за продовольственной политикой в оккупированных советских регионах. Однако, дабы при выполнении экономических задач избежать весьма распространенного дублирования функций военными и гражданскими учреждениями, учрежденный Томасом Штаб планирования «Ольденбург» 7 марта принял решение о создании Командного экономического штаба «Восток». Этот штаб был подотчетен непосредственно Герингу; что касается руководства, то Томас рассчитывал взять его на себя лично. В дополнение к начальникам отделов Управления военной экономики и вооружений в формате Командного экономического штаба были сведены вместе все ключевые представители центральных властей в Берлине (BA-MA. RW 31/80: 2)[85]. По большому счету основателями Командного экономического штаба «Восток» стали статс-секретари, уже являвшиеся членами Генерального совета по Четырехлетнему плану (Czollek, Eichholtz, 1968: 141–181, esp. 148). Помимо генерала Томаса, туда входили статс-секретари Бакке (министерство продовольствия) и Альперс (министерство лесного хозяйства), унтер-статс-секретарь генерал фон Ханнекен (министерство экономики) и статс-секретарь Кернер (Kay, 2006b: 691)[86], который, будучи доверенным лицом Геринга, с 1936 г. был директором Четырехлетнего плана. Теперь Кернер взял на себя схожие обязанности уже в Командном экономическом штабе. Кернер председательствовал на совещаниях (второстепенных, в отличие от совещаний высокого уровня, проходивших под председательством Геринга). На практике происходило постепенное расширение Командного экономического штаба «Восток», поскольку в него стали все активнее включаться отделы, заинтересованные в «восточных вопросах». Командный экономический штаб «Восток» был форумом, на котором специалисты обсуждали представляющиеся им предпочтительными решения экономической политики; сделанные на его заседаниях выводы передавались в Экономический штаб, который занимался их внедрением. В частности, документ под названием
Есть, однако, объяснение тому, почему протокол заседания имеет тот вид, в котором он до нас дошел: дело в том, что по вопросу «директивы фюрера» Герингу, которая должна была обсуждаться 2 мая, присутствующие не смогли договориться[96]. Черновой экземпляр директивы так и не был подписан, и ни Геринг (BArch. R 26 1/13. Fol. 1f.)[97], ни Гитлер в преддверии вторжения в СССР не отдали соответствующего приказа. Было понятно, что распространение инструкций на большое количество отделов создаст проблемы с секретностью, а также вызовет неприятие в рядах вермахта. Несмотря на единство мнений у Гитлера и высших чинов вермахта в том, что касается большинства аспектов военной кампании, Гитлер, как нетрудно догадаться, понимал, что генералы настороженно относятся к преступным приказам, и не был уверен в том, что военные будут действовать с должным рвением. Именно поэтому задачу по обеспечению безопасности на оккупированных территориях он возложил на СС под руководством Гиммлера, а кроме того, ответственными за хозяйственную эксплуатацию территорий поставил не вермахт, а Геринга и Бакке[98]. Соответственно, на встречу 2 мая не было необходимости приглашать представителя верховного командования сухопутных войск (ОКХ – Oberkommando des Heeres, OKH). Алекс Дж. Кей пытается объяснить это
В протоколе встречи 2 мая также не упоминается письмо Геринга командующему сухопутными войсками об учреждении Командного экономического штаба «Восток», хотя этот вопрос Томас включал в повестку встречи. Это любопытно, учитывая, что в черновике данного письма от 29 апреля указано, что
Ключевой компонент, на котором строится аргументация Алекса Дж. Кея, – предположительно большое число участников встречи 2 мая 1941 г., хотя на самом деле в ней вполне могли принимать участие только статс-секретари из Командного экономического штаба «Восток» (Kay, 2006b: 691). Поскольку в протоколе упомянута «встреча со статс-секретарями», исследователи, включая Кея, не раз высказывали мнение, что там присутствовали многие статс-секретари из Командного экономического штаба «Восток». В подтверждение этого предположения Кей ссылается на более поздние заседания Командного экономического штаба и по спискам присутствующих на этих заседаниях пытается восстановить имена потенциально присутствовавших на встрече изначально. Метод весьма сомнительный, так как встреча 2 мая не обозначена в протоколе как заседание Командного штаба «Восток». Нам неизвестно, кто именно вошел в Командный штаб по состоянию на 2 мая[108]. Также Кей пытается оперировать более ранними заявлениями о том, что в заседании примут участие генерал Йодль и Розенберг (Kay, 2006b: 692), но, хотя эти заявления и являются для Кея стержневыми, свидетельства в их пользу малоубедительны. Генерал Томас, присутствовавший среди офицеров штаба, пригласил статс-секретарей Ханнекена и Бакке, и факт посещения ими встречи можно считать доказанным. Генерал Шуберт, глава Экономического штаба «Восток», присутствовал просто по долгу своей службы. А что насчет Альфреда Розенберга, назначенного имперским министром оккупированных восточных территорий? 29 апреля 1941 г. Розенберг встречался с фельдмаршалом Кейтелем, который поставил его в известность о планах вермахта насчет операции «Барбаросса» (Kriegstagebuch des Oberkommandos…, 1965. Bd. 1: 390)[109]. Кейтель пообещал Розенбергу устроить встречу с генералом Томасом, который, очевидно, должен был проинструктировать его относительно экономической организации. Однако на следующий день Кейтель поинтересовался у Розенберга,
30 апреля Розенберг, по наущению Кейтеля, имел краткую встречу с главой отдела обороны страны ОКВ генерал-майором Варлимонтом (Kriegstagebuch des Oberkommandos…, 1965. Bd. 1: 390). Последний говорил о полномочиях, которые должны быть предоставлены командирам вермахта на территориях, находящихся в ведении гражданской администрации. Розенбергу данные полномочия представлялись излишне широкими; он утверждал, что приказы, касающиеся политических вопросов, должны отдаваться исключительно с его согласия. Кейтель, однако, счел такую схему
В последние годы изучающие Третий рейх историки спорят не столько о фактах, сколько об интерпретациях, часто диаметрально противоположных друг другу. Разногласия являются отражением точек зрения ученых на свой предмет – предпосылок, исходя из которых они классифицируют и оценивают свои данные. Когда акцент в исследованиях сместился на роль «национал-социалистической идеологии», реалии войны и диктатуры, а также сложные причины и мотивы, результатом которых стала истребительная политика национал-социализма, отошли на второй план. При исследовании роли вермахта в Третьем рейхе, однако, критически необходимы не всеобъемлющие теории, а оценки сложных исторических контекстов и процессов развития. Только так можно добиться сбалансированной оценки тех событий.
Еще раз о статс-секретарском совещании 2 мая 1941 г.: ответ Клаусу Йохену Арнольду и Герту Любберсу[123]
В своей статье «Германские статс-секретари, массовый голод и совещание 2 мая 1941 г.» (Kay, 2006b: 685–700)[124] я выдвинул гипотезу о том, что состоявшееся 2 мая 1941 г. собрание немецких статс-секретарей представляло собой официальное заседание Командного экономического штаба «Восток» – управленческого комитета, который должен был отвечать за хозяйственное администрирование на оккупированных советских территориях. Присутствовавшие на встрече, а именно представители профильных органов германского бюрократического аппарата и вермахта, приветствовали идею безжалостной эксплуатации советских продовольственных запасов на благо оккупационных войск и тыла ценой жизней десятков миллионов советских граждан. На собрании предстояло доработать и скоординировать подход, уже санкционированный высшим руководством Германии. Таким образом, встреча имела весомые последствия для германской оккупационной политики на территории СССР.
Непосредственно в ответ на мою статью и содержащиеся в ней тезисы Клаус Йохен Арнольд и Герт Любберс опубликовали критический комментарий («Собрание статс-секретарей 2 мая 1941 г. и вермахт: документ к размышлению») (Arnold, Lübbers, 2007: 613–626).
Своей статьей Арнольд и Любберс преследуют две главные цели. Во-первых, они пытаются любой ценой снять с вермахта бремя вины за участие в планировании – то есть предумышленной подготовке – зверств по отношению к гражданскому населению и военнопленным на советских территориях. Они действуют двумя путями: сводят к минимуму роль высших офицеров вермахта, таких как генерал Томас, в одобрении и планировании этих зверств, а ответственность за данное преступное намерение возлагают исключительно на Адольфа Гитлера, его назначенного преемника Германа Геринга, а также статс-секретаря министерства продовольствия и сельского хозяйства Герберта Бакке. Во-вторых, возлагая вину на весьма ограниченный круг лиц, Арнольд и Любберс оспаривают тот факт, что в германской оккупационной политике на территории СССР центральную роль играло создание продовольственного профицита насильственным путем и что по данной политике имелась договоренность между вермахтом, органами партии и министерским аппаратом, а также оспаривают, в частности, сущность и значение встречи 2 мая. Эти две цели, а также тактики, позволяющие их достичь, тесно между собой связаны. Их мы рассмотрим ниже. Аргументы, которые приводят Арнольд и Любберс в своей статье, для обывателя выглядят убедительными. Однако для человека, знакомого с предметом исследования глубже, не представляет особого труда выявить присутствующие в их статье в больших количествах ложные сведения и несуразицу.
Рамки данной статьи не позволяют ответить на каждое выдвинутое Арнольдом и Любберсом утверждение, но попытаемся по возможности парировать большинство из них. Итак, желая показать неосведомленность вермахта о планах восточной экономической политики Бакке, Арнольд и Любберс в начале своей статьи заявляют следующее:
Согласно фрагменту, на который ссылаются здесь Арнольд и Любберс, Гитлер ничего такого не предпринимал, а всего лишь заявил:
Попытки Арнольда и Любберса снять вину с вермахта строятся, в частности, на тактике занижения авторитета генерала Томаса. Говоря о печально известной памятной записке Томаса от 13 февраля 1941 г., они утверждают:
Формулировки очень близки к тем, что за три с половиной месяца до этого употребил Бакке в позорно известных «12 заповедях» для аграриев, которым предстояло работать на советских территориях. 11-я заповедь служит лишним напоминанием о плане, согласно которому предстояло заморить голодом значительную часть населения Советского Союза.
В отношении самого совещания 2 мая Арнольд и Любберс руководствуются в основном догадками. На с. 619 находим центральную мысль их работы. Они высказывают предположение, что
Весь этот фрагмент текста, однако, совсем не содержит ссылок, вследствие чего возникает вопрос: а откуда Арнольду и Любберсу это известно? Ответ в том, что им неизвестно ничего, – это просто домыслы. В протоколах никак не обозначено, что радикальных целей добивался один лишь Бакке – он в этих протоколах и не упомянут. Таким образом, Арнольд и Любберс не могут знать наверняка, что только Бакке и никто другой отстаивал радикальную политику голода. И не требования Бакке значатся в протоколах совещания результатом встречи; в качестве результата в протоколах, озаглавленных «Памятная записка об итогах сегодняшней дискуссии со статс-секретарями касательно “Барбароссы”», обозначена договоренность, которой удалось достичь присутствующим:
Далее Арнольд и Любберс, опять же без достаточных доказательств, утверждают, что в результате «конфликта мнений 2 мая»
Поделиться книгой: