Помоги проекту - поделись книгой:
Очень распространенный пример: семья с ребенком приходит в гости. Все сидят за столом. Малыш просится в туалет. Мама говорит ему: «Потерпи». Вроде бы это правильно, всему должно быть свое время и место. Но насколько это правильно с точки зрения физиологических потребностей? Ведь это ребенок, и он хочет в туалет прямо сейчас.
Чтобы «выключить» в малыше все живое и заодно отключить его потребности, родители должны бесконечно «тормозить» ребенка. При этом количество «торможений» будет значительно превосходить количество поддержки и принятия его таким, какой он есть:
• «Хочешь пить? Терпи…»;
• «Нет, тебе не жарко»;
• «В тихий час все должны спать»;
• «Не капризничай»;
• «Не плачь»;
• «Не ной»;
• «Не кричи»;
• «Не хочешь есть? Ешь! Для кого готовили?»;
• «Хватит смеяться, потом плакать будешь»;
• «Что-то ты развеселился очень, как бы плакать не пришлось».
И еще множество примеров, показывающих малышу с самого раннего детства, что его естественные желания и потребности не важны, не уместны, они мешают, у них нет ценности. Ребенок как будто замораживается. Такое игнорирование базовых потребностей маленького человека является проявлением садизма, который всегда рука об руку идет в паре с мазохизмом.
Моя история мазохизма проявлялась в том, что мазохистические моменты поощрялись, а попытки выхода жестоко наказывались. Например, истории, где я ничего себе не просила, когда все дети вокруг просили, преподносились как предмет особой гордости. Мной гордились, восхищались, приписывали мне силу воли. Иногда моменты моего молчаливого страдания поощрялись покупкой чего-то, при этом приговаривали с нотками восхищения в голосе, какой ребенок – ничего не просит. Если я пыталась что-то попросить, то меня стыдили или били. Или сначала стыдили, а дома били, потом опять стыдили.
Если просила вмешаться, когда обижал брат, меня буквально игнорировали. Однажды, используя разные способы, я 10 раз просила о помощи. Меня побили и назвали хитрой изворотливой паршивкой. Если дело доходило до драк, были слышны мои крики или у меня был разбит нос, родители вмешивались. Как это отразилось? Например, я долгое время принимала лекарства только при очень сильных приступах, при слабых и средних старалась бодриться.
Однажды я устроилась на работу, где было так себе. Вернувшись как-то с работы, я устроила мужу скандал, что он забыл запечь курицу, а я вот в 6 утра встала, чтобы поехать на работу, где я такая вся бедная.
Но, слава богу, в этот момент я поняла, что это хрень какая-то, и попыталась выбить для себя лучше условия, а когда поняла, что не получится, через неделю уволилась.
Потом через 2 месяца нашла приличное место. Что еще поняла: могла таскаться с песком в ботинках, страдать, но не вытряхивать.
Отдельно стоит упомянуть о различных гендерных «терпи», которые призваны помочь сформировать типичных мальчиков и типичных девочек.
Традиционно считается, что девочкам нельзя злиться, драться, громко кричать, ошибаться, шалить, быть слишком активными, пачкаться, лазить по деревьям, играть в футбол, прямо говорить то, что думаешь, материться, психовать, позорить семью, начиная с подросткового возраста нельзя общаться с мальчиками, мотивируя тем, что «ты же девочка». При этом девочка должна быть тихой, чистой, спокойной, милой, молчаливой, мягкой, серьезной, нежной, послушной, покладистой, аккуратной, старательной, хорошей, помогать маме, уважать старших, любить готовить и убирать, любить детей.
В Китае с X до начала ХХ в. существовала практика бинтования ног девочкам. Это было маркером, который позволял определить в дальнейшем положение женщины в обществе. Ходить такая женщина без посторонней помощи не могла. Муж такой женщины должен быть обеспеченным, ведь его состояния должно хватить, чтобы содержать жену, которой требовалась помощь при передвижении. Идеалом красоты считались женщины, чья стопа не достигала 7 см в длину. Это гарантировало женщине «правильное» замужество. Подобную практику отменили только в начале ХХ в., при этом производство специфической обуви продолжалось вплоть до 1999 г., так как еще были живы жертвы этой варварской традиции с деформированными ступнями.
До сих пор в мире существует процедура женского обрезания (FGM). Сейчас на планете проживает более 200 миллионов девочек и женщин, которые были подвергнуты этой калечащей операции. При женском обрезании, которое проводится без медицинских показаний, происходит частичное или полное удаление внешних женских гениталий (головки клитора, больших и малых половых губ). Чаще всего эту операцию проводят в закрытых этнических группах в Африке, на Ближнем Востоке, в Азии и Латинской Америке. Женское обрезание может стать причиной серьезных проблем со здоровьем, в том числе и психических. Женщины, подвергшиеся этой процедуре, сталкиваются с тяжелыми негативными последствиями на протяжении всей жизни.
В этих примерах боль и страдание ходят рука об руку с красотой и становятся инициацией в женский мир.
Что чаще всего слышат наши соотечественницы в своем детстве?
«Ты же девочка, ты должна вести себя хорошо. Почему ты не слушаешься?»
«Ты же девочка, поэтому следи за младшим братом. А еще помой посуду и прибери в доме».
«Девочка должна быть послушной, не надо злиться. Фу, как некрасиво! Как плохо! Какая нехорошая девочка».
«Кто ж тебя замуж такую возьмет?»
«Ласковый теленок двух маток сосет».
«Разве девочки так носятся?»
При этом девочек с самого детства активно приучают к уборке, помощи по дому родителям (преимущественно маме), считая это традиционно женской добродетелью.
А вот мальчикам нельзя выражать свои чувства, особенно те, которые традиционно считаются женскими, – нельзя плакать, бояться, быть чувствительным. Главная мотивация у таких «терпи» – «будь мужиком», «ты же мужик». От мальчика ждут силы и мужественности, даже если ему при этом всего 2 года.
«Ну и чего ты расплакался? Ты же мальчик, мальчики не плачут…»
«Подумаешь, ударился он. Не обманывай, не больно. И не реви!»
«Распустил тут нюни, кто же из тебя вырастет? Так и будешь всю жизнь: чуть что за мамину юбку прятаться?»
Как-то в детской игровой комнате я наблюдала сцену, где мама учила своего 3-летнего сына, как общаться с другими детьми: «Сынок, помни о кодексе настоящих мужчин. Настоящий мужчина так никогда не будет делать». Когда мама стала собираться домой, а малыш расплакался, она отстранилась от него и сказала: «Ну раз ты плачешь, значит, мы сюда больше никогда не придем».
Часто в семье, где растут разнополые сиблинги (братья и сестры), к мальчикам и девочкам предъявляются совершенно разные требования. Как правило, это приводит к ненависти детей друг к другу и словно закрепляет их семейные роли на дальнейшую взрослую жизнь.
Я была на год старше брата. Нас не учили жить в мире друг с другом. Папа был тиран. Всю злость вымещал на нас, а брат потом вымещал на мне: бил, душил, унижал. Меня не защищали. Мне было больно, обидно, я много страдала. По дому я делала все: мыла, убирала, готовила, начиная лет с двенадцати. Брат ничего не делал. При этом мусорил везде. Кругом наводил беспорядок. Я одна драила квартиру в 12 лет. Квартира большая. Иногда лет в 15 готовила праздничные столы. Я росла в постоянной тревоге и страхе, что меня снова будут бить и не защитят. Заставят одну все убирать, да еще и подгонять будут.
Мне нужно было быть «хорошей девочкой». Без мнения, без права голоса, девочкой с посланием «будь незаметной». Сейчас у меня низкая самооценка, боюсь выделяться и заявлять о себе, не прошу о помощи, раньше унижалась, лишь бы любили.
Ко мне требования с самого детства были очень высокими, зашкаливающе высокими: мне нужно было учиться на пятерки, поддерживать порядок в доме, не обижаться, терпеть сложности, отвечать за младшего брата, всех понимать и оправдывать любое поведение по отношению ко мне. До сих пор от меня мама ожидает успешности. Например, я работаю на крутой работе, как со стороны может показаться: и интересные проекты, и деньги, и командировки. Но по факту – там насилие, издевательства, а я все терплю ради денег. И мое желание это прекратить не поддерживается мамой. Обесцениваются мои страдания: «Ты все утрируешь. Ну и чего ты переживаешь? Ты просто не переживай». У меня есть младший брат – Вася. При рождении у него была родовая травма, так часто говорила мама. Но я, если честно, так и не знаю, что за травма. Мама считала его травматиком, плюс он был долгожданным мальчиком, потому отношение к нему было бережнее: всегда оправдывались его промахи и неудачи, от него не требовали отличной учебы: слава богу, не так много троек – он же травматик. Если он что-то начинал делать и не заканчивал, мама тоже его оправдывала – обязательно находилась причина, которая помешала ему завершить дело. В итоге я мазохист, а он нет. Я как привыкла терпеть в детстве, так и сейчас терплю: насилие на работе, неуважение в отношениях. Я не трачу деньги на красивую одежду – ведь другим, в частности моему брату, они нужнее. При этом он работает дистанционно за копеечную зарплату, ходит в спортзал, живет с девушкой у мамы, которая готовит им, стирает, убирает, по выходным он ходит в кино и не собирается менять работу, потому что его все и так устраивает.
Очень часто детям нужно терпеть и ни в коем случае нельзя показывать любовь ко второму родителю, который ушел из семьи, у которого есть другая семья или который пьет, с которым у мамы плохие отношения или которого не любит бабушка.
Все мое детство отец периодически уходил в запои, когда возвращался из рейса. Он дальнобойщик. Родители ругались, но жили вместе. В мои 13 лет мама узнала, что он ей изменил (или изменял). И они разошлись. Мы с мамой переехали к бабушке. Отец хотел и помириться, и общаться со мной, привозил какие-то подарки, которые сразу же критиковались мамой и бабушкой. Да и все его действия, внешний вид, покупки высмеивались и подвергались критике. Я постоянно слышала: «Он не отец, а подлец, смотри-ка, как он смешон, это же надо до такого опуститься. Не нужно тебе с ним общаться, зачем? Чтобы он в хорошенького играл? Нет уж, знаем мы его». Для мамы все мужчины были вторым сортом, а женщины могли перевернуть мир. «Одна баба хорошо, а две – это великая сила», – так она приговаривала при любой физически тяжелой работе в частном доме, которую мы делали с ней вдвоем: наколоть дров, вскопать огород, перетащить диван, разобраться с электричеством.
В себе спустя время я вижу, что мне очень нравится справляться со всем супертяжелым трудом. Вскопать целину? Не вопрос. Кладка печки? Это мы умеем. Зачем нанимать, если я сама могу. Причем получше всяких там мужчин. Страдаю не ради нытья даже, а ради гордости. «Папа, я все могу и без тебя, смотри». И вот только сейчас меня осенило, что даже мужа-вахтовика я выбрала, скорее всего, поэтому. Его месяц нет дома – я все могу сама. И мешки с кормом для птицы выгрузить, и огород посадить в одну лопату.
Родители в разводе с моих 5–6 лет, но они постоянно сходились и расходились. Когда мне было 8 лет, у меня родилась сестра от того же отца. Потом что-то произошло, и, когда мне было лет 11–12, мама запретила отцу посещать нас, а мне даже ездить к бабушке с его стороны. Я все детство мечтала, что он придет и все изменит, но он не приходил. Я хотя и знала, где живет бабушка, не ездила к ним сама, боялась расстроить маму. Она рассказывала какие-то мутные истории, что отец – плохой человек, его семья нас не любит, а у него есть новые дети. Меня это не смущало, наоборот, хотелось познакомиться, но меня раскручивали на ревность мама и бабушка. Сейчас мы общаемся с отцом онлайн, моя сестра не помнит его совсем. В своей взрослой жизни я много контролировала своих партнеров и даже иногда выступала в роли абьюзера. Я совершенно не знаю, как жить в семье с мужчиной и какие модели поведения есть у него, многие выражения эмоций моего мужа были для меня новинкой, и реакция была неадекватной.
Тяжело доверять не только мужчинам, но и всем. Сейчас я в регулярной терапии более двух лет, в том числе разбираю свои отношения с отцом.
Эта история про «терпи» активно закрепляется в детском саду и в школе. Нельзя ерзать на стуле, нельзя бегать, нельзя разговаривать, нельзя не любить учительницу, которая тебя почему-то не любит или плохо к тебе относится. Наверняка вы помните случаи из школы, когда вам на уроке хотелось в туалет. Учитель предлагал потерпеть до перемены, и его железобетонным аргументом было: «Сейчас все захотят».
Я училась в первом классе и ходила в продленку. Ждала в школе до вечера, когда родители смогут забрать меня после работы. Один раз наша преподавательница организовала для нас игру «Поле чудес», тогда эта передача была очень популярной. Я была участницей и дошла до финала. И вот в самый решающий момент я очень захотела в туалет и сказала об этом нашей учительнице. Она ответила, что нужно потерпеть, так как сейчас самый ответственный момент. Я не стала снова просить и возражать, в результате чего описалась. Прямо во время этого финала. Я не выиграла, потому что все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы остальные не заметили моего позора. Прошло уже 30 лет, а я до сих пор помню этот жгучий стыд, эти мокрые красные штаны, которые были на мне. Стояла поздняя осень, на улице было уже холодно. Я помню, как за мной пришла мама и увидела меня в мокрых штанах.
Я училась в начальной школе. Во втором классе нас учила Ольга Викторовна. Она только окончила педагогическое училище. Если ей не нравилось поведение кого-то из класса (обычно это были мальчики), то она заставляла весь класс стоять после уроков. Мы могли стоять по 40 минут. Под дверью нас ждали родители. Никто из них ни разу даже не попытался как-то забрать своего ребенка или пожаловаться на нее.
Огромная проблема для детей моего поколения – а я родилась в начале 1980-х – это абсолютная беззащитность перед теми, у кого была хоть какая-то власть. Перед учителями, врачами, продавцами. И, как правило, родители в этой ситуации либо принимали сторону учителя, врача, либо просто не вмешивались.
У меня была учительница по английскому Елена Михайловна. Практически каждый урок она кричала на нас. Мне было очень страшно. Парты стояли буквой П, и у них не было задних стенок. Каждый раз, когда она орала, мне хотелось залезть под парту и хоть как-то защититься от этого ужаса. Английский для меня был какой-то пыткой. Я не понимала ничего, все, что я могла делать, – это зазубривать слова. Родителям ничего не рассказывала. В 10-м классе я нашла сама себе репетитора по английскому. Это была молодая девушка, которая училась на 4-м курсе иняза. И она мне все объяснила. Я разобралась и с
Еще одним вариантом, как можно приучить ребенка терпеть, является ситуация, когда родители не защищают его. При этом у ребенка не формируется ощущение собственной безопасности, у него развивается высокий уровень тревожности. В ситуации конфликта такой человек как будто замирает. Та энергия, которая должна была пойти на защиту своих границ, как будто оборачивается против самого человека. Он просто молча терпит то, что ему больно, неприятно, не нравится.
Я из детства вспомнила много ситуаций, когда родители не защитили, не встали на мою сторону, отделались общими фразами: не обращай внимания, нужно потерпеть, взрослые лучше знают, не смей так разговаривать со старшими. Мое личное и самое въевшееся от папы – позор на мои седины! То есть в моем конфликте с миром ему неважно, что у меня внутри, ему важнее, что люди снаружи скажут о нем. И все стандартные: как не стыдно, ни стыда ни совести. Всего не вспомню. И вот эти «мелочи» в итоге стали травмирующими и очень мешали/мешают жить сейчас.
В то же время я не так давно вспомнила ситуацию, когда меня, первоклашку, избили старшеклассницы. И в этой ситуации как раз меня защитили – ходили в школу к директору, ругались со всеми, но дело довели до конца – тех девочек исключили.
И я вспоминаю эту ситуацию спокойно, она не оставила мрачного следа. Потому что родители защитили, были полностью со мной.
Хотя, казалось бы, как раз совсем не мелочь.
Вот еще последствия того, что родители не защищают своего ребенка:
• человек живет с убеждением, что главное – это удобство других людей;
• каждый раз, когда он пытается отстаивать себя, у него возникает чувство вины;
• он не может выражать свою злость, она словно заблокирована;
• использует пассивно-агрессивные способы поведения, например, обиду;
• выбирает тех, кто не выбирает его;
• позволяет пользоваться собой;
• боится людей;
• не доверяет людям;
• боится говорить близким людям о том, что с ним происходит на самом деле;
• избегает любых конфликтов;
• всегда бросается на защиту слабых, но при этом не умеет защищать самого себя;
• боится взрослых людей, даже если сам по паспорту уже вырос;
• боится ошибиться;
• боится, что осудят и будут косо смотреть;
• ощущает отсутствие самоценности;
• ему сложно выражать свои чувства и мысли;
• ощущает отсутствие почвы под ногами;
• нет своего мнения.
Меня родители не защищали, всегда слышала либо «решай свои проблемы сама», либо, что еще хуже, они присоединялись к нападающим.
В подростковом возрасте чисто интуитивно начала давать отпор и пытаться отстаивать хоть немного свои границы, в итоге научилась (сейчас мне 20). Но это был очень травматичный и болезненный опыт, итог которого – неумение полагаться на других, проблемы с доверием к людям, неконтролируемая злость и агрессия при малейшем нарушении границ, непринятие себя «слабой», проблемы с выражением эмоций (не могу плакать при других людях, говорить, что мне плохо или больно, вместо этого злюсь и посылаю на три буквы). Благодаря вашему блогу решилась на терапию, сейчас как раз разбираем эту часть моего детства.
Психологические травмы, идущие из детства, где у ребенка не было чувства безопасности, где он чувствовал себя беззащитным, – самые глубокие. Ведь, по сути, в тот момент, когда родители не защищают своего ребенка, они отказываются от него.
Я глубоко убеждена, что защита – одна из важнейших родительских обязанностей. Разумеется, с ребенком согласно его возрасту важно разбирать последствия его действий. НО ребенку жизненно необходимо чувствовать себя в безопасности, под родительской защитой.
Отдельная очень драматичная тема – когда один родитель не защищает ребенка от насилия со стороны второго родителя.
От других мама меня защищала! В школе, во дворе всегда на моей стороне. А вот от отца, когда он меня лупил и оскорблял, нет. Они, наоборот, становились более сплоченными в атаке на меня. И мило беседовали на кухне, смеялись, картошку жареную ели (меня ужина лишали). Я ощущала это как предательство.
Когда отец бил меня, мама никогда не вступалась, конфликты в школе улаживали дипломатично, через учителей или родителей, только когда ситуация была действительно серьезной.
Сейчас я стараюсь избегать конфликта там, где можно, а где уже начинается, происходят две крайности: либо я не могу себя защитить и ухожу в молчание, либо начинаю агрессивно кидаться, когда чувствую, что вторая сторона конфликта слабее меня.
С границами тоже беда. Как пример: у меня была лучшая подруга, и когда в школе она попадала в ситуацию, в которой была обижена, ее мама приходила, и стены дрожали. Поэтому мою подругу обидеть просто боялись, даже администрация школы, в итоге подруга выросла такой, что и сейчас постоять за себя она может в любой ситуации. И ей не страшно. Она такая была с самых ранних лет и с возрастом только лучше умеет отстоять себя в ситуациях, в которых я просто начала бы сливаться с обоями в беспомощности. Еще заметила за собой, что в душе может гореть пожар от злости и я сама готова влезть в конфликт, лишь бы выплеснуть эту злость, сказать о том, что меня беспокоит, но как только я чувствую агрессию со второй стороны конфликта, весь этот пожар переходит в страх – и я оставляю все внутри, пытаясь замять конфликт.
Эта жертва настоящим ради некоего будущего – главная идея мазохизма. Если я прямо сейчас перетерплю мучения, страдания, дискомфорт, лишения, то в будущем мне за это воздастся, со мной случится что-то хорошее – меня полюбят, наступит светлое будущее, будет построен коммунизм.
Там, где имело место сокрушительное поражение в борьбе за право проявлять волю, неизбежно возникновение мазохистического и саморазрушительного поведения. Чем упорнее, безжалостнее и зачастую садистски поступают родители, подчиняя ребенка своей воле, тем более дисфункциональными будут формы его мазохистского поведения.
Ребенка, которого часто принуждают терпеть, ждут два варианта развития событий.
Первый вариант – самый распространенный. Стать послушным и ведомым, отказаться от собственной воли, желаний и устремлений. Такой человек приучается терпеть, отодвигать свои потребности на длительный срок. Он перестает ощущать свою человеческую ценность. Среди потребностей всех людей из окружения его потребности будут стоять на самом последнем месте.
Мама заставляла меня ходить в кружки, не спрашивая моего мнения. Большинство мне нравились. Но, например, большой теннис у меня явно не получался. Год я туда ходила и чувствовала себя неумехой. Я даже не знала о том, что могла сказать, что мне не нравится, потому что ни разу не спрашивали. Отразилось так, что большую часть жизни делала все, сцепив зубы. Ходила на работу, которая мне не нравится. По дороге был мост, иногда я смотрела на воду и думала о самоубийстве. И даже мысли не было, что я могу поменять работу.
Самое неприятное для меня принуждение – баскетбол. Маме предложили отдать меня во взрослую секцию, но мой уровень тогда был абсолютно нулевой.
Этот вариант снимал с родителей необходимость оплачивать мой досуг, поэтому они сразу согласились. С баскетболом не пошло. Все другие занимающиеся были очень подготовленными, выигрывали различные чемпионаты, а тут я, которая даже в кольцо попасть не может, стоя под ним. Плюс девочки были студентками, и с ними я не смогла наладить связь. Мне было очень некомфортно, я рыдала через день, заедала проблемы сладким, толстела, потом долго худела. Но родители спорт бросать запрещали.
Итог: к фитнесу я пришла через пару лет после того, как здоровье дало сбой от постоянных нервов, и от баскетбола наконец удалось отказаться. Обида на семью до сих пор живет.
Несмотря на репрессии со стороны родителей, ребенок может включить противоволю – бунтовать против родительского давления. В этом случае он начинает скрывать, врать, болеть. Часто это приводит к «подавлению бунта на корабле». Но в детстве ответная агрессия строжайше запрещена – «Как ты смеешь повышать на мать голос?» либо опасна – ребенка могли избить, наказать, с ним могли перестать разговаривать. Вплоть до полного истребления любой реакции, кроме покорности.
Второй способ научить ребенка терпеть – это поощрение в те моменты, когда он терпит боль или несчастье. Радоваться за него и гордиться им в тех ситуациях, где ему было плохо, больно, но, несмотря на это, он не плакал, не кричал, а мужественно переносил все страдания.
Бывает так, что ребенок все свое детство остается для родителей как будто невидимкой, становясь видимым для них только в моменты, когда приходится терпеть, помогать, отдавать, служить другим, отказываться от своих желаний и потребностей. Только в этом случае родители могут похвалить, заметить, признать. Естественно, это сильно влияет на формирующуюся личность маленького человека.
Из своего детства я помню ситуацию, когда в 6 лет бабушка мне проколола уши. Я очень хотела носить сережки, и бабушка с согласия родителей осуществила мое желание – возле печки огромной цыганской иголкой, подложив за ухо корочку хлеба. Она вставила в дырки нитки, которые нужно было постоянно протягивать. Уши гноились и болели. Но я ни разу не заплакала во время этой экзекуции. Мама гордилась мной и ставила меня в пример. А я знала, что плакать я не должна, ведь я же сама хотела сережки, а значит, нужно терпеть. Также я не плакала, когда мне расчесывали волосы. Даже если было больно. Именно в детстве я в первый раз услышала фразу «Красота требует жертв».
Ребенок, который терпит, часто бывает предметом родительской гордости. А ребенку очень нравится нравиться. Если он видит, что определенный вид его поведения доставляет родителям радость, то будет стараться доставлять эту радость и дальше. Радость маме, папе, бабушке, дедушке. Таким образом родители формируют в ребенке условный рефлекс: ты терпишь – мы тебя любим. Ребенок понимает: «Для того чтобы меня любили, я должен терпеть».
Другой способ закрепить в маленьком человеке привычку страдать – это обращать на него внимание только в моменты, когда он болеет, ему плохо, больно. Во всех остальных случаях в целом равнодушные родители не обращают на него никакого внимания. То есть ребенок понимает, что его замечают только в определенные моменты, и этих моментов становится больше и больше.
Мой отец был пьяницей. Чтобы не видеть его пьяным и не видеть те вещи, что он вытворял, я с 14 лет была все время на улице и домой приходила только ночевать. Когда поступила в институт – и ночевать перестала приходить. К окончанию института мне, видимо, все так надоело, что я выскочила замуж за первого встречного и переехала жить к нему. Мазохизм во мне – это угождать всем вокруг себе во вред, подстраиваться под других, чтобы им было хорошо. В конце концов я про себя забыла – и «меня не стало».
Вспомните, что вам желали ваши родные в детстве на день рождения:
• «Веди себя хорошо»;
• «Слушайся маму и папу»;
• «Учись хорошо»;
• «Кушай хорошо»;
• «Будь послушным»;
• «Будь умницей»;
• «Радуй маму и папу»;
• «Не расстраивай маму».
Научиться терпеть – значит отключать свои потребности. Можно перестать хотеть есть, перестать нуждаться в любви, заботе, нежности, деньгах, в комфорте, отдыхе, красоте, то есть во всем.
А жизнь – это удовлетворение потребностей. Одни потребности мы удовлетворяем, на смену им приходят другие. И так на протяжении всей жизни.
Мне всегда говорили, и не только мама с папой, но и бабушки, соседки, врачи: «Вот какая молодец! Терпеливая, молчит, не плачет. Умничка!» Я всегда терпела какие-то проблемы со здоровьем. Думала, потерплю, и оно само пройдет. До случая, когда с пиелонефритом я угодила в больницу. Мне было тогда 20 лет. Слава богу, все закончилось благополучно, но с тех пор я уже не терплю.
Однажды мы с папой пошли в поход, мне было 13–14 лет. Было лето, у меня за плечами был походный рюкзак весом 20 кг (взвешивала перед отъездом, но в дальнейшем, когда вспоминала про то, как было тяжело, папа говорил, что я придумала и рюкзак был гораздо легче). Мы поднимались в горы, было очень тяжело как физически, так и морально (походы ненавидела, меня заставили пойти), хотелось, чтоб это все быстрее закончилось. Поэтому я шла впереди всех (в походе было человек 15, в основном все взрослые). Я так уставала за день, что, когда мы останавливались на привал с ночевкой (в 7–8 вечера), и ставили палатку, я засыпала. Утром старалась поспать подольше, поэтому не завтракала, в результате ела только в обед, всухомятку, почти на ходу. За время похода (он длился неделю-полторы) скинула 10 кг, походные вещи висели мешком.
И в этом походе папа транслировал своим видом, что он мной гордится, что происходило нечасто. Мягко общался со мной, что редко бывало в обычной жизни, краем уха слышала, как хвалил меня и как радовался, когда другие отмечали, что я иду впереди всех, несмотря на то, что это тяжело. Когда шла сразу спать после дневного перехода, не принуждал ни к какой работе – типа помощи с готовкой и т. д. Не было четкой установки от него, что надо терпеть, но как-то само собой подразумевалось, что по-другому нельзя. В походе с нами был парень, мой ровесник, сын папиного начальника, и папа нес за него рюкзак. Сейчас вспоминаю: я как-то даже и не додумалась попросить, чтоб мне помогли, так как изначально понимала, что откажут, и не хотела лишний раз расстраиваться.
Сейчас все хорошее я должна «выстрадать». Если получаю что-то «просто так», будь то подарок, принятие работы без правок и т. д., сразу чувствую себя виноватой, появляется тревога. Если берут на работу с первого собеседования – значит, повезло, если парень заботится, помогает материально – значит, в плане секса я делаю все, как он хочет (от этого, к счастью, отхожу, в первых отношениях терпела все и вся, даже когда физически было больно в процессе).
На тренировках, когда мне было лет 5–6, тренеры требовали, чтобы села на шпагат (было адски больно, помню до сих пор). Еще и заставляли говорить, считать какие-то лампочки на потолке (типа отвлечься). Я одна не плакала из всей группы, чем постоянно заслуживала восхищение родителей (сидели на лавочке и смотрели), и тренеры ставили меня в пример. У меня уже не было права заплакать, я ж пример группы…
Долгое время считала, что быть сильной, даже железной – это главное.
В школе демонстративно голодала (худела) перед сверстниками (не дай бог шоколадку съесть при них, я ж сильная). Позднее считала, что работать 16 часов – это очень круто и этим надо гордиться. И много чего по мелочи еще.
Захотелось поделиться с вами вот каким воспоминанием. Мне лет 6, мама привела в дом нашего будущего отчима. И как-то вечером после ванны она принесла мне новый комплект белья: трусики и майку. Белые в голубой и розовый цветочек. Я надела и собиралась ложиться спать. Но мама сказала: «Иди покажи дяде Сереже, какой красивый комплект». Мне сквозь землю хотелось провалиться. Я до сих пор вижу эту картину как будто со стороны. Вот маленькая девочка (я) бежит к окну и прячется за диваном. Но мама все равно настояла и каким-то образом заставила меня выйти к ним (к ней и отчиму), я больше ничего не помню, плакала ли я или нет, что было дальше. Помню только огромное желание исчезнуть. Я пишу вам сейчас, а у меня ладони и стопы сырые стали…
Миллион таких историй… В детском саду у меня завелись вши. А волосы были длиной почти до колен и густые. И вот две ночи подряд мама сажала меня на стул и вычесывала их. А потом всем хвалиться стала, какая я молодец, что терпела все эти мучения. Зато волосы не подстригли и сохранили красоту. Самое ужасное, что только теперь понимаю весь кошмар происходившего. Я ведь сама этим реально гордилась, хотя намного проще было состричь гриву и намазать каким-нибудь средством.
Сейчас мама для меня чужой человек, просто хорошая знакомая. Я рада, что иногда она проявляет интерес к моим детям. Но у меня к ней нет ни теплоты, ни нежности, ни любви. Я не могу ей доверить секрет, поделиться какими-то проблемами. Мы не видимся месяцами, хотя живем в 15 минутах ходьбы. Между нами огромная пропасть. Все это очень тяжело, но по-другому не получается.
Большинство моих собственных «терпи» связано с деревней, в которую мы с родителями ездили каждые выходные. С 5 лет я проводила там каждое лето. Мы уезжали в пятницу, а возвращались в воскресенье. Из-за деревни я вынуждена была бросить художественную гимнастику во втором классе. В первом классе я ходила в продленку и сама записалась в секцию гимнастики, прямо с порога огорошив тренера своими шпагатами. Я была очень гибкой. Во втором классе мы готовили выступление для дома престарелых. Нужно было оставаться на репетиции. Мне было тогда всего 8 лет. Помню, как мы с мамой стояли возле окна и плакали из-за того, что меня не с кем оставить, а нужно ехать в деревню. Я сама потом бросила гимнастику. А в 8-м классе также бросила художественную школу, куда я поступила самостоятельно. Но занятия были по субботам, а нужно было копать картошку, и я не стала ходить.
Мой папа – младший ребенок моей бабушки. Бабушка делала аборт, но каким-то чудом папа остался жив. И эта нелюбовь родной мамы была с ним всю жизнь. Он начал пить, когда мне было 5 лет. Несмотря на то, что мы ездили в деревню чаще, чем другие бабушкины дети, папины брат и сестра, и работали там больше остальных, к нашей семье всегда относились как ко второму сорту. Родители молча терпели это. Я, соответственно, тоже. Это привело к бурному протестному поведению в подростковом возрасте.
Если приучить ребенка терпеть, то, став взрослым, он будет, скорее всего, проецировать на других свои желания и потребности. А удовлетворять их будет через заботу, а удовлетворять их непрямым способом – через заботу о том, в кого помещаются эти потребности. Об этом мы подробнее поговорим во второй части книги.
Если родители главной добродетелью ребенка считают его умение терпеть и быть максимально удобным, то он вырастет с убеждением, что терпение и страдание – это нормально или даже хорошо, а вот забота о себе, своих чувствах и потребностях – плохо.
Поделиться книгой: