Убить всех плохих людей

Роберт Ибатуллин

Убить всех плохих людей

Сборник рассказов и миниатюр

Галстук цвета крови

Каждый школьник на всю жизнь запоминает этот день. Сколько недель он готовился — учился повязывать галстук, зубрил слова клятвы, боялся, что в последний момент ему припомнят двойку за поведение и не примут — то-то будет позор! Но вот, наконец, настает великий день, когда даже хулиганы и классные шуты становятся притихшими и серьезными. Школьников, наряженных в рубашки такой белизны, что больно смотреть, везут в Музей революции и выстраивают в линейку. Горны. Барабанная дробь. Церемония начинается.

Что первым вспоминается мне из событий того далекого дня в 1955 году? Речь старика, ветерана гражданской войны — вот что сильнее всего врезалось в память. Совершенно не помню его имени. Помню только сильный прокуренный голос, дрожащие руки в старческих пятнах и поношенный штатский костюм с одним-единственным орденом Красной Звезды на груди.

— Я вам, ребята, не буду рассказывать, за что орден получил, — заговорил ветеран просто, безо всякого пафоса. — Расскажу о другом деле, совсем бесславном. О том, как попал к белякам в плен. Было это в восемнадцатом году под Воронежем. Белые нас били будь здоров. Мы отступали по всему фронту. И наша рота попала в окружение. Что, думаете, мы решили стиснуть зубы и драться до последнего? Куда там! Не все люди герои. Был бы я героем, сейчас бы перед вами не стоял. Сдались мы. Я, замкомроты, своими руками белый флаг выкинул.

Наш строй молчал, затаив дыхание. Не такого рассказа мы ждали от ветерана.

— И вот ведут меня на допрос. За столом офицерик молодой чего-то пишет. Поднимает голову, смотрю — а это друг мой с детства, Васька Скоробогатов. Вместе в ремесленном учились, а потом девятисотый год, первая война миров… Как говорится, жизнь разбросала. И вот такая встреча. Он меня тоже узнал. Не скажу, что обрадовались. Васька мне сразу: «Что ж ты, сукин сын, подался в изменники рода человеческого?» Ну, я обозлился: «Сам ты изменник! Я за наших, за трудовой народ и братство миров, а ты за царя и буржуев!»

Старик говорил с явным волнением. Каждый из нас чувствовал: сейчас он заново переживает ту минуту, переживает всей душой.

— Васька аж вскочил, весь трясется: «А ты, говорит, за кровопийц, за осьминогов, за чудищ марсианских!» Ну, я ему: «Не кровопийство это, а переливание крови, святая жертва на алтарь междупланетного всеединства!» — прямо в лоб цитатой из товарища Богданова. Васька меня за шкирку: «Дурачок распропагандированный, вы же для них домашний скот!» А я ему: «Сам ты скот! Ты для чего на свете живешь: жрать да с… — Старик как будто осекся. — …Спать? Где высший смысл твоей жизни? А Старшие Товарищи с Красной Звезды, говорю, нам указывают лучезарный путь в космическое грядущее!» Тогда уж Васька отступился. Плюнул: «Черт с тобой, дурень, такое не лечится!» И кличет караульных: «Этого расстрелять!»

Старик шумно перевел дыхание.

— И вот стою во дворе у стенки. Руки связаны. Передо мной расстрельная команда. Простые ребята, такие же, как я, вся разница — у них на гимнастерках погоны. И думаю: жил я мелко, воевал скверно, так пусть хоть умру по-красивому. Крикну сейчас слова, от которых у этих ребят, может, чего-нибудь в душе шевельнется… Им командуют: «Заряжай!» А я как закричу: «Слава товарищу Богданову! Даёшь междупланетное братство!»

Старик размашисто рубанул воздух рукой. Судорожно выдохнул. Какая-то тетка подбежала к нему со стаканом воды. Ветеран кивком поблагодарил, глотнул.

— Ну и тут, прямо в последний момент, шарахнуло, — уже спокойно продолжил он. — Отшвырнуло меня куда-то. Очнулся, глаза открыл — ни расстрельщиков, ни двора, одни обугленные кирпичи дымятся. Это, значит, наши подошли, Старшие Товарищи на треножниках. И тепловым лучом их. Чудом меня самого не зацепили… Вот так. Такая вышла история. — Старик развел руками, не зная, что еще сказать. — Давайте, что ли, начнем, ребятки…

…И били барабаны. И трубили горны. И хором со всеми, скандируя слово за словом, я произносил намертво забитые в память слова:

— …Вступая в ряды Всесоюзной Донорской Организации имени Александра Александровича Богданова, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю… Горячо любить свою Родину — Союз Солнечно-Системных Республик… Жить, учиться и бороться, как завещал великий Богданов, как учат Старшие Товарищи!..

…И одному из первых, своими собственными трясущимися руками — из-под затрепанной манжеты виднелся старый донорский катетер — ветеран повязал мне на шею сатиновый треугольник цвета красного знамени.

Цвета Марса. Цвета крови. Цвета травы.

Бери-бери

В 1953 году мой дед, подписчик Большой Советской Энциклопедии, получил по почте несколько страниц и инструкцию. Ему предлагали аккуратно вырезать статью «Берия», а на её место вклеить расширенную статью «Берингов пролив». Дед ничего вырезать не стал — кто будет проверять? — а просто вложил новые страницы, как закладку, рядом со старыми.

Энциклопедия пылилась на полке почти полвека. В 1999 году я, наследник дедовской библиотеки, решил переехать в Москву и распродал большую часть книг. Ушла по дешёвке и сталинская БСЭ. Кроме самых нужных книг, которых всё равно набрался чуть ли не контейнер, я увёз несколько коробок с компакт-дисками, где были и Брокгауз-Ефрон, и БСЭ, правда, брежневского издания, и даже пиратская Британника.

В 2011 году при очередном переезде я спустил в мусоропровод все эти пыльные, давно не открываемые пластиковые коробки. Зачем? ЭСБЕ и БСЭ были доступны в интернете, пиратская Британника легко находилась на Рутрекере, да и кому они были нужны при живой-то Википедии, где было куда больше информации и про Берингов пролив, и про Берию, ещё и со ссылками на источники?

Но информационный золотой век длился недолго. В 2015 году Роскомнадзор заблокировал Рутрекер, а в 2023 году американцы переименовали Берингов пролив. Имя Беринга, белого колонизатора и истребителя стеллеровых коров, было стёрто с карты: проливу между Чукоткой и Аляской вернули коренное американское название Уунуктуктук. Но воины социальной справедливости не успокоились; они потребовали, чтобы старые названия были полностью удалены из статей Википедии, даже из скобок и примечаний — ведь и там они страшно травмировали коренные народы одним своим видом. Разумеется, речь шла не только о проливе. Были переименованы два штата, десятки городов, и в Конгрессе уже обсуждалось исключение слова «Америка» из названия государства. Администрация Википедии, известная прогрессивными взглядами, поддержала активистов. Правки возмущённых пользователей-консерваторов откатывали, их самих банили. Старые названия ещё можно было найти в историях правок, но серверы Википедии переполнялись, и истории правок приходилось периодически отправлять в архив, доступный только админам.

Россия официально приняла новые названия, поскольку того требовали международные географические и судоходные организации, куда она всё ещё входила. Но в 2024 году Роскомнадзор заблокировал Википедию, а в российском клоне Википедии статья о проливе Уунуктуктук хотя бы в скобках упоминала, как он назывался раньше. Так что с Беринговым проливом в России проблем не было. Проблемы были с другим персонажем энциклопедий.

В том же году к 125-летнему юбилею Берии ему поставили памятник на Лубянке. Некоторым это не понравилось («у либерах знатно бомбануло», как выразился министр культуры). Несогласованные попытки одиночных пикетов были оперативно пресечены Росгвардией; лингвистическая экспертиза установила, что посты и комментарии со словами «палач» и «убийца» умаляют вклад юбиляра в Великую Победу и в создание ядерного оружия — главной опоры российского суверенитета. Были возбуждены уголовные дела, десятки человек получили статус иноагентов, сотни интернет-ресурсов с ненадлежащей трактовкой фигуры Берии были подчищены, а отказавшиеся — заблокированы. К тому времени за Тор и VPN уже реально сажали, так что блокировки вполне работали.

Неотцензуренная информация ещё хранилась в бумажных книгах. До них никому дела не было. Но бумажные книги… Мало у кого ещё оставались личные библиотеки, загромождая драгоценные квадратные метры. Издательства снижали тиражи, но расширяли ассортимент, так что государственные библиотеки ежегодно получали тонны обязательных экземпляров мужской боевой фантастики и женского юмористического фэнтези. Приходилось освобождать хранилища от невостребованного старого хлама. Все эти допотопные энциклопедии и устаревшие атласы отправлялись на штабелирование, а то и сразу в макулатуру: торговле требовалось всё больше бумажных пакетов, экологичных и биоразлагаемых.

В 2028 году я получил предписание Роскомнадзора открыть удалённый доступ ко всем своим «устройствам обработки и хранения информации» для инспекции на предмет соблюдения запретов. Видимо, РКН-овский искусственный интеллект занёс меня в список неблагонадёжных из-за каких-то старых постов в ЖЖ. Всё было устроено очень удобно: подробная инструкция на Госуслугах, понятный интерфейс приложения, возможность выбрать подходящее время. Старые энциклопедии всё ещё валялись у меня на ноуте. Перед инспекцией их однозначно следовало убрать от греха подальше: в ЭСБЕ была статья «Кокаинъ» и ренессансная гравюра с голым младенцем, в БСЭ могло обнаружиться что-нибудь непочтительное к православию, а Британника просто была пиратской, и всё это тянуло как минимум на пятёрочку. У меня был припрятан старый незарегистрированный внешний диск (новые продавались только по паспорту и тоже подлежали инспекции). Но там почти не осталось свободного места, да и глючил он всё чаще после каждой перезаписи. Я вздохнул и удалил всё.

Запретное знание

— Ух ты, — сказал инквизитор, как только переступил порог. — Давно я такого не видал.

Он огляделся почти с восхищением. Книги были везде. Их громоздившиеся выше человеческого роста завалы начинались ещё в прихожей и продолжались в коридор. Надо полагать, они заполняли весь дом. Юный фамилиарий заглянул в прихожую через плечо инквизитора и присвистнул.

— Да мы столько за год не разгребём!

— За год — разгребём, — успокоил его начальник и шагнул вперёд.

Бледный, обречённо сгорбившийся хозяин дома отступил, освобождая гостям место в тесной прихожей. Руки у него дрожали. Фамилиарий с дребезгом втащил решётчатую тележку. Инквизитор натянул синие медицинские перчатки, извлёк из широкого рукава сутаны белоснежную салфетку, взял толстый том с верха ближайшей стопки и стёр с обложки пыль.

— Включите свет, пожалуйста, — попросил он хозяина. Когда прихожая осветилась, прочитал: — Карл Маркс, «Капитал». — И коротко распорядился: — Сжечь.

Не оборачиваясь, он подал книгу за спину фамилиарию.

— Уровень опасности? — деловито спросил молодой человек.

— Как обычно, — ответил инквизитор. — По умолчанию «Аристотель».

Коротко стрекотнул карманный принтер штрих-кодов. Фамилиарий оторвал распечатанную марку, наклеил на корешок, и помеченный к сожжению том полетел в тележку. Хозяин ссутулился ещё ниже, а инквизитор взял следующий том.

— Фридман, «Капитализм и свобода», — прочитал он. — Сжечь. Муссолини, «Доктрина фашизма» — сжечь. Арендт, «Истоки тоталитаризма» — сжечь. «Пределы роста» — сжечь. «Кембриджская история XXI века» — сжечь. Платон, «Государство» — сжечь. Дарвин, «Происхождение видов» — оставить.

Фамилиарий вернул инквизитору Дарвина с наклеенным штрих-кодом уровня опасности «Безопасный». Тот поискал на полу свободное место, не нашёл и вручил пощажённую книгу хозяину.

— У вас интересные экземпляры, — любезно сказал он. — Я вот даже не знал, что «Кембриджская история XXI века» вообще издавалась на бумаге. — Отбросил почерневшую от пыли салфетку, вынул из рукава следующую и поднял очередную книгу из стопки. — Докинз, «Эгоистичный ген» — оставить. Опять Докинз, «Бог как иллюзия» — оставить. Библия — оставить. Коран — оставить. Ла Вей, «Библия Сатаны» — оставить. «Библия MySQL» — оставить. Альхазред, «Некрономикон» — оставить. Морган, «Философские идеи Лавкрафта» — сжечь.

Хозяин воспользовался паузой, чтобы переложить скопившиеся у него в руках книги на пол. Казалось, он слегка успокоился и приободрился, поняв, что не вся его библиотека отправится в огонь. А инквизитор продолжал:

— «Поваренная книга анархиста» — оставить. Бен Ладен, «Речи и фетвы» — оставить. «Протоколы сионских мудрецов» — оставить. «Сглаз и порча» — оставить. «Справочник по синтетическим опиатам» — оставить. «Как избавиться от трупа» — оставить. «Очерки индоевропейской сравнительной фонологии и акцентологии» — сжечь.

Эта книга лежала уже на полу: стопка кончилась. Инквизитор разогнул спину, снова сменил салфетку и принялся за соседнюю стопку:

— «451º по Фаренгейту» — оставить. «Ересь Хоруса» — оставить. «Хоббит» — оставить. «Лолита» — оставить. «Эмманюэль» — оставить. «Анна Каренина» — оставить. «Война и мир» — сжечь.

— Кхм, — подал голос фамилиарий, — прошу прощения, но это же художественная литература?

— Да, но книга в отдельном списке. — Инквизитор взял следующую. — Оруэлл, «1984». Весь автор в отдельном списке — сжечь. Бёрджесс, «1985». То же самое — сжечь. Бёрроуз. То же самое…

— Это другой Бёрроуз, господин инквизитор, — впервые осмелился возразить хозяин дома.

Инквизитор бросил на него внимательный взгляд, перевёл глаза на обложку.

— Да, действительно — Эдгар, а не Уильям. «Принцесса Марса». Спасибо, что поправили. Оставить. — Он взял очередную книгу. — Берн, «Игры, в которые играют люди» — сжечь. Бергсон, «Творческая эволюция» — сжечь. Бернайс… что? «Пропаганда»… чт-о-о?!

Инквизитор судорожно дёрнул рукой, отбрасывая «Пропаганду», будто ядовитую змею.

— Господи помилуй! Уровень опасности «Карнеги»! — Он перевёл дыхание и обратился к хозяину: — Послушайте, это слишком. Я, конечно, сразу понял, чего от вас ожидать, но… держать у себя книги Проклятых из Проклятых?!

Хозяин выронил стопку разрешённых книг и рухнул на колени.

— Умоляю, господин инквизитор! Пощадите! Я просто библиофил! Я их даже не открываю! Просто коллекционирую издания эпохи пред-пред-Катастрофы! Господом Богом клянусь, я понятия не имею, что там внутри!

— Вам придётся доказать вашу лояльность и чистосердечие, — холодно сказал инквизитор.

— Конечно! Конечно! Всё что угодно!

Инквизитор гадливо, двумя пальцами за самый уголок корешка, поднял с пола «Пропаганду» и вручил фамилиарию.

— Запечатать и сжечь. — Он стянул перчатки, скомкал вместе с грязной салфеткой и кинул на пол. — И, пожалуй, сделаем перерыв. Нам надо поговорить, — сказал он хозяину.

Все трое вышли на крыльцо. День был ясен и прохладен. Инквизитор глубоко, с наслаждением вдохнул свежего воздуха. Фамилиарий покатил тележку с книгами по дорожке между клумбами к посадочной площадке, где стоял чёрный флаер с эмблемой Инквизиции — Всевидящим Оком над двумя скрещёнными факелами.

— Коллекционируете эпоху пред-пред-Катастрофы, значит, — сказал инквизитор, щурясь от солнца.

— Да-да, господин инквизитор, — с готовностью ответил хозяин. — Двадцатый век и первая половина двадцать первого. Самая популярная эпоха у нас, библиофилов. Более ранние издания слишком редки, а пред-Катастрофа отвратительна по полиграфии.

— Да, я знаю. — Инквизитор вынул из рукава сутаны трубочку скатанного планшета, развернул, потыкал пальцем в иконки и вручил хозяину. — Пишите имена и контакты всех, у кого покупаете книги.

— Ну что вы, это не нужно, господин инквизитор. У меня есть база, я сам всё записываю, и у кого купил, и что, и почём, и кому продал… вы получите полный доступ, конечно же.

— Очень хорошо. — Инквизитор благосклонно кивнул. — Вы, судя по всему, законопослушный гражданин, но случайно оступились, и я не хочу лишать вас шанса на исправление. Ваша готовность сотрудничать, несомненно, смягчит вашу участь.

— Спасибо, спасибо, господин инквизитор! Я мог бы сотрудничать и… на постоянной основе, — осторожно предположил библиофил.

Инквизитор посмотрел на него внимательно.

— Интересное предложение. Но насколько вы сознательны?

— Что вы имеете в виду, господин инквизитор?

— Вы понимаете, зачем мы уничтожаем книги?

— Конечно, господин инквизитор. Гуманитарные науки — запретное знание, — заученно отозвался хозяин дома. — Они привели к Катастрофе.

— Правильно, — инквизитор снова кивнул. — Но если вы хотите на нас работать, вам нужно знать больше.

Он неспешно направился к садовой беседке. Библиофил засеменил следом. Фамилиарий всё ещё сгружал назначенные к сожжению книги в багажник флаера. Усевшись на скамейку и дождавшись, когда хозяин сядет напротив — весь преувеличенное внимание, — инквизитор заговорил:

— Тогда, в вашу любимую эпоху, благодаря гуманитарным наукам человек слишком много узнал о себе. Слишком хорошо понял, как и почему он думает, как говорит и воспринимает слова, как переживает эмоции, какие пружины им управляют. Социология, психология… — с невыразимым отвращением произнёс инквизитор. — Человек стал прозрачен сам для себя, как машина. Он понял, где у него кнопки. И люди начали всё больше нажимать на кнопки других людей. Сначала — чтобы лучше продавать товары, влиять на политический выбор… но границы всё расширялись и расширялись, управляемость всё больше захватывала и частную жизнь, и внутренние миры… и знание о кнопках становилось всё более массовым, пока всё человечество не превратилось в нечто вроде грандиозного механизма, где каждая машина непрерывно нажимала на кнопки других… пока на всей Земле не установилась невероятная по деспотизму тирания, которая в то же время была абсолютным хаосом. Там, где все пытаются управлять всеми, никто не управляет никем. Кнопки стираются от постоянного нажатия. Всё кончилось Катастрофой, которая была настолько безумна, что никто до сих пор толком не понимает, что конкретно произошло. И вот от какой судьбы мы пытаемся защитить мир. — Инквизитор перевёл дыхание. — Теперь вы понимаете? Теперь готовы сотрудничать не из страха, а из сознательного убеждения?

— Конечно, господин инквизитор, конечно! — Библиофил преданно пожирал его глазами и непрерывно кивал.

Инквизитор встал.

— Я не психолог, — сказал он, — поэтому не знаю, насколько вы искренни. И не хочу знать. Подготовьте вашу базу и — вот ещё пожелание — сами отберите книги для ликвидации. Это сильно облегчит нам всем работу. До завтра. Храни вас Бог.

Инквизитор направился к чёрному флаеру. Фамилиарий уже закончил погрузку и сидел на водительском месте, но багажник не закрыл. Инквизитор малозаметным движением вытащил из груды книг «Пропаганду» Бернайса, ловко спрятал в рукав сутаны и захлопнул багажник. Сел на пассажирское место, устало прикрыл глаза. Флаер взлетел.

Четыре тирана и суд Миноса

Критяне рассказывают, что их древние цари Минос, Эак и Радаманф после смерти стали судьями в загробном мире. Они взвешивают добрые и злые дела умерших и отправляют героев и добродетельных мудрецов блаженствовать в Елисейских полях, злодеев — терзаться в Тартаре, а обычных людей — бледными тенями блуждать в асфоделевых лугах Аида.

Однажды перед судьями предстали тени двух мужчин с горделивой осанкой, в золотых диадемах и багряницах.

— Это Лигдам, тиран Кидонии, — представил их Радаманф, — а это Евримедон, тиран Кносса.

— Сколь велика мера их злодеяний? — спросил Минос.

— Слушай про худшее из совершённого Лигдамом, — сказал Эак. — Он составил список из ста человек, которые, как считал, угрожали его власти, и однажды ночью подослал к ним наёмных головорезов. Все сто были зарезаны в постелях, нагие, безоружные и беззащитные.

— А вот худшее из совершённого Евримедоном, — сказал Радаманф. — Он постоянно призывал народ доносить на подозрительных людей и награждал доносчиков долей их имущества. Приговорённых к смерти он привязывал к столбу на площади, созывал всех граждан и заставлял избивать и закидывать камнями приговорённых, причём следил, чтобы никто не посмел уклониться от участия.

— Сколько человек было казнено таким образом? — спросил Минос.

— Около ста, — ответил Радаманф.

— Что ж, — сказал Минос, — приговор очевиден. Важно, сколько человек убил тиран. Но не менее важно, скольких он сделал убийцами. Лигдам — в Аид, Евримедон — в Тартар!

Эак и Радаманф кивнули, соглашаясь с его приговором. Минос ударил оземь золотым судейским жезлом, и тени двух осуждённых скрылись.

То было время, когда тираны свирепствовали во многих городах Крита и всей Эллады, и вскоре перед судьями предстали ещё две тени царственного облика.

— Это Клеобул, тиран Гортины, — объявил Радаманф, — а это Гермипп, тиран Феста.

— Сколь велика мера их злодеяний? — снова спросил Минос.

— Вот худшее из совершённого Клеобулом, — сказал Эак. — Он перебил сотню самых богатых граждан Гортины, присвоил их имущество и стал жить в роскоши, подобно царям лидян и сатрапам мидян.

— А вот худшее из совершённого Гермиппом, — сказал Радаманф. — Он перебил сотню самых богатых граждан Феста, их рабов освободил и сделал гражданами, их имущество раздал бедноте, а в их дворцах устроил доступные всему народу палестры, гимнасии, больницы и сиротские приюты. Полагаю, Минос, приговор очевиден?

— Да, клянусь Зевсом! — воскликнул Минос и поднял золотой жезл. — Клеобул — в Аид, Гермипп — в Тартар!

— Что? — Эак перехватил жезл, прежде чем тот ударил оземь. — Погоди, Минос! Ты ничего не перепутал?

— Наверное, ты хотел сказать: «Клеобул — в Тартар, Гермипп — в Аид?» — с надеждой спросил Радаманф.

— Нет, я ничего не перепутал, — удивился Минос. — Разве вам непонятно? — Двое судей растерянно помотали головами. — Что ж, тогда подождём сорок лет. Посмотрим, что станет с Гортиной, что станет с Фестом, и вы поймёте. А эти пусть ждут в Аиде. — Он махнул рукой, и тени сгинули.