Невроз и личностный рост: борьба за самореализацию

Существуют и активные шаги против реального Я, выражающиеся в ненависти к себе. Отправив реального Я в ссылку, мы обречены влачить существование презренного каторжника, впереди у которого полное уничтожение. Сама идея быть собой становится ужасной до тошноты. Ужас иногда предстает без маски, как почувствовала его одна пациентка, подумав: «Это я». Это случилось, когда начала сыпаться аккуратная стена, которую она построила между «собой» и «своим неврозом». Чтобы как-то защититься от этого ужаса, невротик «заставляет себя исчезнуть». Он проявляет, бессознательно, заинтересованность в том, чтобы не воспринимать себя отчетливо, чтобы сделать себя, так сказать, глухим, немым и слепым. Он не просто прячет правду о себе, он очень даже заинтересован так поступать, – и этот процесс притупляет чувствительность к тому, где правда, а где ложь, не только в нем самом, но и вне его. В его интересах, чтобы эта неясность сохранялась, хотя на сознательном уровне он может страдать от нее. Например, у одного пациента в качестве символа ненависти к себе часто ассоциировались чудовища из легенды о Беовульфе, выползающие по ночам из озера. Как он сказал однажды, «в ночном тумане они меня не увидят».

Результат всех этих шагов – отчуждение от себя. Мы должны понимать, что этот термин отражает только одну грань явления. Наиболее точное отражение он получает в субъективном ощущении невротика, что он далек от себя. Во время психоанализа он может осознать, что все те правильные вещи, которые он говорил о себе, были в действительности связаны не с ним и его жизнью, а касались какого-то парня, с которым у него если и есть общее, то очень мало; и все, что он о нем выяснил, конечно, очень интересно, но к его собственной жизни не имеет отношения.

Фактически этот психоаналитический опыт подводит нас прямо к сути проблемы. Важно помнить, что пациент беседует не о погоде или телепередаче: он говорит о своем самом интимном жизненном опыте. Но личное значение в этом опыте уже утрачено. И в точности, как он может рассказывать о себе без того, чтобы «быть в этом», он может работать, проводить время с друзьями, гулять или спать с женщиной без того, чтобы быть в этом. Его отношение к себе становится безличным – и таким же становится его отношение к жизни в целом. Если бы слово «деперсонализация» не было специальным психиатрическим термином, оно идеально бы подошло к тому, что, по сути, представляет собой отчуждение от себя: это процесс обезличивания и, как результат, – потеря жизнеспособности.

Я уже говорила, что самоотчуждение (применительно только к неврозу) не проявляется прямо и открыто, как может подсказывать значение этих слов, за исключением состояния деперсонализации, ощущения нереальности происходящего или амнезии. Несмотря на то что эти состояния временные, они могут наступить только у людей, отстраненных от себя. К ощущению нереальности происходящего обычно располагают определенные факторы, – это обычно жестокий удар по гордости и одновременная резкая вспышка презрения к себе, для данного человека невыносимые. И наоборот, когда с этими острыми состояними удается справиться с помощью терапии или без нее, отчуждение от себя существенно не изменяется. Оно лишь снова ограничивается такими пределами, при которых человек может функционировать без явной дезориентации. С другой стороны, опытный наблюдатель без труда уловит определенные общие симптомы, указывающие на наличие самоотчуждения, такие как пустота, мертвенность в глазах, аура безличности, автоматизм действий. Камю и Сартр мастерски описали эти симптомы. Психоаналитик может удивляться бесконечно, до чего же сравнительно неплохо может функционировать человек, исключая из процесса сердцевину своего Я.

Каково же тогда воздействие отчуждения от себя на личность и жизнь человека? Для полноты и ясности картины мы обсудим, какое влияние оно оказывает на эмоциональную жизнь человека, на его энергию, цельность и на способность задать своей жизни направление, взять на себя ответственность.

В принципе, трудно выявить что-либо общее в способности чувствовать или в осознании чувств, верное для всех форм невроза. Некоторые выказывают преувеличенные чувства радости, энтузиазма или страдания; другие кажутся невозмутимыми, во всяком случае укрывшимися за бесстрастной маской; чувства третьих, кажется, утратили силу, стали плоскими, стертыми. И все же, несмотря на бесконечные вариации, одна характеристика справедлива для любого невроза любой степени тяжести. Осознанность, сила и род чувств определены в основном гордыней. Искренние собственные чувства заглушены или задавлены, иногда до полного исчезновения. Короче говоря, у невротика чувствами управляет гордость.

Невротик предпочитает душить те чувства, которые идут вразрез с его особой гордостью, и раздувать те, которые играют ей на руку. Например, его высокомерие не позволяет ему почувствовать зависть, если он считает себя много выше остальных. Его гордость за свой аскетизм может обуздать чувство радости. Если он гордится своей мстительностью, то мстительная ярость будет в нем еще как ощутима. Однако если его мстительность культивируется и рационализируется в рамках «справедливости», он не будет чувствовать мстительную ярость как таковую, пусть даже ее выражение будет так свободно, что ни у кого из окружающих не возникнет никаких сомнений. Гордость абсолютной стойкостью может заморозить любое чувство страдания. Но если страдание играет первую скрипку в рамках гордыни (как средство выражения осуждения и основа невротических требований), оно не только преувеличивается перед другими, но и чувствуется глубже. Чувство сострадания может быть отброшено, если его рассматривают как слабость, но может переживаться в полную силу, если его делают божественным атрибутом. Если гордость сосредоточена на смирении, на позиции «мне ничего ни от кого не нужно», тогда любое чувство или потребность становятся «нестерпимой мукой от сгибания в три погибели, чтобы пролезть в какую-то щель. Если мне кто-то понравится, он может иметь надо мной власть. Если мне что-то понравится, я стану от этого зависим».

Иногда при психоанализе мы можем непосредственно наблюдать, как гордость вмешивается в искренние чувства. Обычно X отказывается от отношений с Y, по его мнению, он чем-то оскорбляет его гордость, хотя непосредственный ответ X на дружеское поведение Y может быть тоже дружеским. Но минуту спустя что-то одергивает X: «Ты дурак, раз позволяешь обмануть себя дружелюбием». Так что дружеские чувства отбрасываются. Или же какая-то картина возбуждает в нем горячий, пылкий энтузиазм. Но его гордость искажает и это чувство, когда он думает про себя: «Никто не может ценить живопись так, как ты».

Итак, гордость выполняет функцию цензуры, стимулируя осознание чувств или препятствуя ему. Но она может управлять чувствами и на более глубокой основе. Чем больше над человеком властвует гордость, тем больше человек способен к эмоциональному ответу жизни только с ее позиций. Он словно замуровал свое реальное Я в звуконепроницаемой комнате, и через стены проникает только голос гордости. Теперь его чувство удовольствия или неудовольствия, удрученности или вдохновения, симпатии или антипатии к людям – это в основном ответ его гордости. Точно так же и страдание, которое он испытывает осознанно, – страдание его гордости. Но это не очевидно с первого взгляда. Для него очевидно в какой-то мере, что он реально страдает от неудачи, от чувства вины, одиночества, безответной любви. Он и правда страдает. Но кто в нем страдает, вот в чем вопрос. Психоанализ показывает, что это его возгордившееся Я. Причина страданий в том, что ему не удалось достичь вершины успеха, довести нечто до абсолютного совершенства, быть неотразимо привлекательным, всегда страстно желанным для всех. Если Я считает, что ему положены успех, популярность и т. п., коих не предвидится, это все тоже поводы для страданий.

Только когда гордыня присмиреет, человек начинает чувствовать истинное страдание. Только тогда сострадание к себе способно подвигнуть его на то, чтобы сделать что-то полезное для себя. Та жалость к себе, которую он чувствовал до этого, была скорее пьяными слезами возгордившегося Я, почувствовавшего себя обиженным. Тот, кто не испытал этой разницы на себе, может безразлично пожать плечами, – страдание всегда страдание. Но только истинное страдание способно расширить и углубить наши чувства и открыть наше сердце страданию других. Оскар Уайльд в исповеди «Из бездны» описывает то освобождение, которое пережил герой, когда, вместо того чтобы страдать от ущемленного тщеславия, он стал испытывать истинное страдание.

В некоторых случаях невротик даже ответы своей гордости может переживать только через других. Он может не чувствовать себя униженным высокомерием или пренебрежением друга, но его точно охватит чувство стыда при мысли, что его брат или коллеги сочтут это за унижение. Конечно, гордость в разной степени может влиять на чувства. У невротика с серьезными эмоциональными нарушениями могут быть определенные сильные и искренние чувства, такие как восхищение природой или музыкой. Значит, невроз их не коснулся; иными словами – его реальному Я отпущена эта мера свободы. Но даже если любовь и нелюбовь невротика почти полностью подчинены его гордости, они все равно могут сохранить частицу искренности. Тем не менее в результате этой тенденции всегда приходится констатировать общее обеднение эмоциональной жизни при неврозе: по уменьшению искренности, непосредственности, глубины чувств или, по крайней мере, по сокращению количества испытываемых чувств.

Сознательная установка человека по отношению к своим нарушениям имеет различные вариации. Невротик может вообще не рассматривать свою эмоциональную ущербность как расстройство, а, напротив, считать ее поводом для гордости. Его может серьезно беспокоить рост эмоционального омертвения. Например, он вполне может понимать, что его чувства все больше приобретают характер реакций. Его чувства бездеятельны, они молчат, вместо того чтобы откликнуться на дружелюбие или враждебность. Его сердце не открывается навстречу красоте дерева или картины, и они не оставляют в нем и следа. Он может утешить друга, жалующегося на беду, но не может сам активно представить жизненную ситуацию другого. Или он в испуге осознает, что даже такие реактивные чувства у него притупились. «Если бы он был способен открыть в себе хоть пустяковое чувство, которое было бы настоящим, пусть скромным, но живым», – пишет Жан-Поль Сартр об одном из персонажей в «Возрасте рассудка». И наконец, он может не сознавать никаких ухудшений. Только в своих сновидениях он предстает при этом как кукла, мраморная статуя, мультяшный персонаж или как труп, у которого он растягивает губы в улыбку. В этих последних примерах самообман достигает максимальной наглядности, поскольку на поверхности существующее глубинное ухудшение прекрасно маскирует любой из трех следующих способов.

Некоторые невротики ведут себя преувеличенно оживленно, с фальшивой непосредственностью. Они легко приходят в восторг или разочаровываются, легко влюбляются или гневаются. Но эти чувства не идут из глубины; в глубине их нет. Невротики живут в мире собственного воображения и поверхностно отвечают на то, что захватывает их фантазию или задевает их гордость. Часто на передний план выходит потребность произвести впечатление на людей. Отчуждение от себя делает возможным изменение своей личности в соответствии с требованиями ситуации. Подобные хамелеоны всегда играют какую-то роль, сами не зная того, и, как хорошие актеры, искусствено вызывают в себе нужные для роли чувства. Следовательно, они могут выглядеть искренними, играют ли они роль праздного светского повесы, или человека, серьезно интересующегося музыкой либо политикой, или же друга, всегда готового прийти на помощь. Психоаналитик тоже подвержен этому обману, потому что во время психоанализа такой человек играет роль пациента, страстно желающего разобраться в себе и как-то измениться. Проблема, с которой мы здесь имеем дело, это легкость, с которой они вживаются в роль и меняют ее на другую, – так же легко, как можно надеть платье и снять его.

Другие принимают за «силу» своих чувств погоню за приключениями и чересчур эмоциональную вовлеченность в них. Это могут быть лихачество за рулем, интриги, сексуальные похождения. Но потребность пощекотать себе нервы, возбудиться безошибочно указывает на болезненную пустоту внутри. Только провокационные необычные стимулы могут добыть хоть какой-то отзвук у их неподвижных, инертных чувств.

Третьи, казалось бы, отличаются определенностью чувств. Похоже, они знают, чего хотят, и их чувства адекватны ситуации. И тут опять дело не только в ограниченном наборе их чувств, а в том, что все они мелочны по сути и даже низменны. При ближайшем рассмотрении понятно, что эти люди автоматически чувствуют то, что в соответствии с их внутренними предписаниями им надо чувствовать. Или они всего лишь демонстрируют то чувство, которого от них ждут. Наблюдения такого рода еще более обманчивы, когда личные надо совпадают с надо культуры; нас может спасти от ошибочного заключения лишь полная картина эмоций. Чувства, рожденные в сердцевине нашего бытия, обладают непосредственностью, глубиной и искренностью; если какого-то их этих качеств недостает, нам следует внимательнее присмотреться к стоящей за этим динамике.

Энергичность при неврозе наблюдается разная – от состояния всеобъемлющей инертности (когда «нет сил»), через единичные непродолжительные попытки усилий до постоянной, даже чрезмерной энергичности. Нельзя утверждать, что невроз сам по себе делает невротика более или менее энергичным, чем здорового человека. Такое заключение позволит сделать только количественный подход к энергичности человека, независимо от его мотивов и целей. Как мы утверждали вообще и рассматривали в подробностях, одна из главных характеристик невроза – это смещение приложения сил: от развития заложенного потенциала реального Я на развитие фиктивного потенциала идеального Я. Чем полнее мы понимаем значение этого процесса, тем меньше проблем нам доставляют несоответствия во внешнем выходе сил. Здесь я упомяну только о двух гранях процесса.

Чем больше сил отбирает на службу себе гордыня, тем меньше их остается для конструктивного влечения к самореализации. Проиллюстрируем это типичным примером: влекомый честолюбием человек может проявить колоссальную энергию, чтобы достичь высокого положения, власти и славы, а с другой стороны, у него не находится времени, желания и сил на личную жизнь и свое духовное развитие. На самом деле проблема не в том, что у него не остается сил на личную жизнь и развитие. Даже если бы у него было сколько угодно сил, он бессознательно отказывался бы использовать их ради своего реального Я. Это идет вразрез с намерением его ненависти к себе, которое заключается в том, чтобы подавлять реальное Я.

Другая грань – тот факт, что невротик не владеет своими силами (не чувствует свои силы своими). Ему не кажется, что он сам является движущей силой своей жизни. У различных типов невротической личности за этот изъян несут ответственость различные факторы. Например, когда человек считает себя обязанным делать все, что от него ожидают, он на самом деле движим чужими понуканиями и пинками (как он это трактует) и может забуксовать, как автомобиль с севшим аккумулятором, предоставленный самому себе. Тот, кто в страхе перед собственной гордостью запер на все замки свое честолюбие, должен отрицать (перед собой) свое активное участие в том, что он делает. Даже если он нашел свое место в мире, он не думает, что сделал это сам. Он склонен думать «так уж вышло». Но чувство, что он сам не является движущей силой своей жизни, в глубоком смысле соответствует действительности не только из-за действия всех подобных факторов. Ибо движут им в первую очередь не его желания и стремления, а его гордыня.

Естественно, ход нашей жизни отчасти определяется неподвластными нам внешними обстоятельствами. Но нам дано чувство направления в жизни. Нам дано знание, а что же мы хотим сделать со своей жизнью. У нас могут быть идеалы, к которым мы стремимся и на основе которых делаем нравственный выбор. И, очевидно, это чувство направления утрачено у многих невротиков, чья способность направлять свою жизнь ослабела прямо пропорционально их отчуждению от себя. Эти люди движутся по воле своей фантазии, без цели и плана. Реальная деятельность подменяется тщетными грезами; честные стремления уступают место слепому упованию на случай, а подпоркой идеалам служит цинизм. Нерешительность может достигать такой степени, что тормозит любые целенаправленные действия.

Еще шире распространены и еще труднее распознаются скрытые нарушения такого рода. Человек может казаться очень организованным, фактически целеустремленным, влекомым такими невротическими целями, как совершенство или торжество. В таких случаях компульсивные нормы умудряются перехватить направляющую власть. Но когда невротик окажется стиснут противоречивыми надо, станет очевидной искусственность этих направлений. В такой ситуации возникает сильная тревога, потому что ему неоткуда взять другие указания, чтобы последовать им. Его реальное Я заключено в темницу; он не может с ним посоветоваться, и его, словно беспомощную добычу, тянут в разные стороны надо. Это же верно и для других невротических конфликтов. Степень беспомощности перед ними и страх взглянуть им в лицо говорят не только о размахе конфликтов, но еще более – об отчуждении от себя.

Отсутствие внутреннего направления тоже может не быть очевидным, потому что традиции уже проторили путь для движения, и он может обойтись без личных планов и решений. Прокрастинация прикрывает нерешительность. И сподвигнуть человека осознать свою нерешительность способна только необходимость принять решение, которое может принять он один. И тогда это для него будет худшее божье наказание. Но даже если так, общая природа нарушения обычно не осознается и оправдание находится в трудности того решения, которое необходимо принять.

И наконец, недостаток внутреннего руководства может прятаться за установкой на уступчивость. Тогда человек делает то, чего, по его понятиям, от него ждут; становится тем, кем другие хотят его видеть. И он может достичь уникальной проницательности относительно желаний и ожиданий других. Обычно он представлет это как своего рода искусную чуткость или внимательность. Когда он догадывается о вынужденном характере такой «уступчивости» и принимается ее анализировать, он прежде всего обращает внимание на область личных взаимоотношений, например на потребность угодить другим или оградить себя от их враждебности. Однако он сдает позиции в ситуациях, в которых это не применяется, например в психоаналитической ситуации. Тут он передает инициативу психоаналитику и хочет узнать или догадаться, чего тот от него ждет. Эта позиция прямо противоречит откровенным попыткам психоаналитика: научить следовать собственным интересам. Подоплека подобной уступки очевидна. Даже не сознавая этого, он вынужден доверить другим руководство своей жизнью вместо того, чтобы взять ее в свои руки. Предоставленный сам себе, он чувствует себя потерянным. В его сновидениях появляются такие символы, как лодка без руля, потеря компаса, путешествие без проводника по незнакомой и опасной стране. Мы поймем позднее, когда разгорится борьба за внутреннюю независимость, что отсутствие внутренней направляющей власти и есть основной элемент уступчивости. Тревога, появляющаяся во время этого процесса, рождена оказом от привычных целей и усугубляется недостаточной смелостью довериться себе.

Если нехватка или утрата способности управлять своей жизнью могут быть скрытыми, то ясно различима другая, по крайней мере для подготовленного наблюдателя, недостаточность: способности брать на себя ответственность. У слова «ответственность» я различаю три значения. В данном контексте я воздержусь упоминать такие качества, как выполнение обязательств, или верность данному обещанию, или способность отвечать за других людей. Установки на этот счет слишком расходятся, чтобы можно было вывести постоянный критерий, характеризующий любой невроз. Невротик может быть надежным человеком, а может брать на себя слишком мало или слишком много ответственности за других.

Не будем мы разводить философию и о нравственной ответственности. Компульсивность при неврозе так велика, что почти не оставляет свободы выбора. В целях практичности мы примем, что пациент, в общем, не мог бы вырасти иным человеком; а в частности, не мог бы поступать, думать и чувствовать иначе, чем он поступает, думает и чувствует. Однако пациент не разделяет этой точки зрения. Он сам становится заложником собственного высокомерного пренебрежения ко всем законам и к любой необходимости. Он игнорирует тот факт, что его развитие (учитывая его прошлое) могло пойти только в определенном направлении. А сознательными или бессознательными были определенные влечения и установки, это в общем ничего не значит. Не имеет значения, что были непреодолимыми исключительно неблагоприятные условия, с которыми ему приходилось бороться, он должен был сражаться с ними с неослабевающей силой, храбростью и хладнокровием. Если он не смог, значит, он тряпка. И наоборот, в целях самозащиты он может рьяно отрицать любую свою вину, провозглашая себя безупречным, и возлагать на других вину за любые трудности, прошлые или настоящие.

Как и в других случаях, гордость тут же берет на себя ответственность и осыпает его презрительными обвинениями, когда ему не удается сделать невозможное. Поэтому для него почти невозможно принять на себя ответственность, единственно имеющую значение. А это ни больше ни меньше, чем обычная, простая честность в ответах самому себе о себе и о своей жизни. Эта честность необходима для трех вещей: открытое признание себя таким, каков ты есть, без преуменьшений или преувеличений; готовность отвечать за последствия своих действий, решений и т. п., не пытаясь выкрутиться или свалить вину на других; осознание, что решение твоих проблем зависит от тебя, кто-то другой, судьба или время их не решат. Это не значит, что нежелательно принимать постороннюю помощь, напротив, это подразумевает получение всевозможной помощи. Но даже идеальная помощь со стороны не будет иметь смысла, если самому не делать усилий к конструктивным изменениям.

Из многих подобных случаев попробую искусственно собрать пример. Молодой женатый мужчина постоянно тратит больше, чем может себе позволить, ему не хватает даже регулярной финансовой помощи отца. У него на этот счет множество объяснений: родители сами виноваты, потому что никогда не учили его обращаться с деньгами; отец назначил ему слишком малое содержание. Но это так и будет тянуться, потому что он слишком робок и не может выпрашивать больше; ему нужны деньги потому, что жена не умеет экономить или ребенок хочет новую игрушку; потом идут налоги и счета от врачей; и в конце концов, разве он не может себе позволить время от времени поразвлечься?

Все эти доводы – важные данные для психоаналитика. Они раскрывают требования пациента и его склонность считать себя ущемленным. Для пациента они хороши тем, что не только полностью и удовлетворительно отвечают за его затруднительное положение, но и работают как волшебная палочка, когда требуется не замечать тот простой факт, что, по каким бы то ни было причинам, он действительно тратит слишком много денег. Прямо заявить о фактах, назвать лопату лопатой, зачастую невозможно для невротика, раздираемого гордостью и презрением к себе. Конечно, последствия сказываются незамедительно: банковский счет тает, долги растут. Он в ярости на банк, который вежливо сообщает о состоянии его счета, в ярости на друзей, которые не хотят давать в долг. Когда дела становятся совсем плохи, он ставит отца и друзей перед фактом и шантажом или уговорами вынуждает их прийти ему на выручку. Он не усматривает простейшей связи между его неприятностями и непомерными тратами. Он дает зарок на будущее, который вряд ли чего-то стоит, потому что он слишком озабочен тем, чтобы оправдать себя и обвинить других, и в реальности не имеет в виду того, что планирует. До его сознания так и не доходит очевидная мысль, что финансовая нерасчетливость – его проблема, которая по-настоящему затрудняет его жизнь, и что, следовательно, от него зависит ее решение.

Приведу еще одну иллюстрацию того, насколько невротик может быть слеп к последствиям своих проблем или своих действий: человек с бессознательным убеждением, что его не касается обычная причинно-следственная связь, вдруг осознает свое высокомерие и мстительность. Как следствие, других возмущают его качества, но он просто этого не видит. Если кто-то и высказывает недовольство, то для него это неожиданный удар, он считает себя обиженным и часто демонстирирует редкую проницательность, находя невротические факторы в других, которые заставляют их возмущаться его поведением. Он ни во что не ставит все представленные доказательства. Он считает это попыткой других рационализировать их собственную вину или уход от ответственности.

Эти иллюстрации, хотя и типичные, все же не показывают и малой доли способов уйти от ответственности за себя. Мы уже имели с ними дело, когда говорили о способах сохранить лицо и спастись от атак ненависти к себе. Были примеры того, как невротик щедро распределяет ответственность на всех и вся, кроме себя, как он делается отстраненным наблюдателем над собой, как искусно он отстраняет себя от своего невроза. В результате его реальное Я значительно ослабевает или отдаляется все больше. Если, например, он отрицает, что бессознательные силы являются частью его личности, они могут стать для него загадочной, пугающей до безумия властью. Такие бессознательные увертки ослабляют его контакт со своим реальным Я, в результате человек все больше становится беспомощной добычей своих бессознательных сил, и тем больше у него настоящих причин их бояться. И напротив, каждый шаг к собственной ответственности за весь свой комплекс заметно добавляет человеку сил.

Более того, уход от ответственности за себя мешает любому пациенту увидеть и преодолеть свои проблемы. Если бы можно было сразу в начале психоанализа определить эту тему, пациент и психоаналитик сэкономили бы массу времени и труда. Пока же пациент отождествляет себя со своим идеализированным образом, он не может и мысли допустить о его неправильности. И если на переднем плане расположилась ненависть к себе, идея ответственности может заставить его окаменеть от ужаса, но никак не извлечь из нее что-то конструктивное. Мы должны помнить, что неспособность отвечать за себя – только одно из проявлений общего отчуждения от себя. Следовательно, бесполезно решать эту проблему до тех пор, пока у пациента не появятся чувства к себе и ощущение себя.

Наконец, когда реальное Я изолировано или сослано, способность к интеграции тоже будет находиться на низком уровне. Здоровая интеграция – свидетельство того, что человек является самим собой, и только при этом условии она может быть достигнута. Если мы являемся собою в достаточной степени, чтобы иметь спонтанные чувства, принимать собственные решения и нести за них ответственность, можно сказать, что мы достигли внутренней цельности и у нее прочная основа. Вот как английский поэт воспел обретение себя (Мэй Сальтон. «Теперь я стала собой», 1948):

Все воедино сплавилось и место обрело —Желанье, действие, молчанье, слово,Работа и любовь, мой возраст и лицо.Все перестало нынче жить поодиночке,Срослось, как корни перед выходом на свет.

Отсутствие спонтанной интеграции мы обычно считаем прямым следствием невротических конфликтов. Это так, но нам не понять до конца, какой властью обладают силы дезинтеграции, если мы не рассмотрим порочные круги, которые в этом случае неизбежны. Если обстоятельства складываются так, что мы теряем себя, мы заодно теряем и твердую почву под ногами, стоя на которой есть шанс выпутаться из наших внутренних конфликтов. Их дезинтегрирующая сила заманивает нас в свои силки, где мы барахтаемся беспомощной добычей и вынуждены цепляться за любое спасительное средство. Мы это определяем как невротическую попытку решения, – и невроз, с этой точки зрения, как раз и есть серия таких попыток. Но в этих попытках мы уходим еще дальше от себя, и дезинтегрирующее влияние конфликтов нарастает. Нам теперь требуются искусственные средства, чтобы как-то собрать себя воедино. Орудия гордости и ненависти к себе, пресловутые надо, выполняют новую функцию – защищают нас от хаоса. Их железная рука неусыпно управляет человеком, но, как и при политической тирании, они создают и поддерживают определенный неестественный порядок. Жесткий контроль силы воли и рассудка – еще одна колючая проволока, которой человек пытается связать вместе отдельные части личности. Мы обсудим это в следующей главе, наряду с другими средствами ослабления внутреннего напряжения.

Общее значение этих нарушений в жизни пациента вполне очевидно. Пациент осознает, что не является активным определяющим фактором своей собственной жизни, это вызывает у него чувство глубокой неуверенности, неважно, насколько оно прикрыто компульсивной ригидностью.

Он не чувствует своих чувств, и это делает его неживым, несмотря на всю показную живость. Он не отвечает за себя, и это лишает его внутренней независимости. Вдобавок бездеятельность его реального Я оказывает огромное влияние на развитие его невроза. Именно здесь отчетливее всего видна та грань отчуждения от себя, которую составляет механизм порочного круга. Сам порожденный неврозом, он становится причиной его дальнейшего продвижения. Ибо чем больше самоотчуждение, тем более беспомощной жертвой гордыни становится невротик. Для сопротивления у него иссякает живая сила.

В некоторых случаях нас одолевают серьезные сомнения, не пересох ли этот живой источник энергии вовсе, не был ли постепенно перекрыт к нему доступ? По моему опыту, самое мудрое решение – не выносить приговора. При должном терпении и умении психоаналитика все же получается вернуть реальное Я из ссылки или возродить его к жизни. Например, обнадеживающий факт, если энергия, пусть и недоступная для применения в личной жизни, уходит на конструктивные усилия ради других. Можно и не говорить, что такие усилия характерны и для вполне цельных людей. Но те, кто в объективе нашего интереса, обнаруживают поразительное расхождение между безграничной на вид энергией, которая тратится на других, и недостатком конструктивного интереса или заботы о своей собственной личной жизни. Даже когда они проходят психоанализ, их родственники, друзья или ученики часто получают больше выгоды для себя из их психоаналитической работы, чем они сами. Тем не менее, как врачи, мы придерживаемся факта, что они сохранили свою заинтересованность в своем росте, пусть она и вынесена жестко вовне. Однако развернуть их интерес обратно, к самому себе, может оказаться не так легко. Против конструктивных перемен в них брошены не только грозные силы, но и они сами тоже не слишком горят желанием таких перемен, поскольку направление стремлений вовне создает подобие равновесия и дает им чувство собственной значимости.

Роль реального Я обозначается яснее, когда мы сравниваем ее с фрейдовской концепцией Эго. Хотя я исходила из совершенно других предпосылок и шла совершенно другим путем, похоже, пришла к тем же результатам, что и Фрейд, возведший в постулат слабость Эго. Вполне верно, что в теории есть очевидная разница. Для Фрейда Эго – работник, который обременен обязанностями, но не имеет права на инициативу и лишен исполнительной власти. Для меня реальное Я – источник эмоциональных сил, конструктивной энергии, обладающий властью направлять и судить. Но, делегируя реальному Я все эти возможности и считая, что все они осуществляются у здорового человека, спросим, велика ли разница между моей позицией и позицией Фрейда, если речь зашла о неврозе? Разве имеет значение для практических целей – Я стало слабее, оно парализовано или просто «пропало из виду», увлеченное невротическим процессом, с одной точки зрения, или, с другой точки зрения, по сути своей не является конструктивной силой?

Рассматривая начальную фазу любого психоанализа, мы ответим на этот вопрос утвердительно. В этот период очень мало заметна деятельность реального Я. С определенностью мы можем лишь сказать, что некоторые чувства или убеждения подлинные. Мы можем предполагать, что влечение пациента к развитию не лишено искренности, помимо более очевидного стремления к величию; что больше, чем обычная потребность в интеллектуальной власти, ему нужна еще и правда о себе и т. д. и т. п. – но все это пока на уровне догадок.

Однако в ходе психоанализа картина радикально меняется. Когда гордыня подорвана, пациент, вместо того чтобы автоматически уйти в оборону, начинает интересоваться правдой о себе. Он понемногу начинает брать на себя ответственность, в том смысле, о котором мы говорили: принимать решения, прислушиваться к своим чувствам, развивать собственные убеждения. Все функции, которые, как мы видели, попали под власть гордыни, постепенно вновь обретают спонтанность с возвращением к власти реального Я. Происходит перераспределение движущих сил. И в этом процессе реальное Я с его конструктивными силами оказывается сильнее.

Мы позднее обсудим индивидуальные шаги, необходимые для этого терапевтического процесса. Здесь я только указала на возможность его осуществления. В противном случае от этих рассуждений о самоотчуждении мы бы получили слишком негативное впечатление о реальном Я, впечатление, что это мираж, желанный, но всегда неуловимый. Только знакомство с более поздними фазами психоанализа позволит увидеть, что утверждение о его потенциальной силе – не спекуляция. При благоприятных условиях, например в ходе конструктивной психоаналитической работы, оно снова может заработать вживую.

Благодаря тому что это реальная возможность, наше лечение значит больше, чем облегчение симптомов, и дает людям надежду на помощь в развитии их личности. И только имея в виду эту реальную возможность, напрашивается вывод, что отношения между ложным и реальным Я – это конфликт соперничающих сил, как предполагалось в предыдущей главе. Этот конфликт может разрастись в открытую битву только тогда, когда реальное Я вновь достаточно активизируется, чтобы человек пошел на риск. А до этого ему остается только одно: защищать себя от раздирающих его конфликтов, находя псевдорешения. О них мы и поговорим в последующих главах.

Глава 7

Средства ослабления напряжения

Все процессы, описанные до сих пор, раскрывают внутреннюю ситуацию, насыщенную разрушительными конфликтами, невыносимым напряжением и, кроме того, грозящую разными ужасами. Никто не справится со своими обязанностями, да просто не сможет жить в таких условиях. Необходимо попытаться решить эти проблемы, исчерпать конфликты, ослабить напряжение, предотвратить ужасы, – что человек и делает автоматически. К работе подключаются те же самые силы интеграции, что и в процессе само-идеализации, который сам по себе – отчаяннейшая и наиболее радикальная невротическая попытка решения: одним махом разделаться со всеми конфликтами и всеми затруднениями, поставив себя выше их. Но между этой попыткой и теми, к описанию которых мы приступаем, все же есть различие. Оно не поддается точному определению, поскольку не качественное, а количественное, типа «больше – меньше». Например, погоня за славой, тоже возникшая в силу непреодолимой внутренней необходимости, по большей части творческий процесс. Хотя он имеет деструктивные последствия, тем не менее его истоки подпитывает лучшая человеческая страсть – подняться над своей ограниченностью. В конце концов, именно невероятная эгоцентричность погони за славой отличает ее от здорового стремления. И все же разница между этим решением и теми, которые предложу ниже, не в том, что на все не хватает воображения. Оно продолжает работать – но, к сожалению, на ухудшение внутреннего состояния. Это состояние вызывало опасения уже тогда, когда наш Икар задумал свой первоначальный полет к солнцу; теперь (под разрушительным воздействием конфликтов и напряжения) опасность психической дезинтеграции стала реальностью.

Существуют новые попытки решения, но прежде мы должны поближе познакомиться с определенными средствами, цель которых – ослабить постоянное напряжение[38]. Я просто их кратко перечислю, поскольку они уже обсуждались в этой книге и в предыдущих публикациях, а в последующих главах подведу итог.

Отчуждение от себя – одно из таких средств и первое по значимости. Мы обсуждали, что является его причиной возникновения и дальнейшего усиления. Повторю, что оно лишь последствие компульсивности невротика и отчасти – результат предпринятых им активных шагов прочь от реального Я и против него. В данном контексте будет не лишним добавить, что невротик имеет определенный интерес отрекаться от него: отречение поможет избежать внутренней войны и свести внутреннее напряжение к минимуму[39]. Здесь включается тот же принцип, что и при всех попытках разрешить внутренние конфликты. Любой внутренний или внешний конфликт способен исчезнуть из поля зрения и существенно ослабеть (искусственным путем), если подавить одну его сторону и сделать главенствующей другую[40]. Если описывать это как конфликт потребностей и интересов двух человек или двух групп людей, можно утверждать, что открытый конфликт исчезнет, как только один человек или одна группа подчинится. Между неласковым отцом и запуганным ребенком вроде бы и нет конфликта. То же самое верно и для внутренних конфликтов. Мы можем хранить в себе острый конфликт между враждебностью к другим и потребностью быть любимым. Но наши отношения с людьми упрощаются, если нам удается подавить враждебность (или потребность быть любимым). Точно так же, если мы «отправляем в ссылку» наше реальное Я, распределение сил так меняется, что конфликт между ним и ложным Я не только уходит из сознания, но и на самом деле утихает. Естественно, это ослабление напряжения может быть достигнуто только ценой возвеличивания автономности гордыни.

В последней фазе психоанализа становится очевидно, что отречение от реального Я продиктовано желанием защитить себя. Как я уже отмечала, мы действительно становимся свидетелями ужесточения внутренней войны, когда реальное Я становится сильнее. Всякий, кто в себе пережил ярость этой битвы или наблюдал ее в других, согласится, что прежнее отступление реального Я с поля боя было продиктовано потребностью в выживании, желанием не оказаться разорванным в клочья.

В основном этот процесс самозащиты заявляет о себе как заинтересованность пациента в затуманивании проблемы. Поэтому внешне все у него вроде бы складно, а по факту это запутавшийся человек. Но он не только мастер напускать туман, его вдобавок попробуй еще отговорить от этого. Заинтересованность пациента должна быть, и она есть, и она проводится в жизнь теми же путями, что и сознательная заинтересованность любого обманщика: у шпиона, которому надо скрыть свою личность, у мошенника, которому надо прикинуться честным, у преступника, которому надо обеспечить себе алиби. Невротик ведет двойную жизнь, сам того не зная, и потому бессознательно скрывает правду о том, кто он, чего он хочет, что чувствует, во что верит. И весь его самообман строится на этом основном обмане. Обозначим динамику еще яснее: не только его рассудок запутался в том, что означают свобода, независимость, любовь, доброта, сила. И пока он не готов к борьбе с самим собой, у него есть все субъективные основания оставаться в заблуждении. Их, в свою очередь, он может прикрывать фальшивой гордостью своим всепроницающим разумом.

Второе по значимости средство – это экстернализация внутренних переживаний. Повторюсь, это означает, что внутрипсихический процесс не переживается как таковой, но воспринимается или осмысливается как происходящий между индивидом и внешним миром. Это хотя и радикальным способом, но поможет разгрузить внутреннюю систему от напряжений, и его неизменная цена – внутреннее обеднение и усугубляющиеся нарушения в межличностных отношениях. Сперва я описала вынесение вовне (экстернализацию[41]) как средство поддержания идеального образа, когда человек вину за все недостатки или беды, которые не вписываются в данный образ, перекладывает на других. Затем вынесение вовне мы рассматривали как попытку отрицать существование саморазрушения или попытку притушить внутреннюю войну и провели различие между активной и пассивной экстернализацией: «Я ничего не делаю для себя, все для других, и так и надо» и «Я не проявляю ни малейшей враждебности к другим, это они поступают плохо со мной». И наконец, подошло время сделать дальнейший шаг в понимании экстернализации. Вряд ли хоть один из описанных мной внутренних процессов не может быть вынесен вовне. Невротик способен чувствовать сострадание к другим, к себе же почувствовать хотя бы его каплю для него совершенно невозможно. Он будет изо всех сил отрицать стремление к собственному спасению, и оно найдет выражение в том, что он с редкой проницательностью примется отмечать медлительность духовного роста у других, проявляя иногда полную готовность помогать им. Он может и взбунтоваться против принуждения со стороны внутренних предписаний, это, скорее всего, проявится в неподчинении условностям, законам, влияниям. Отказываясь осознавать собственную задавленную гордость, он может ненавидеть или превозносить ее в других. Он может презирать в других собственную покорность диктатуре своей гордыни. Не зная, что смягчает безжалостную жестокость своей ненависти к себе, он следует установке Поллианны[42] по отношению к жизни вообще, убирая из нее всю грубость, жестокость и даже смерть.

Третье главное средство ослабления внутреннего напряжения – тенденция невротика переживать себя фрагментами, словно он набор не связанных между собой частей. В психиатрической литературе это известно как психическая фрагментарность[43], изолированность частей личности. Она представлется нам повторением того факта, что невротик не ощущает себя цельным организмом, единым целым, в котором каждая часть имеет отношение к целому и взаимодействует со всеми другими частями. Конечно, только тот, кто отчужден от себя и внутренне раздроблен, может быть лишен такого чувства единства. Однако я хочу здесь подчеркнуть, что в своей раздробленности невротик активно заинтересован. Если ему покажут его внутренние связи, конечно, он их уловит. Но это будет для него сюрпризом, который особо не производит впечатления и вскоре исчезает.

У него имеется бессознательная заинтересованность, например, не видеть причинно-следственных связей – того, что один психический фактор следует из другого или они усиливают друг друга, что некая установка с необходимостью будет поддерживаться, поскольку обеспечивает важную иллюзию, что любая компульсивная тенденция будет влиять на его отношения с людьми или на его жизнь в целом. Он может не видеть самых простых причин и следствий. Его удивляет, что его неудовлетворенность как-то связана с его требованиями или что его огромная потребность в людях (по каким бы то ни было невротическим причинам) делает его зависимым от других. Для него может быть невероятным открытием, что по утрам он поздно встает в какой-то степени потому, что поздно ложится.

У него может возникнуть столь же сильная заинтересованность не воспринимать противоречивости сосуществующих в нем ценностей. Он, словно глухой и слепой, терпит в себе и даже лелеет две осознанные взаимоисключающие системы ценностей. Например, его не беспокоит тот факт, что, ратуя за праведность, он уверен, что другие должны ему прислуживать, или что честность не сочетается с его страстью «выходить сухим из воды». Даже попытки исследовать себя в результате дают всего лишь отдельные части, словно перед ним пазл, который нужно сложить: вот робость, вот соперничество, честолюбие, а вот мазохистские фантазии, потребность в любви других и много чего еще. Он может распознать все фрагменты правильно, но от этого ничего не изменится, поскольку он не видит контекста, не ощущает взаимосвязей, процесса, динамики.

Хотя психическая фрагментарность по своей сути – дезинтегрирующий процесс, его функция – сохранить status quo, защитить невротическое равновесие от крушения. Отказываясь разбираться в своих внутренних противоречиях, невротик отворачивается от стоящих за ними конфликтов и тем самым сохраняет низкий уровень внутреннего напряжения. К этим конфликтам у него нет ни малейшего интереса, и они остаются далеки от его осознания.

Тот же результат получится, если отделить причины от следствий. Разрывая причинно-следственные связи, он закрывается от осознания того, насколько имеют непосредственное отношение к происходящему с ним его определенные внутренние силы и насколько они влиятельны. Типичный, но важный пример этого – человек, который иногда испытывает приступы мстительности. Ему бывает невероятно трудно, даже разумом, принять тот факт, что эти приступы мотивированы его раненой гордостью и потребностью восстановить ее. На дюжине подробных примеров он может увидеть, что такие проявления резкого презрения к себе следуют за «неудачей» – когда не получается жить в соответствии с фантастическими предписаниями его гордости. Но и здесь сознание остается невосприимчивым к этой связи, и она распадается. Следовательно, что касается силы его гордости и ее отношения к презрению к себе, то в лучшем случае они остаются некими неясными теоретическими построениями, которые освобождают его от необходимости детально разобраться со своей гордостью. Она сохраняет свою силу, и напряжения так и остаются на невысоком уровне (гордость не дает конфликтам всплыть), а невротик так или иначе поддерживает обманчивое чувство цельности.

Эти три попытки сохранить подобие внутреннего мира имеют кое-что общее. Они исключают все элементы, в которых заключена опасность разрыва невротической структуры, – исключается реальное Я, удаляются все виды внутреннего опыта, уничтожаются все связи, которые в случае осознания могли бы нарушить равновесие. Четвертое средство, автоматический контроль, отчасти следует той же тенденции. Его основная функция – обуздать чувства. В структуре, находящейся на грани дезинтеграции, чувства представляют собой источник опасности, потому что, образно говоря, они – неприрученная первобытная сила внутри нас. Я не имею в виду сознательный самоконтроль, которым мы, если посчитаем нужным, попробуем обуздать импульсивные действия, взрыв гнева или порыв энтузиазма. Система автоматического контроля обуздывает не только импульсивные действия или проявления чувств, но сами импульсы и чувства. Она действует как автоматическая сигнализация, подавая тревожный сигнал в виде страха, когда появляется нежелательное чувство.

Но в отличие от других средств это средство с говорящим названием является еще и системой контроля. Если из-за отчуждения от себя и психической фрагментарности исчезает ощущение органического единства, необходимо подключить искусственный контроль, чтобы удержать от рассыпания на части личность.

Такой автоматический контроль может охватывать все импульсы и чувства – страх, обиду, гнев, радость, дружбу, энтузиазм. Масштабная система контроля имеет свои физические проявления – это мышечное напряжение, выражающееся в походке, позах, жестком выражении лица, затрудненном дыхании, запорах и т. д. Но к самому контролю сознательная установка может быть разной. Некоторые люди еще достаточно живые, чтобы ощущать его давление, и, по крайней мере иногда, отчаянно хотят свободно ходить, смеяться от всего сердца, влюбляться, увлекаться чем-то. Другие уже превратились в каменных болванов и открыто гордятся этим. Они называют это достоинством, самообладанием, стоицизмом, опусканием забрала, невозмутимостью, «реализмом», «никаких сантиментов» и «зачем все выставлять напоказ».

При других типах невроза контроль более избирателен. Определенные чувства действуют безнаказанно или даже поощряются. Например, человек, предпочитающий смирение, склонен преувеличивать чувства любви или страдания. Через контроль не проходит в основном спектр враждебных чувств: подозрение, гнев, презрение, мстительность.

Конечно, чувства могут быть сглажены или подавлены в результате многих других факторов, и среди них – отчуждение от себя, запрет со стороны гордости, самофрустрация. Но по многим случаям мы видим, как бдительная система контроля действует сверх и помимо этих факторов. При одной только перспективе уменьшения контроля возникает реакция испуга – это страх невзначай задремать, страх перед общим наркозом, перед алкогольным опьянением, страх лечь на кушетку и отдаться свободным ассоциациям, страх съехать на лыжах с горы. Чувства, будь то сострадание, страх, жестокость, проникшие через систему контроля, могут породить панику. Человек боится таких чувств и отрицает их, потому что они ставят под удар нечто конкретное в невротической структуре. Но причиной паники может послужить также простое осознание, что не сработала система контроля. При психоанализе паника уже не так сильна, и тогда действительно становятся доступны для работы конкретные чувства пациента и его установки по отношению к ним.

Последнее общее средство уменьшения внутреннего напряжения, которое мы здесь обсудим, – это вера невротика в превосходство разума. В то время как непокорные чувства переходят в разряд подозреваемых, которые нуждаются в контроле, разум, а конкретнее – воображение и рассудок, как вылетевший из бутылки джинн, занимает полнеба. Фактически создается еще одна раздвоенность. Больше нет единства – разум и чувства, разум и тело, разум и Я, а есть противопоставления – разум против чувств, разум против тела, разум против Я. Но и эта раздвоенность тоже служит ослаблению напряжения, сокрытию конфликтов и установлению подобия единства. Есть три пути, как это может происходить.

Разум становится наблюдателем за Я. Японский философ Судзуки говорит: «Ум, в конце концов, лишь созерцает, а когда все же делает какую-то работу – он наемник, к добру или к худу»[44]. В случае невротика разум – лишенный дружелюбия, придирчивый зритель, он более или менее заинтересован, он более или менее садист, но он всегда отстранен – словно наблюдает за чужим человеком, с которым столкнулся случайно. Иногда самонаблюдения такого сорта бывают довольно механистичными и поверхностными. Пациент даст вам приблизительный отчет о происшествиях, делах, симптомах, усиливающихся или ослабевающих, не касаясь значения, которое все эти события имели для него, и своих личных реакций на них. Он даже может быть (или стать таковым во время психоанализа) человеком, крайне интересующимся своими психическими процессами. Но его интерес к ним – это скорее наслаждение остротой своих наблюдений, наслаждение причудливостью механизмов их функционирования, так энтомолог завороженно наблюдает за жизнью насекомых. Психоналитик, покупась на это, может отметить положительную динамику, принимая рвение пациента за реальный интерес к самому себе. И только через некоторое время он обнаружит, что пациенту в общем-то не очень интересно, какое значение имеют все его открытия для его жизни.

Отстраненный интерес может также быть открытым поиском недостатков, ликующим, садистическим. В таких случаях он часто экстернализован, активно и пассивно. Личность словно поворачивается к себе спиной и совершает свои наиболее острые наблюдения над другими и их проблемами – так же отстраненно, безотносительно. Или же невротик ощущает на себе ненавидящий и торжествующий взгляд – что характерно для параноидального состояния, но вовсе им не ограничивается.

Этот наблюдатель за собой может быть хоть какого рода, но он больше не участвует во внутренней борьбе и отходит от своих внутренних проблем. «Он» – это его наблюдающий разум, и в этой роли приобретает ощущение цельности; его мозг – единственная часть его существа, которая чувствует себя живой.

Разум также работает как координатор. С этой его функцией мы уже знакомы. В самом начале создания идеального образа мы следили за неослабной работой воображения на гордость, которая что-то уничтожает, что-то закрашивает, превращает потребности в добродетели, воображаемое в реальность. Рассудок тоже может быть на службе у гордости в процессе рационализации – все, что угодно, может показаться разумным, внушающим доверие, рациональным – как оно и есть с точки зрения бессознательных предпосылок, на которые опирается невротик.

Функция координации также принимает активное участие в исключении любых сомнений в себе, неизбежных с появлением разброда и шатаний в структуре в целом. При этом появляется, как говорил один мой пациент, «логика фанатика», обычно идущая рядом с непоколебимой уверенностью в своей непогрешимости. «Моя логика безупречна, потому что только она и логична. Если другие с ней несогласны, то они сами дураки». В отношениях с людьми такая установка проявляется как высокомерная правота. Она закрывает двери перед конструктивным исследованием внутренних проблем, но в то же время уменьшает напряжение, добиваясь стерильности. Как это часто оказывалось верным для других невротических контекстов, противоположная крайность – постоянные сомнения в себе – дает тот же результат, уменьшение напряжения. Если все не то, чем кажется, зачем беспокоиться? У многих пациентов этот всепроницающий скептицизм может быть достаточно скрытым. На первый взгляд, с благодарностью принимая все, они делают мысленные оговорки, в результате которых их собственные открытия, как и предположения психоаналитика, тонут в болоте.

И наконец, разум – магический руководитель, для которого, как для Бога, нет ничего невозможного. Знание о внутренних проблемах больше не шаг к изменениям, а уже само изменение. Пациенты, безотчетно следующие этой предпосылке, часто недоумевают, почему же то или иное нарушение не исчезает, если его динамика им так хорошо известна. Психоаналитик указывает, что еще остаются существенные факторы, о которых они не знают, – обычно так и есть. Но когда и другие важные факторы выходят на свет, ничего не меняется. Пациент снова изумлен и растерян. И вновь идет бесконечный поиск новых знаний, которые сами по себе ценны, но тем не менее тщетны, пока пациент настаивает, что эти знания должны разгонять любые тучи в его жизни, не создавая настоящих перемен в нем самом.

Чем больше он пытается управлять своей жизнью с помощью голого интеллекта, тем невозможнее ему признать, что в нем существуют бессознательные факторы. Неизбежность их вторжения вызывает у некоторых чрезмерный страх, а некоторые отмахиваются от нее, пытаются прогнать рассуждениями. Это особенно важно в том случае, если пациент увидел в себе невротический конфликт в первый раз, хотя бы и неотчетливо. Он внезапно понимает, что, даже напрягая все свои способности к рассуждению или воображению, он не сделает несовместимое совместимым. Он чувствует себя в ловушке и может испугаться. Тогда он задействует все свои умственные способности, чтобы отвернуться от конфликта. Как бы ему перехитрить его?[45] Как выйти сухим из воды? Где найти дыру в ловушке? Простота и ловкачество не уживаются вместе. Ну а разве нельзя в одних ситуациях быть простаком, а в других – ловкачом? Если же он идет на поводу у своей мстительности и гордится этим, и одновременно идея умиротворенности захватила его, его обуревает мысль достичь умиротворенной мстительности, он представляет, как будет невозмутимо идти по жизни, устраняя оскорбителей своей гордости, как отстраняют лезущие в лицо ветки. Такая потребность изворачиваться может перерасти в подлинную страсть. В итоге вся работа, проделанная ради того, чтобы конфликт приобрел четкие очертания, пропадает втуне, но зато восстанавливается внутренний «мир».

Все эти меры по-своему снимают внутреннее напряжение. Мы можем назвать их попытками решения, поскольку во всех них принимают участие силы интеграции. Например, психическая фрагментация способствует отделению друг от друга конфликтующих тенденций, и конфликт тем самым уже не воспринимается как конфликт. Если человек воспринимает себя как наблюдателя над самим собой, он тем самым добивается чувства единства. Но, сказав, что человек – лишь собственный зритель, мы не дадим ему полного описания. Все будет зависеть от того, под каким углом он на себя смотрит и что он видит, глядя на себя. Таким же образом процесс экстернализации затрагивает лишь один аспект невротической структуры, даже если мы знаем, что и как выносится вовне. Другими словами, применение всех эти средств решает проблему частично. По моему убеждению, имеет смысл говорить о невротическом решении только в том случае, если оно носит всеобъемлющий характер, как это описано в первой главе. Оно задает направление личности в целом и придает форму. Оно определяет, какого рода возможно удовлетворение, каких факторов необходимо избегать, а также систему ценностей, приоритеты в отношениях с людьми. Оно устанавливает, какого рода общие меры интеграции будут взяты на вооружение. Короче говоря, это modus vivendi, образ жизни.

Глава 8

Решение о захвате: зов власти

Любой вид невротического развития имеет одно и то же ядро проблемы – отчуждение от себя; но в придачу мы всегда обнаружим погоню за славой, надо, требования, ненависть к себе и различные средства ослабления напряжения. Как же действуют эти факторы в конкретной невротической структуре? У нас еще не сложилась общая картина. Она полностью зависит от того, какое решение найдет личность для своих внутренних конфликтов. Однако чтобы адекватно описать эти решения, следует прояснить, как гордыня рапорядилась внутренней расстановкой сил и какие при этом возникли конфликты. Мы знаем, что между реальным Я и гордыней существует конфликт. Но, как я уже объясняла, главный конфликт возникает также внутри самой гордыни. Самовозвеличивание и презрение к себе еще не создают конфликта. Фактически, пока наши размышления не выходят за рамки этих двух диаметрально противоположных образов себя, мы знаем о противоречивых и все-таки дополняющих друг друга самооценках, – но мы не сознаем конфликтующих влечений. Но если мы смотрим с другой точки зрения, картина меняется и главным становится вопрос: как мы воспринимаем себя?

Внутренняя расстановка сил не избавляет от фундаментальной неуверенности в ощущении себя собой, своей самотождественности. Кто я? Гордый сверхчеловек или робкое, виноватое, презренное создание? «Тварь я дрожащая или право имею?» У непоэта и нефилософа эти вопросы сознательно обычно не возникают. Но в сновидениях существующее недоумение все же проявляется. Потеря самотождественности может найти в них многообразное, конкретное и емкое выражение. Спящему снится, что он потерял паспорт или что его просят назвать свое имя, а он не в состоянии ответить. Или неожиданно к нему приходит старый друг, но он выглядит совсем не таким, каким запомнился. Или он смотрит на портрет, но видит в раме чистый холст.

Гораздо чаще спящий не озабочен вопросом своей самотождественности, но говорит о себе, используя дивергентные символы: нескольких разных людей, животных, растения, неодушевленные объекты. В одном и том же сновидении он является самим собой, сэром Галахадом[46] и ужасным чудовищем. Он может быть плененным заложником и бандитом, тюремщиком и узником, судьей и подсудимым, палачом и жертвой, перепуганным ребенком и гремучей змеей. Подобная театрализация собственной личности показывает нам дивергентные, в разные стороны тянущие силы, действующие во внутреннем мире человека, и интерпретация может оказать большую помощь в их осознании. Если спящий склонен к обреченности и отказу от мира, то в его сновидении важную роль играет пенсионер; тот, кто испытывает отвращение к себе, часто видит во сне тараканов в кухне на полу. Но этим не исчерпывается все значение театрализации собственной личности. Сам факт ее наличия (почему мы здесь и упоминаем о ней) также говорит о нашей способности воспринимать себя как разные сущности. Часто эта же способность встречается также в вопиющих расхождениях между восприятием себя, личности, наяву, и во сне. Днем он сознательно проживает жизнь человека выдающегося ума, благодетеля человечества, для него нет невозможного; а в сновидениях – он уродец, слюнявый идиот, пьяньчужка в канаве. В конце концов, даже в своем сознательном самовосприятии невротик может бросаться в крайности – то он самонадеянно ощущает себя всемогущим, то считает себя последней дрянью на свете. Особенно это видим у алкоголиков (хотя ни в коем случае круг невротиков ими не ограничивается), которые парят в небесах, делают широкие жесты и дают грандиозные обещания, а в следующий момент – валяются в ногах и попрошайничают.

Эти разные самовосприятия вполне соответствуют существующей внутренней конфигурации. Более сложные возможности невротик пока не использует и ощущает себя своим возвышенным Я, презренным Я, а по временам – своим истинным Я, хотя оно в основном блокировано. Следовательно, он определенно будет чувствовать неуверенность по поводу своей самотождественности. И пока его внутренняя конфигурация остается прежней, вопрос «Кто я?» остается без ответа. В этой связи мы бы акцентировали свое внимание на неизбежности конфликта между этими различными самовосприятиями. А именно конфликт неизбежен потому, что невротик отождествляет себя в целом со своим возгордившимся высшим Я и презренным Я. Если он видит себя высшим существом, в своих стремлениях и убеждениях может действовать как захватчик, если речь идет о том, чего он может достичь; он может проявлять открытую высокомерность, амбициозность, быть агрессивным и требовательным; он ощущает самодовольство и пренебрегает другими; он требует восхищения или слепой покорности. И напротив, если он предстает перед собой низшим существом, он склонен чувствовать себя беспомощным, вынужденным уступать и подлаживаться, зависеть от других и уповать на их милость. Другими словами, его отождествление с разными Я влечет за собой не только противоположные самооценки, но и противоположные установки по отношению к другим, противоположное поведение, противоположные системы ценностей, противоположные влечения и противоположные виды удовлетворения.

Если эти два самовосприятия протекают одновременно, он должен чувствовать себя так, словно бы внутри него два человека перетягивают канат. И в этом настоящее значение отождествления себя в целом с двумя сущностями. Но это уже не просто конфликт, а раздор, силы которого хватит, чтобы разорвать его на части. Если ему не удастся уменьшить возникшее напряжение, он окажется полностью во власти тревоги. Чтобы заглушить тревожное чувство, он может начать пить, особенно если к тому располагают и другие причины.

Но как при любом мощном конфликте, попытки решения совершаются автоматически. И тут есть три основных пути решения. Один из них в художественной форме представлен в истории доктора Джекила и мистера Хайда. Доктор Джекил осознает две стороны своего существа (грубо говоря, это святой и грешник, ни один из которых не является им самим), ведущие постоянную войну друг с другом. «Если бы каждый из них, сказал я себе, жил в отдельном теле, в моей жизни не было бы того, что делает ее нестерпимой». И он готовит себе лекарство, которое поможет временно рассоединить эти сущности. Если убрать фантастическую оболочку этого рассказа, пред нами оказывается попытка разрешения конфликта путем изоляции отдельных частей личности. Этот путь выбирают многие пациенты. Они воспринимают себя (по очереди) как чрезвычайно смиренного и как великого и агрессивного, нимало не смущаясь этим противоречием, потому что в их сознании эти две личности никак не связаны.

Эта попытка не может быть успешной, как подсказывает нам рассказ Стивенсона. Мы в последней главе поймем, почему это слишком неполное, частичное решение. Более радикальное, второе решение исходит из принципа сглаживания, типичного для многих невротических пациентов. В сущности, это попытка жестко и навсегда подавить одно из своих Я и существовать исключительно другим. Третий путь разрешения конфликта – внутренняя война – уже не представляет интереса, и на повестке дня отстранение от активной душевной жизни.

Итак, повторю, существуют два главных внутрипсихических конфликта, порождаемых гордыней: центральный внутренний конфликт и конфликт между возвышенным и презренным Я. Но они не проявляются как два отдельных конфликта у пациента в начале психоанализа. Можно утверждать, что в какой-то степени реальное Я – потенциальная сила, но все же еще не актуальная. Однако пациент имеет склонность презирать без разбора в себе все то, на что не направлена его гордость, включая свое реальное Я. И поэтому два конфликта предстают одним – конфликтом между стремлением захватить все вокруг и смирением. Приходится проводить большую психоаналитическую работу, прежде чем удается выделить центральный внутренний конфликт.

Настоящий уровень наших знаний позволяет принять главные невротические решения для внутрипсихических конфликтов как наиболее подходящую основу для установленных типов невроза. Но особеность в том, что наше стремление провести четкую классификацию больше удовлетворяет нашу потребность в порядке и руководстве, чем упорядочивает многообразие человеческой жизни. Разговор о типах личности, или, вернее, о типах невротической личности, в конце концов только средство взглянуть на личность с определенной удобной точки зрения. И в качестве критериев будут выбраны факторы, которые влияют на решения лишь в рамках данной психологической системы. В этом узком смысле каждая попытка очертить тип имеет какие-то выгоды и определенные ограничения. В центре моей психологической теории находится структура невротического характера. И поэтому мои критерии «типа» не могут быть той или иной картиной симптоматики или тех или иных индивидуальных наклонностей. Это справедливо только для особенностей невротической структуры в целом. А они, в свою очередь, определяются главным решением, которое выбрала личность для своих внутренних конфликтов.

Эти критерии шире многих других, применяемых в типологии, но их применимость также имеет предел в виде множества оговорок и ограничений. Возьмем хотя бы то, что люди, склоняющиеся к одному и тому же главному решению, хотя и обладают характерным сходством, могут иметь широкий ряд расхождений по уровню своих человеческих качеств, одаренностей или достижений. Более того, то, что мы называем «типом», на самом деле только выделенная нами часть личности, в которой невротический процесс привел к достаточно экстремальному развитию с присущими ей характерными чертами. Всегда будет иметь место бесконечный ряд промежуточных структур, не поддающихся никакой точной классификации. Эти сложности лишний раз указывают на тот факт, что благодаря процессу психической фрагментации даже в крайних случаях часто существует больше одного главного решения. «Большинство случаев – это смешанные случаи, – говорит Уильям Джемс, – и мы не должны относиться к нашей классификации с излишним почтением»[47]. Возможно, было бы куда более уместно говорить о векторе развития, чем о типах.

Благодаря этим оговоркам мы можем выделить три главных решения со стороны проблемы, представленной в книге: решение захватить все вокруг, решение смириться и решение отстраниться. При решении захватить все вокруг человек в основном отождествляет себя со своим возвышенным Я. Говоря о «себе», он имеет в виду, как Пер Гюнт, самую что ни на есть грандиозную личность. То есть, как выразился один пациент, «я существую только как высшее существо». Не обязательно рука об руку с этим решением будет следовать чувство превосходства; но, сознательно или нет, оно во многом определяет поведение, стремления и общие жизненные установки. Притягательность жизни заключается во власти над нею. Это влечет за собой твердую решимость, пусть даже неосознанную, преодолеть любое препятствие, внутреннее или внешнее, и веру в то, что он должен его преодолеть, а главное, что он в состоянии это сделать. Он должен справиться с превратностями судьбы, с трудностью своего положения, со сложной интеллектуальной проблемой, с сопротивлением других людей, с конфликтами в самом себе. Обратная сторона необходимости власти – ужас перед любым намеком на беспомощность, мучительнее которого для него нет.

При первом взгляде на захватнический тип мы видим человека, который совершенно прямодушно направляет свои помыслы на самовозвеличивание, полон амбиций, жаждет мстительного торжества и добивается власти над жизнью, используя интеллект и силу воли как средства воплощения своего идеального Я в действительность. Оставляя за скобками все различия в предпосылках, личных концепциях и терминологии, именно так смотрят на этот тип Фрейд и Адлер: как на тип, ведомый потребностью в нарциссическом самораспространении или потребностью быть на вершине. Однако когда мы достигаем определенных подвижек в анализе таких пациентов, нам открываются склонности к смирению, самоумалению, присутствующие в любом из них, – склонности, которые они не просто подавляют в себе, а которые вызывают у них отвращение и ненависть. С первого взгляда нам открылась лишь одна сторона их личности, которую они подсовывают нам под видом всей своей личности, ради того, чтобы ощутить субъективную цельность. Мертвой хваткой они вцепляются в свою захватническую склонность, что происходит не только от вынужденного характера этой тенденции[48], но также от необходимости вымарать из сознания все следы склонности к смирению и все следы самообвинений, сомнений в себе, презрения к себе. Так и только так им удается поддерживать субъективное убеждение в своем превосходстве и власти.

Коварством этого плана является осознание неисполненных надо, поскольку оно повлекло бы за собой чувство вины и собственной никчемности. Но в действительности никто и никогда не сумел бы соответствовать этим надо, поэтому такому человеку до крайности становятся необходимыми все доступные средства отрицания своих «неудач» перед самим собой. Силой воображения, выставлением напоказ своих «хороших» качеств, зачеркиванием других, совершенством манер, вынесением вовне он должен попытаться сохранить в своем сознании такой свой портрет, которым он мог бы гордиться. Он должен блефовать даже не отдавая себе в этом отчета, и жить, притворяясь всезнающим, бесконечно щедрым, справедливым и т. п. Никогда и ни при каких условиях он не может допустить мысли, что по сравнению с его возвышенным Я он колосс на глиняных ногах. В отношениях с другими у него преобладает одно из двух чувств. Он может чрезвычайно гордиться, сознательно или бессознательно, своим умением одурачить каждого и в своем самонадеянном презрении к другим верить, что он действительно преуспел в этом. Оборотная сторона этой гордости в том, что он больше всего боится быть одураченным и воспринимает как глубочайшее унижение, если это случается. Или же его постоянно терзает тайный страх, что он просто мошенник, страх более острый, чем у прочих невротических типов. Даже если он добился успеха или почета честным трудом, он по-прежнему будет считать, что достиг их нечестным путем, введя других в заблуждение. Это развивает чрезвычайную чувствительность к критике и неудачам, он остро воспринимает даже одну лишь возможность неудачи или того, что критика вскроет его «мошенничество».

Эта группа, в свою очередь, содержит большое разнообразие типов, как покажет краткий обзор своих пациентов, друзей или литературных персонажей, который под силу сделать любому. Среди индивидуальных различий наиболее разительное касается способности радоваться жизни и хорошо относиться к другим людям. Например, и Пер Гюнт и Гедда Габлер представляют собой созданную самими возвышенную версию их самих – но как различается их эмоциональный настрой! Другие различия зависят от того, каким путем данный субъект удаляет из сознания понимание своих «несовершенств». Природа предъявляемых требований также очень вариативна в их оправданиях, в средствах, которыми их отстаивают. Мы должны рассмотреть по крайней мере три подтипа захватнических стремлений: нарциссический, поклонник совершенства и высокомерно-мстительный. На первых двух я остановлюсь вкратце, поскольку они хорошо описаны в психиатрической литературе, а вот последним мы займемся детально.

Я пользуюсь термином нарциссизм с некоторой осторожностью, потому что в классической фрейдистской литературе он довольно сумбурно включает в себя и самодовольство, и эгоцентричность, и тревожную озабоченность своим благополучием, и избегание других людей[49]. Используем здесь его первоначальный описательный смысл «влюбленности в свой идеальный образ»[50]. Уточню: «нарцисс» отождествлен с идеальным образом Я и, по всей видимости, восхищается им. Эта базальная установка делает его жизнерадостным, неунывающим, чего полностью лишены остальные группы. Он получает приличный избыток уверенности в себе, вызывающий зависть всех, кто терзается сомнениями в себе. У него нет сомнений (сознательных), он помазанник, перст судьбы, пророк, великий милостивец, благодетель человечества. Во всем этом есть зерно истины. Одаренный способностями выше среднего, он рано и легко выделился и порой в детстве считался любимчиком и вызывал у всех восхищение.

Эта непоколебимая уверенность в своем величии и неповторимости – ключ к его пониманию. Это и есть источник его жизнерадостности и непреходящей молодости. Его завораживающее обаяние подпитывается этим же. Однако ясно, что, несмотря на свои дарования, он стоит на зыбкой почве. Его удивительные качества требуют бесконечных подтверждений в форме восхищения и поклонения. Он убежден в своей власти, пока убежден, что любое дело ему по плечу, и может расположить к себе любого. Он на самом деле бывает само очарование, особенно когда на его орбите возникает новенький. Не имеет значения, насколько этот человек действительно важен для него, он обязан обаять его. Отсюда у него самого и у людей впечатление, что он «любит» людей. И его щедрость, горячие изъявления чувств, лесть, одолжения, помощь – все делается в предчувствии восхищения им или знаков ответной преданности. Он придает блеск своей семье и друзьям, работе и планам. Он умеет быть довольно терпимым, не ждет от других совершенства, он даже принимает шутки на свой счет, до тех пор, пока они, как софит, подсвечивают его милые особенности, но он не позволит всерьез исследовать себя.

Его надо не менее неумолимы, чем при других формах невроза, что выясняется при психоанализе. Но он ловко управляется с ними с помощью волшебной палочки. Его способность не видеть недостатков или обращать их в добродетели кажется неограниченной. Трезвый наблюдатель имеет основания считать его нечестным или по меньшей мере ненадежным. Кажется, он особо и не беспокоится о нарушенных обещаниях, неверности, невыплаченных долгах, обманах. (Вспомним опять Йуна Габриеля Боркмана.) Однако это не похоже на обдуманную эксплуатацию. Он, скорее, ждет всяческих привилегий, потому что его потребности и задачи самые важные, потому что ему полагаются всяческие привилегии. Он не сомневается в своих правах и полагает, что другие будут его любить, причем без расчета, неважно, насколько при этом он нарушает их права.

Он испытывает трудности и в отношениях с людьми, и в работе. Поскольку он в глубине души ни к кому не испытывает привязанности, это неизбежно проявится при более близких отношениях. Тот простой факт, что у других есть собственные желания и мнения, что они могут оценивать его критически или не принимать его недостатки, что он должен оправдывать какие-то их ожидания – все это переживается как унижение и вызывает обиду, тлеющую подобно углям. И в один момент он может взорваться и уйти к другим, которые «понимают» его лучше. А так как большинство его отношений не избежало такого процесса, он часто остается в одиночестве.

В работе у него сложности разного уровня. Он строит слишком грандиозные планы. Ограничения он игнорирует. Он переоценивает свои способности. Его занятия бывают слишком разнообразны, и, следовательно, для неудач места хватает. До определенного уровня он держится молодцом, от него «все отскакивает», но, с другой стороны, повторяющиеся неудачи в его начинаниях или человеческих отношениях (отказы и отвержения) могут его полностью сломать. Ненависть и презрение к себе, успешно сдерживаемые до поры, могут развернуться в полную силу. У него может развиться депрессия, случаются психотические эпизоды, даже самоубийства или (гораздо чаще) саморазрушительные порывы, включая несчастные случаи или заболевания[51].

И последнее о его ощущении жизни в целом. На поверхности он довольно оптимистичен, бодро смотрит жизни в лицо и желает веселья и счастья. Но унылость и пессимизм притаились в нем и ждут своего часа. Меряя аршинами бесконечности и фантастического счастья, он не может не ощущать болезненного расхождения с идеалом в реальной жизни. Пока он держится на гребне волны, может ли он признать, что ему не удалось хоть что-то, особенно власть над жизнью? По его мнению, причина этого расхождения вовсе не в нем, а в самой жизни. Поэтому для него жизнь наполнена трагизмом, но не тем, который на самом деле существует, а тем, который он привносит в нее.

Второй подтип, взявший направление к перфекционизму, отождествляет себя со своими нормами. А эти нормы, нравственные и интеллектуальные, установлены так высоко, что с этой высоты он взирает сверху вниз на остальных и ощущает свое превосходство. Однако его высокомерное презрение к другим благородно прикрыто (в том числе и от него самого) лакированным дружелюбием, поскольку самые его нормы не допускают подобных «неправильных» чувств.

Вопрос о невыполненных надо он затушевывает двояко. В отличие от нарциссического подтипа, он прилагает отчаянные усилия, чтобы жить как надо: выполнять обязательства и платить долги, выглядеть вежливым и прекрасно воспитанным, не опускаться до лжи и т. п. Говоря о перфекционисте, мы часто называем так лишь тех, у кого всегда и во всем идеальный порядок, они чудовищно аккуратны и пунктуальны, постоянно озабочены выбором правильных слов и носят изумительно правильный галстук и шляпу. На самом деле это лишь поверхностные аспекты их потребности достичь высшей степени совершенства.

Но достичь совершенства он может только в поведении, поэтому ему необходимо другое средство. Ему необходимо уравнять в своем сознании норму и действительность – знание о нравственных ценностях и хорошую честную жизнь. Тогда самообман как-то и не виден, тем более что по отношению к другим он нередко настаивает на том, чтобы они жили по его нормам, и презирает их, если им это не удается. Так он экстернализует презрение к себе.

Чтобы удостовериться, что его мнение справедливо, он нуждается скорее в почете, чем в горячем восхищении, к которому склонен относиться скептически. Согласно этому, его требования основаны не на «наивном» убеждении в своем величии, а на сделке, которую он заключил с судьбой (как это описано в главе 2 «Невротические требования»). Раз он честен, справедлив, верен долгу, он требует, чтобы с ним честно обращались другие и жизнь вообще. Эта безоглядная вера в незыблемую справедливость, которая верховенствует в жизни, дает ему ощущение власти над ней. Его собственное совершенство, таким образом, не только путь к превосходству, но и средство управлять жизнью. Идею незаслуженного везения или невезения он даже не рассматривает. Собственный успех, благополучие, хорошее здоровье, следовательно, не то, чем нужно наслаждаться, а заслуга его добродетели. И напротив, любой удар судьбы (потеря ребенка, несчастный случай, неверность жены, увольнение с работы) может привести этого внешне уравновешенного человека на грань гибели. Для него злая судьба не просто акт несправедливости, помимо (и сверх) этого он потрясен ею до основ своего психического существования. Она расшатывает всю его систему сведения счетов и рисует в воображении ужасающую перспективу беспомощности.

Ведя разговор о тирании надо, мы обсудили и другие его уязвимые места: это признание своих ошибок и неудач и противоречащие друг другу надо. Что удар судьбы, что осознание своей непогрешимости – в любом случае почва из-под ног у него выбита. Склонность к смирению и неослабная ненависть к себе, до сей поры успешно сдерживаемые в узде, теперь могут сорваться с привязи.

Третий подтип, движущийся в направлении высокомерной мстительности, отождествляет себя со своей гордостью. Основной мотив, который движет им по жизни жизни, – это потребность в мстительном торжестве.

Как утверждает Херольд Кельман, говоря о травматическом неврозе[52], мстительность превращается в образ жизни.

Потребность в мстительном торжестве – обычная составляющая погони за славой. Поэтому интерес для нас представляет не само существование этой потребности, а ее всепоглощающая сила. Как может идея торжества над другими захватить такую власть над человеком, что он согласен провести всю жизнь под ее пятой? Конечно, она должна питаться из могучих источников. Но знать о них еще не означает понять, насколько страшна их власть. Ради более полного понимания мы должны взглянуть на проблему еще с одной стороны. Даже если чья-то потребность в мести и торжестве очень остра, ее обычно сдерживают три фактора: любовь, страх и осторожность (чувство самосохранения). Только если эти силы не действуют (временно или постоянно), мстительность может захватить личность в целом (у Медеи она стала объединяющей силой) и манить ее к мести и торжеству. В обсуждаемой нами фигуре нашли место оба процесса (могущественный порыв и недостаточность задержек), отвечающие за размах мстительности. Великие писатели интуитивно улавливали такое сочетание и представили нам его в более впечатляющей форме, чем может на то надеяться психиатр. Это, например, капитан Ахав в «Моби Дике», Хитклиф в «Грозовом перевале», Жюльен Сорель в «Красном и черном».

Пожалуй, мы начнем с описания проявлений мстительности в человеческих отношениях. Настоятельная потребность торжествовать над другими усиливает в этом подтипе соревновательный характер. Фактически для него невыносимо, если кто-то знает или достиг больше него, имеет большую власть, и поэтому он любым путем подвергает сомнению чужое превосходство. Мстительность заставляет его унижать соперника. Даже если он подчиняется ради карьеры, в нем зреют планы окончательного торжества. Не обремененный чувством лояльности, он легко может стать вероломным. Во многом зависит от его дарований, каких достижений и каким трудом он может достичь. Но мы увидим, что при всех своих планах и интригах он часто не добивается ничего стоящего, не только в силу своей непродуктивности, но и потому, что слишком саморазрушителен.

Самые очевидные проявления его мстительности – приступы ярости. Эти взрывы мстительного бешенства ужасают и его самого – как бы не наломать дров, когда отказывают тормоза. Например, пациенты действительно могут бояться убить кого-нибудь, находясь под воздействием алкоголя, то есть когда отключен их обычный самоконтроль. Сильный порыв мстительности вполне способен смести осторожную расчетливость, обычно управляющую их поведением. Ослепленные мстительным гневом, они на самом деле могут подвергнуть опасности свою жизнь, работу и положение в обществе. Блестящий пример мы находим в художественной литературе: Жюльен Сорель из романа Стендаля «Красное и черное» стреляет в мадам де Реналь, прочтя порочащее его письмо. Позже мы поймем это отчаянное безрассудство.

Но еще важнее, чем эти периодичные, редкие вспышки мстительной страсти, постоянная мстительность, проходящая через всю установку этого типа лиц по отношению к людям. Они твердо убеждены, что каждый в глубине души таит злые намерения и нечестен от природы, что дружеские жесты – это притворство, и единственный выход – относиться к каждому как к мошеннику, пока тот не докажет свою честность. Но и полученные доказательства еще не повод отказываться от подозрений. Его поведение открыто демонстрирует высокомерие, он часто груб и оскорбляет окружающих, хотя иногда все это прикрыто тонким налетом цивилизованной вежливости. Но тонко или грубо, понимая или не понимая этого, он унижает окружающих и эксплуатирует их. Он может использовать женщин для удовлетворения своих сексуальных потребностей с полным пренебрежением к их чувствам. Он и всех людей использует для своих нужд до предела, но с «наивной» эгоцентричностью. Он часто заводит и поддерживает знакомства, руководствуясь исключительно удовлетворением его потребности в торжестве: этот человек станет очередной ступенькой в его карьере, ту влиятельную даму можно завоевать и подчинить, а последователи будут слепо почитать его и увеличат его власть.

Он блестящий мастер фрустраций – простых и великих надежд людей, их потребности во внимании, спокойствии, времени, обществе, радостях[53].