Невроз и личностный рост: борьба за самореализацию

Это сновидение посещает его в то время, когда внутри себя самого он ведет жестокую борьбу. Он считает, что должен быть способен убить, но это настолько противно его душе, что он просто этого не может. В страшном сне он увидел бесчувственную жестокость, с которой и он заставляет сделать себя нечто столь же невозможное, как невозможно для лошаденки тянуть воз с бревнами. В глубинах его существа рождается сострадание к себе за то, что он учиняет над собой. Во сне он испытал истинные чувства, после чего достигает цельности с самим собой и отказывается от убийства. Но вскоре наполеоновское Я снова берет верх, потому что в этот момент его реальное Я настолько же беспомощно против него, как надрывающаяся лошаденка против пьяного мужика.

Третий фактор, делающий надо деструктивным и придающий ему принудительный характер, это ненависть к себе, которая может со всей мощью обрушиться на нас за нарушение надо. Иногда эта связь вполне ясна или легко устанавливается. Человек не оказался таким всеведущим или всемогущим, каким, он считает, ему надо быть, и, как в «Свидетеле», выдвигает массу необоснованных упреков к себе. Чаще он так и не сознает, что нарушил приказ надо, только ни с того ни с сего ему становится нехорошо, тошнотворно, он чувствует тревогу, усталость или раздражение. Самое время вспомнить случай женщины, которая испугалась собаки, когда ей не удалось взойти на вершину горы. Она испытывала переживания в следующем порядке: сначала она пережила свое разумное решение отказаться от попытки взобраться на гору как неудачу, – в свете предписания справляться с чем угодно, оставшегося для нее неосознанным. Затем наступило презрение к себе, также оставшееся неосознанным. Потом последовало чувство беспомощности и испуга как реакция на самобичевание, и это был первый эмоциональный процесс, достигший осознания. Если бы она не анализировала свои чувства, природа ее испуга так и осталось бы непознанной, поскольку не было связи с тем, что ему предшествовало. В других случаях осознанными оказываются только те пути, на которых человек автоматически защищает себя от ненависти к себе, такие как его особые пути смягчения тревоги (обжорство, запои, шопоголизм и т. п.), или чувство, что он опять стал жертвой других людей (пассивная экстернализация), или чувство раздражения (активная экстернализация). Нам еще представится возможность посмотреть с разных точек зрения, как работают эти попытки самозащиты. В настоящий момент я хочу обсудить подобную попытку, почти незаметную нашему вниманию и способную завести лечение в тупик.

Человек прибегает к этой попытке, когда оказывается на грани бессознательного понимания, что ему, видимо, не удастся жить как надо. И тогда случается, что пациент, разумный в других отношениях и сотрудничающий с психаналитиком, вдруг впадает в дикое возбуждение и решает обижаться на всех и вся: родственники ездят на нем, шеф придирается, дантист плохо залечил зубы, от психоанализа никакой пользы и т. д. Он может вести себя достаточно оскорбительно с психоаналитиком и дома продемонстрировать взрывной характер.

Когда мы пытаемся понять, что его расстраивает, первое, что нельзя не отметить, это его настоятельные требования особого внимания. Апеллируя к своей ситуации, он может настаивать на том, чтобы на работе ему оказывали большее содействие, чтобы мать или жена оставили его в покое, чтобы психоаналитик уделял ему больше времени, чтобы в школе сделали для него исключение. Первое впечатление при этом, что у него сумасшедшие требования и чувство фрустрации от их неисполнения. Но когда к этим требованиям привлекают внимание пациента, его сумасшествие набирает новые обороты. Он может стать еще более враждебным. Если мы слушаем внимательно, то обнаруживаем, как его основной темой становятся оскорбительные замечания. Он будто между строк говорит: «Ты что, непроходимая дура, не видишь, что мне и правда нужно?» Если мы вспомним, что требования проистекают из невротических потребностей, то увидим, что внезапное усиление требований доказывает внезапное усиление довольно настоятельных потребностей. Приняв это доказательство, мы получаем шанс понять беду пациента. Может оказаться, что, даже того не зная, он понял, что не в силах выполнить некоторые из своих императивных надо. Он мог ощутить, например, что не удастся наладить важные для него любовные отношения, что взвалил на себя слишком много работы и при самых больших стараниях не сможет сделать весь объем, что определенные проблемы, вышедшие наружу при психоанализе, поглощают его и просто разбивают его сердце или что проблемы словно потешаются над его попытками разогнать их одним усилием воли. От такого понимания, в основном бессознательного, он впадает в панику, потому что, по его представлению, он должен быть в состоянии преодолеть все. В этих условиях есть только два пути. Первый – признать свои требования к себе фантастическими. Второй – яростно требовать, чтобы жизненная ситуация повернулась так, чтобы ему не приходилось лицом к лицу встречаться со своей «неудачей». Второй путь он выбрал в возбуждении, и задача лечения – показать ему первый путь.

Для лечения очень важно признавать вероятность того, что в тот период, когда пациент понимает невыполнимость своих надо на бессознательном уровне, такое понимание может заложить фундамент для сумбурных требований. Следует знать, что эти требования сами могут спровоцировать возбужденное состояние, справиться с которым труднее всего. Но это еще важно и теоретически. У нас появляется возможность лучше понять ту настоятельность, которой отличаются многие требования. И это убедительная демонстрация того, до чего настоятельно требуется пациенту жить как надо.

И наконец, если даже малейшие сомнения (или боязнь неудачи) в том, что будут силы жить как надо, уже могут вызвать бурю отчаяния, есть серьезная внутренняя необходимость задавить эти сомнения в зародыше. Мы видели, что один из путей, которыми невротик избегает осознавания своей неудачи, это выполнение надо в воображении. («Мне надо быть таким-то, поступать так-то – и вот я такой и поступаю так».) Теперь мы лучше понимаем, что этот, по видимости, легкий и гладкий путь избегания правды на самом деле проложен тайным ужасом перед столкновением с фактом, что он не живет и не может жить как надо (в соответствии со своими внутренними предписаниями). Следовательно, это иллюстрация к утверждению из первой главы, что воображение находится на службе у невротических потребностей.

Из многих бессознательных способов самообмана здесь имеет смысл прокомментировать только два, в силу их основополагающего значения. Первый из них – снизить порог осознания себя. Невротик способен иногда быть очень проницательным в наблюдениях за другими, однако его собственные чувства, мысли или действия упорно остаются неосознанными. Даже во время психоанализа, когда его внимание привлекают к определенной проблеме, он уклоняется от дальнейшего обсуждения со словами «Ну, этого я не знаю» или «Я этого не чувствую». Другой бессознательный способ, характерный для большинства невротиков, – ощущать себя исключительно существом реагирующим. Это не просто возложение вины на окружающих. Здесь дело доходит до бессознательного отрицания их собственных надо. Жизнь воспринимается как череда исходящих извне понуканий и пинков. Иначе говоря, экстернализируются сами надо.

Подытожим сказанное: любой человек, оказавшийся под властью тирании, найдет способ обойти ее предписания. Его вынуждают к двуличности, но в случае внешней тирании это, возможно, сознательная двуличность. В случае внутренней тирании, которая бессознательна сама по себе, двуличность, являющаяся ее результатом, может носить только характер бессознательного самообмана и притворства.

Все эти механизмы предотвращают волну ненависти к себе, которая в противном случае последовала бы за осознанием «неудачи», следовательно, в них заключается высокая субъективная ценность. Но по их вине уменьшается способность отличать ложь от истины; тем самым они фактически усиливают отчуждение от себя[30] и увеличивают самовластие гордыни.

Таким образом, требования к себе занимают главные позиции в структуре невроза. На них основываются попытки личности воплотить свой идеальный образ в действительность. Требования к себе ускоряют рост самоотчуждения, во-первых, подталкивая человека к фальсификации непосредственных чувств и убеждений, во-вторых, порождая всепроникающую бессознательную нечестность. Они жестко определены ненавистью к себе, и наконец, осознание своей неспособности их исполнить развязывает руки ненависти к себе. Все формы ненависти к себе являются своего рода мерой наказания за невыполнение надо, то есть способом внушить человеку идею, что он не будет испытывать ненависти к себе, если сможет быть настоящим сверхчеловеком.

Самообвинения – другое выражение ненависти к себе. Большинство самообвинений с беспощадной логичностью следует из нашей центральной предпосылки. Если мы не смогли стать воплощением абсолютного бесстрашия, щедрости, самообладания, силы воли и т. п., наша гордость произносит приговор: «виновен».

Некоторые самообвинения направлены против существующих внутренних затруднений, поэтому прикрываются обманчивой рациональностью. В любом случае сам человек считает их полностью заслуженными. В конце концов, разве не достойна восхищения такая строгость, соответствующая высоким нормам? На самом деле он изымает затруднения из контекста и набрасывается на них со всей силой осуждения. И сам выносит себе приговор, не принимая во внимание, насколько может держать ответ за свои проблемы. И не имеет никакого значения, каким образом мог он чувствовать, думать, действовать иначе и мог ли он хотя бы их осознавать. Невротическая проблема, которую нужно исследовать и проработать, превращается тем самым в отвратительную грязь, пятна которой въедаются в человека навсегда. Он не умеет, например, отстаивать свои интересы или свое мнение. Он признает, что чаще уступал и упрашивал, когда надо было четко выразить свое несогласие или отвергнуть эксплуатацию. То, что он это честно заметил, на самом деле не только делает ему честь, но вполне может послужить первой ступенькой к постепенному осознанию сил, которые заставляют его упрашивать, когда лучше настаивать. Вместо этого, под давлением разрушительных самоупреков, он начинает ругать себя за то, что у него «кишка тонка» и он жалкий трус, или же ему мнится всеобщее презрение за его малодушие. Следовательно, весь эффект от самонаблюдения сводится к тому, что он чувствует себя «виноватым» или неполноценным, и в результате заниженная самооценка занижается больше, и в следующий раз попытка постоять за себя будет даваться ему сложнее.

Точно так же, тому, кто панически боится змей или водить машину, может быть прекрасно известно о том, что такие страхи возникают под действием сил бессознательного, которые ему не подвластны. Его рассудок говорит ему, что нравственное осуждение трусости бессмысленно. Он может даже спорить с собой, «виноват» он или «не виноват», то оправдывая, то обвиняя себя. Но он, вероятно, не сможет прийти к консенсусу с самим собой, поскольку в этом споре участвуют разные уровни его бытия. Как человеческое существо, он может позволить себе поддаться страхам. Но как богоподобное существо, он должен обладать атрибутом абсолютного бесстрашия и обязан ненавидеть и презирать себя за какие-то там страхи. Возьмем другой пример. Писатель переживает творческий кризис, потому что различные внутренние факторы превращают для него ремесло писателя в суровое испытание, «наказание божие». Поэтому его работа не спорится, он отлынивает при малейшем поводе или занимается чем-то, не относящимся к делу. Вместо того чтобы посочувствовать своему несчастью и исследовать его, он обзывает себя ничтожным лентяем или обманщиком, которому вообще не интересна его работа.

Самообвинения в мошенничестве и обмане – наиболее распространенные. Их не всегда прямо себе предъявляют. Чаще невротическая личность ощущает результат – ему тяжело, у него постоянные сомнения, в целом не конкретные, но то дремлющие, то осознанно мучительные. Иногда он отдает себе отчет только в своем страхе быть уличенным, который возникает у него в ответ на самообвинения: если бы люди знали его лучше, они бы увидели, какая он посредственность. На следующем выступлении его некомпетентность станет очевидной. Люди поймут, что он только выставляется, а за спиной у него – никаких фундаментальных знаний. И опять остается неизвестным, что именно может «стать ясно» при близком общении с ним или в ситуации своего рода проверки, испытания. Однако этот самоупрек не взят из ниоткуда. Он из разряда бессознательных претензий невротика – претензий на любовь, справедливость, интерес, знания, скромность. Распространенность именно этого самообвинения равна распространенности претензий при неврозе. Его деструктивный характер проявляется и здесь: рождается только чувство вины и страха, а конструктивный поиск существующих бессознательных претензий отходит на задний план.

Другие самообвинения бьют не столько по существующим затруднениям, сколько по мотивации что-либо сделать. Их можно принять просто за настоящие образцы честного самоисследования. И только в полном контексте есть возможность разобраться, действительно ли человек хочет познать себя или только ищет повод для обвинения, или же в нем присутствуют оба желания. Эта процедура обманчива уже потому, что на самом деле наши мотивации редко бывают чистым золотом, чаще это сплав с металлами менее благородными, чем хотелось бы. И все-таки если в сплаве преобладает золото, мы до поры до времени можем называть его золотом. Мы даем советы другу. Если при этом наша основная мотивация – дружеское намерение конструктивно ему помочь, нас это вполне устроит. Но иначе думает тот, кто зажат в тисках страсти выискивать собственные провинности. «Да, я дал ему совет, может быть, даже отличный совет. Но я сделал это неохотно. Часть меня была недовольна, что пришлось побеспокоиться». Или же: «Я сделал это, наверное, только потому, что приятно было ощутить превосходство над ним, а может быть, и вообще отшутился, чтобы не забираться глубже в его ситуацию». Все эти рассуждения вводят в заблуждение именно потому, что в них есть зерно истины. Сторонний наблюдатель, если он не глуп, иногда может прогнать такое наваждение. Он может возразить: «Положим, так все и есть. Но ты уделил другу время и был заинтересован в том, чтобы реально помочь ему, это разве не заслуживает уважения?» Жертве ненависти к себе никогда не приходит в голову посмотреть на дело с такой точки зрения. Уставившись на свои прегрешения, он за деревьями не видит леса. Более того, если священник, друг или психоаналитик показывают ему вещи в правильной перспективе, это его не убеждает. Он вежливо соглашается с очевидной истиной, но про себя думает, что это все лишь слова ободрения или утешения.

Такие реакции показывают, как трудно освободить невротика от ненависти к себе, и они заслуживают нашего пристального внимания. Его ошибка в оценке ситуации очевидна. Он может и сам понимать, что излишне сосредоточивается на одних сторонах, упуская из вида другие. Тем не менее его приговор себе обжалованию не подлежит. Причина в том, что его логика имеет другие отправные точки, в отличие от логики здорового человека. Раз его совет не был абсолютно полезным, значит, все его действия нравственно предосудительны, и он начинает терзать себя и отказывается позволить отвергнуть свои самообвинения. Эти наблюдения опровергают предположение, которое иногда выдвигают психиатры, что самообвинения не что иное, как хитрость, применяемая, чтобы избежать обвинений и наказания и даже получить утешение. Конечно, бывает и так. Дети и взрослые, имея дело с жесткой властью, могут использовать это как стратегию. Но даже если так, нам не следует спешить с осуждением, а исследовать, зачем утешения нужны в таком количестве. Обобщая такие случаи и расценивая самообвинения только как стратегическое средство, мы бы совершенно ошибочно оценили их деструктивную силу.

Хуже того, самообвинения могут сосредоточиться на внешних неблагоприятных условиях, неподконтрольных данному индивиду. Мы это наблюдаем у психотиков, которым пришло в голову обвинять себя, например, в убийстве, о котором они прочли, или в наводнении на Среднем Западе за шестьсот миль от них. Абсурдные самообвинения часто являются характерным симптомом депрессивного состояния. Но самообвинения при неврозе, даже не такие гротескные, могут выходить за грани реального. К примеру, я знаю одну очень заботливую маму, чей ребенок упал с соседской веранды, когда играл там с другими детьми. Ребенок ударился головой, но, к счастью, без последствий. Мать жестоко винила себя за безалаберность многие годы. Вина полностью лежит на ней. Будь она рядом, ребенок не полез бы на перила и не упал бы. Эта мать готова была подписаться под тем, что гиперопека над детьми нежелательна. Она, конечно, понимала, что даже гиперопекающая мать не может быть рядом все время. Но приговор обжалованию не подлежал.

Сходным образом, молодой актер осуждал себя за неудачи в карьере. Он полностью отдавал себе отчет, что он не может влиять на препятствия. Обсуждая ситуацию с друзьями, он указывал на эти неприятные обстоятельства, но словно для защиты или чтобы смягчить свое чувство вины и доказать свою невиновность. На вопрос друзей, что бы он хотел поменять, он не мог сказать ничего конкретного. Никакие скрупулезные выяснения, уговоры, подбадривания не помогали остановить череду самоупреков.

Этот вид самообвинений достоин нашего любопытства, потому что гораздо чаще мы сталкиваемся с противоположными явлениями. Обычно невротик жадно хватается за любые трудности или неприятности, чтобы иметь под рукой оправдание: он сделал все возможное, просто вывернулся наизнанку. Но вот другие (или обстоятельства, или внезапное несчастье) все испортили. Хотя эти две установки выглядят совершенно противоположными, в них, как ни странно, больше сходства, чем различий. В обоих случаях внимание ослабевает на субъективных факторах и акцентируется на внешних. Им приписывается решающая роль в достижении счастья или успеха. Функция обеих установок – спрятаться от самоосуждения за то, что не являешься своим идеальным Я. В упомянутых примерах действуют и другие невротические факторы, в основе которых лежит стремление быть идеальной матерью или сделать блестящую актерскую карьеру. Женщина в период происшествия была слишком поглощена собственными проблемами и не могла быть всецело хорошей матерью; актер испытывал трудности, когда надо было устанавливать необходимые контакты и конкурировать за получение работы. Оба до некоторой степени сознавали свои трудности, но говорили о них как бы между прочим, забывали о них или слегка приукрашивали. Если бы на его месте был счастливчик, которому все удается, это не выглядело бы так поразительно, как нечто ему несвойственное. Но в наших двух случаях (типичных в этом отношении) есть просто потрясающее расхождение между снисходительным отношением к своим недостаткам, с одной стороны, и беспощадными, безрассудными самообвинениями за неподконтрольные внешние события, с другой стороны. Пока мы не понимаем значения этих расхождений, они ускользают от нашего внимания. А они дают необходимый ключ к пониманию динамики самоосуждения. Они вскрывают такие ужасные личные недостатки, что личность волей-неволей прибегает к мерам самозащиты. Таких мер две: беречь себя и перекладывать ответственность на обстоятельства. Но возникает закономерный вопрос: почему эта самозащита не помогает избавиться от самообвинений, по крайней мере на сознательном уровне? Ответ прост: невротик не склонен считать эти внешние факторы неподконтрольными. Или, точнее, они не должны быть неподконтрольными. Следовательно, все, что идет не так, оборачивается против него и разоблачает его позорные ограничения.

До сих пор мы говорили о самообвинениях, направленных на что-то конкретное (на существующие внутренние затруднения, на мотивации, на внешнюю ситуацию), но есть и другие – неотчетливые и трудноуловимые. Человек может страдать от чувства вины, но связать ее с чем-то конкретным он неспособен. В своем отчаянном поиске причин он может, наконец, вообразить, что это вина за что-то, совершенное в предыдущем воплощении. Но иногда появляются самообвинения по более конкретному поводу, он начинает верить, что теперь узнал, почему он себя ненавидит. Предположим, что он решил: «Я не интересуюсь другими людьми и мало для них делаю». Он очень старается изменить свою установку и надеется, что это поможет избавиться от ненависти к себе. Но если даже он действительно обратился к себе, такие усилия, хотя и делают ему честь, не избавят его от внутреннего врага, потому что он поставил телегу впереди лошади. Он ненавидит себя не потому, что его упреки к себе справедливы, напротив, он обвиняет себя потому, что ненавидит себя. Из одного самообвинения следует другое. Он не отомстил – значит, он размазня. Он отомстил – значит, он подлец. Он кому-то помог – значит, он простофиля. Он не помог – значит, он эгоистичная свинья и т. д. и т. п.

Если он экстернализует самообвинения, то уверен, что все окружающие видят во всех его поступках скрытые мотивы. Это чувство, как мы уже упоминали, может быть настолько реальным для него, что он злится на окружающих за несправедливость. Свою досаду он может прятать под плотной маской, чтобы по лицу, голосу или жестам никто никогда не догадался о том, что делается внутри него. Он может не догадываться о своей экстернализации самообвинений. Тогда на сознательном уровне для него все окружающие очень милые люди. И только в процессе психоанализа у него рождается понимание, что он постоянно чувствует себя под подозрением. Подобно Дамоклу, он в постоянном страхе ожидает, что вот-вот на него упадет меч самых ужасных обвинений.

Я не думаю, что хоть какая-то книжка по психиатрии дает более глубокое представление об этих неуловимых самообвинениях, чем «Процесс» Франца Кафки. Как и главный герой К., невротик тратит лучшие силы, напрасно пытаясь защититься от неведомых и неправедных судий, ощущая все большую и большую безнадежность. В романе обвинения тоже основаны на реальной неудаче К. Как блестяще показал Эрих Фромм в своем анализе «Процесса»[31], этой основой неудачи служит скука жизни К., его пассивный принцип плыть по течению, отсутствие самостоятельности и роста – все то, что Фромм называет «пустой, однообразной жизнью, бесплодной, лишенной любви и плодотворного начала». Любой человек, ведущий такой образ жизни, обречен чувствовать себя виновным, как показывает Фромм, и по веской причине: это вина его. К. всегда уповает на кого-то, кто придет и разрешит его проблемы, вместо того чтобы собрать и задействовать все свои силы. В этом анализе заложена глубокая мудрость, и я вполне согласна с его основной концепцией. Но я думаю, анализ проведен не до конца. В нем упущена из виду тщетность самообвинений, выявлен всего лишь их обличающий характер. Можно сказать и так: он не рассматривает то, что сама установка К. по отношению к своей виновности в свою очередь неконструктивна, а это так и есть, потому что он выстраивает ее в духе ненависти к себе. Это тоже происходит неосознанно: он не чувствует, что сам беспощадно себя обвиняет. Весь процесс экстернализован.

И наконец, человек может обвинять себя за действия или установки, которые при объективном рассмотрении кажутся безвредными, законными и даже желательными. В таком случае он провозгласит разумную заботу о себе баловством; наслаждение едой назовет обжорством; внимание к собственным желаниям вместо беспрекословных уступок другим будет расценено как бесчувственный эгоизм; посещения психоаналитика, в которых он нуждается и может себе позволить, – как мотовство; отстаивание своего мнения – как нахальство. И здесь тоже имеет смысл спросить, какое внутреннее предписание и гордость за что затронуты данным занятием. Лишь тот, кто гордится своим аскетизмом, обвинит себя в обжорстве; только тот, кто гордится смирением, заклеймит уверенность в себе как эгоизм. Но самое важное, что мы должны знать об этом виде самообвинений, – они часто примыкают к борьбе против зарождения реального Я. Как правило, они появляются (или, точнее, выходят на передний план) на заключительных стадиях психоанализа и представляют собой попытку дискредитировать и подорвать движение к здоровому росту.

Порочный характер самообвинений (как и любой формы ненависти к себе) отчаянно требует принять все меры самозащиты. И психоаналитическая ситуация нам это довольно отчетливо демонстрирует. Как только пациент сталкивается с одним из своих затруднений, то уходит в глухую оборону. Он может пылать праведным гневом, доказывать, что его не поняли, спорить. Он скажет, что это раньше было так, а теперь гораздо лучше; что проблемы не существовало бы, если бы его жена вела себя иначе; что проблема не возникла бы вовсе, если бы его родители были другими людьми. Он может также перейти в контратаку и предъявить вину психоаналитику, часто в угрожающей манере, или, напротив, примется упрашивать и заискивать. Иначе говоря, он реагирует так, словно мы швырнули ему в лицо столь страшное обвинение, что он не может спокойно исследовать его. Он будет вслепую сражаться против него всеми доступными средствами: увиливать от него, возлагать вину на других, каяться, продолжать обвинять и оскорблять психоаналитика. Перед нами один из главных факторов, тормозящих психоаналитическую терапию. Кроме того, это еще и одна из главных причин, мешающих людям быть объективными по отношению к собственным проблемам. Необходимость защищаться от любых самообвинений останавливает развитие способности к конструктивной самокритике и тем самым уменьшает шансы научиться чему-нибудь на своих ошибках.

Я хочу подытожить эти заметки о невротических самообвинениях, противопоставив им здоровую совесть. Совесть – лучший и неустанный охранник главных интересов нашего истинного Я. Она воплощает в жизнь «призыв человека к самому себе», как великолепно выразился Эрих Фромм. Это реакция истинного Я на должное или не должное функционирование личности в целом. Самообвинения же, наоборот, являются результатом невротической гордости и отражением недовольства возгордившегося Я тем, что личность не соответствует его требованиям. Они не работают на истинное Я, а действуют против него, нацелены на то, чтобы его раздавить.

Тяжесть на душе, угрызения совести могут играть конструктивную роль, поскольку заставляют разобраться, что же было неправильного в конкретном действии, или реакции, или даже во всем образе жизни. Те процессы, которые рождаются в нашей неспокойной совести, с самого начала отличаются от невротического процесса. Мы объективно пытаемся оценить причиненный вред или ошибочную установку, которые обращают на себя наше внимание, не преувеличивая и не преуменьшая их. Мы пытаемся понять, что же в нас отвечает за них, и трудимся над тем, чтобы в конечном счете изжить это, насколько получится. Но вразрез с этим у самообвинения уже готов приговор, в котором написано, что вся личность никуда не годится. На этом дело и кончается. Остановка ровно там, где могло бы начаться позитивное движение, – показатель их тщетности. Если обобщить, то наша совесть – нравственная инстанция, которая печется о нашем росте, а самообвинения безнравственны по происхождению и по влиянию, поскольку не позволяют человеку трезво оценить свои недостатки и тем самым препятствуют росту его личности.

Фромм противопоставляет здоровую совесть «авторитарной совести», которую определяет как «интернализованный страх перед авторитетом (властью)». В обычном смысле слово «совесть» означает три совершенно разные вещи: непреднамеренное (неосознанное) внутреннее подчинение внешнему авторитету (власти) с сопутствующим страхом разоблачения и наказания; уличающие самообвинения; конструктивное недовольство собой. По моему мнению, называться «совестью» приличествует лишь последнему, и я буду говорить о совести, имея в виду этот смысл.

Ненависть к себе находит выражение, в-третьих, в презрении к себе. Это понятие я предлагаю использовать как общее название для разнообразных путей подрыва самоуважения, уверенности в себе, куда входят самоуничижение, злая самоирония, пренебрежение к себе, сомнение и недоверие к себе. Его отличие от самообвинений лежит на поверхности. Конечно, не всегда можно определенно сказать, чувствует ли человек себя виноватым, потому что сам назначил себя в чем-то виновным, или из-за пренебрежительного к себе отношения он чувствует себя неполноценным, никчемным, презренным. В таких случаях с определенностью можно сказать только то, что есть множество путей раздавить себя. Однако имеется заметное различие между принципами проявления этих двух форм ненависти к себе. В основном презрение к себе направлено против любого стремления к улучшению или достижению. Степень осознания этого бывает кардинально разной, и о причинах этого явления мы поговорим позднее. Оно может быть скрыто за мощным фасадом высокомерной уверенности в своей правоте. Но ощущаться и выражаться оно может непосредственно. Например, миловидная девушка, захотев попудрить носик на людях, говорит себе: «Просто смех! Гадкий утенок пытается хорошо выглядеть!» Интеллигент, увлеченный психологией, задумав написать работу на эту тему, говорит про себя: «Тщеславный осел! С чего ты возомнил, что вообще можешь писать статьи!» Но даже если так, было бы ошибочным полагать, что люди, столь откровенно делающие саркастические замечания на свой счет, обычно осознают их значение. Другие, скорее всего, откровенные замечания могут уже не содержать злобу, а быть действительно остроумными или шутливыми. Как я уже говорила, оценить их будет сложнее. Иногда они могут быть демонстрацией большей свободы от гордости, все выставляющей в свете иронии, иногда, напротив, являются бессознательным механизмом, позволяющим сохранить лицо. Если быть совсем точными, они могут оберегать гордость и предостерегать личность от искушения относиться к себе с презрением.

Мы легко распознаем установку на недоверие к себе, хотя она часто возводится в ранг таких достоинств, как «скромность», другими людьми и таковой ощущается самим человеком. Например, человек, проявивший заботу о больном родственнике, может сказать или подумать: «Это меньшее, что я мог сделать». Другой отказывается от похвалы себе как хорошего рассказчика, думая: «Я делаю это, только чтобы произвести впечатление». Врач приписывает действие лекарства счастливому случаю или здоровой натуре пациента. Но если улучшения не наблюдается, он считает это своей неудачей. Более того, презрение к себе может оставаться непонятым окружающими, а вот определенные порожденные им страхи часто совершенно не считываются. Поэтому многие хорошо информированные люди предпочитают не высказываться во время дискуссий – из страха показаться смешными. Подобный добровольный отказ от своих ценных качеств и достижений или сомнение в них пагубны для развития или восстановления уверенности в себе.

И наконец, презрение к себе так или иначе сказывается на поведении в целом. Человек начинает слишком низко ценить свое время, проделанную или предстоящую работу, свои желания, мнения, убеждения. Так же ведет себя тот, кто окончательно утратил способность относиться серьезно к своему делу, слову или чувству, и для него странен другой подход. Возникшая у него установка на циничное отношение к себе, в свою очередь, грозит распространиться на мир вообще. Униженное, раболепное или извиняющееся поведение говорит уже об откровенном презрении к себе.

Подобно другим формам ненависти к себе, самооплевывание может пробраться и в сновидения. Оно может дать о себе знать еще на далеких подходах к сознанию видящего сон. Человек снится себе в виде отхожего места, какого-то мерзкого животного (таракана или, скажем, гориллы), гангстера или нелепого клоуна. Ему снятся дома с богатым фасадом, но грязные внутри, как свинарник, или развалюхи, которые невозможно починить, снится секс с каким-то отталкивающим партнером, снится, что кто-то выставляет его на посмешище, и т. д.

Более полное представление об остроте проблемы мы получим при рассмотрении четырех следствий презрения к себе. Первое – компульсивная потребность определенного невротического типа сравнивать себя с каждым встречным, и всегда не в свою пользу. Другой всегда производит большее впечатление, больше знает, эффектнее, красивее, с большим вкусом одет; у него есть преимущества молодости (старости), у него лучшее положение и он презентабельнее. Но даже если однобокие сравнения негативно влияют на самого невротика, он не задумывается над этим; а если и задумывается, чувство сравнительной неполноценности не исчезает. Все эти многочисленные сравнения не только несправедливы к нему; они зачастую бессмысленны. Зачем нужно сравнивать немолодого человека, который уже достиг чего-то в жизни, с молодым, который лучше танцует? Почему тот, кто никогда не интересовался музыкой, должен чувствовать себя неполноценным рядом с хорошим музыкантом?

Но эта привычка к сравнению приобретает для нас смысл, если мы вспомним о бессознательном требовании превосходства над другими во всех отношениях. Добавлю, что невротическая гордость также требует: тебе надо превзойти всех и во всем. Тогда, конечно, любое «превосходство» качеств или умений другого должно тревожить и вызывать приступ самооплевывания. Иногда эта связь принимает другое направление: невротик, уже включив режим самооплевывания, использует «блестящие» качества других, как только встречает их, чтобы укрепить и подпитать свою жесткую самокритику. Если провести аналогию с отношениями между амбициозной садистической матерью и ребенком, то это как если бы она приводила в пример хорошие отметки и чистые ногти приятеля Джимми, чтобы Джимми стало стыдно. Описание этого процесса как отвращения перед соревнованием будет недостаточным. Отвращение перед соревнованием в этих случаях – скорее результат пренебрежения к себе.

Второе следствие презрения к себе – уязвимость в человеческих взаимоотношениях. Презрение к себе обостряет чувствительность невротика к критике и отвержению. Есть ли провокация или нет, но он уже чувствует, что другие смотрят свысока, не принимают его всерьез, не ищут его общества, по сути – пренебрегают им. Его презрение к себе существенно усиливает глубокую неуверенность в себе и, следовательно, не может не порождать в нем глубоких сомнений в позитивном отношении к нему других людей. Неспособный принять себя таким, каков он есть, он не может поверить, что другие, зная все его недостатки, могут принять его дружелюбно или уважительно.

Его чувства на более глубоком уровне носят радикальный характер и могут доходить до непоколебимой уверенности в том, что другие просто презирают его. И такое убеждение может жить в нем, хотя он может не осознавать в себе наличия даже капли презрения к себе. Оба эти фактора (слепая уверенность, что другие презирают его, и частичное или полное отсутствие осознания собственного презрения к себе) указывают на то, что основной объем презрения к себе экстернализуется. Это может сделать невыносимыми его отношения со всеми людьми. Неудивительно, если он доведет себя до неспособности верить в любые добрые чувства к нему других людей. В его сознании комплимент звучит как саркастическое замечание; а в выражении сочувствия он слышит снисходительную жалость. С ним хочет встретиться знакомый – значит, тому что-то нужно. Другие симпатизирует ему – да просто они не знают его и вообще они сами ни на что не годятся, или «невротики», или хотят его использовать. Таким же образом, случайности, в которых не было никакого злого умысла, он воспринимает как свидетельства презрения к себе. Кто-то не поздоровался с ним на улице или в театре, не принял его приглашения, не ответил ему немедленно – все это не что иное, как пренебрежение. Кто-то позволил себе добродушно пошутить на его счет – очевидное намерение его унизить. Любое возражение или критика в ответ на его предложение либо действие не воспринимаются как честная критика данного предложения или действия, а становятся бесспорным доказательством презрения к нему.

Благодаря психоанализу мы знаем, что сам человек или не осознает того, что воспринимает свои отношения с людьми только таким образом, или не осознает искажения. В последнем случае он принимает как данность пренебрежительное отношение к нему и даже бравирует своим «реализмом». Находясь с ним в плотном психоаналитическом контакте, мы можем наблюдать, насколько пациент принимает за реальность свою идею о том, что другие смотрят на него свысока. По окончании большой психоаналитической работы пациент, пребывая в дружеском согласии с психоаналитиком, все же может при случае бесстрастно обронить: «Мне всегда было настолько очевидно, что вы смотрите на меня сверху вниз, что я не считал даже нужным упоминать об этом или серьезно об этом задумываться».

В случае, когда экстернализованное презрение к себе ощущается как очевидная реальность, становится понятной и причина искаженного восприятия отношений с людьми, поскольку установкам других людей, особенно вырванным из контекста, всегда можно дать различные интерпретации. Также становится очевидным и самозащитный характер такого сдвига ответственности. Можно только представить, насколько нестерпимо, а иногда и невозможно жить, постоянно чувствуя острое презрение к себе. Если встать на эту точку зрения, то понятно, что невротик бессознательно заинтересован относиться к другим как к своим обидчикам. Для него очень болезненно, как и для любого из нас, думать, что его отвергают и пренебрегают им, но не так болезненно, как взглянуть в лицо презрению к себе. Осознать, что другие не могут ни отнять наше самоуважение, ни подарить нам его, – это долгий и трудный урок для любого человека.

В один ряд с уязвимостью в отношениях с людьми, вызыванной презрением к себе, встает уязвимость, порождаемая невротической гордостью. Часто трудно определить, чувствует ли человек себя униженным потому, что задета его гордость, или потому, что он экстернализовал свое презрение к себе. Эти уязвимости нераздельно переплетены, поэтому следует браться за работу с такими реакциями и с той и с другой стороны. Конечно, в определенный отрезок времени легче наблюдать за тем или иным аспектом. Если человек реагирует мстительным высокомерием на проявленное – по его мнению – неуважение, в общей картине преобладает уязвленная гордость. Если в результате той же провокации он становится жалким и пытается снискать расположение – это откровенное проявление презрения к себе. Но в любом случае другой аспект обязательно оказывает свое влияние, и о нем следует помнить.

В-третьих, человек, находящийся в тисках презрения к себе, часто «терпит насилие от других как должное». Он не в состоянии распознать, что над ним совершается насилие. А если возмущенный друг пытается ему об этом рассказать, он сглаживает или вовсе оправдывает обидчика. Это происходит только при определенных условиях, например при болезненной зависимости, и представляет собой результат действия сложной внутренней расстановки сил. Центральную позицию занимает беззащитность, происходящая из убеждения человека. Например, женщина, чей муж бахвалится своим успехом у других женщин, не может пожаловаться или даже сознательно почувствовать негодование, потому что считает себя недостойной любви, а всех других женщин – более привлекательными.

Четвертое следствие, о котором необходимо упомянуть, – это потребность облегчить или уравновесить презрение к себе вниманием, уважением, признанием, любовью или восхищением других. Потребность не быть отданным на милость презрения к себе делает компульсивным поиск такого внимания. Потребность в торжестве, как путеводная звезда, может доводить его до всепоглощающей жизненной цели. Его результат – всепоглощающая зависимость от других в своей самооценке: она поднимается и падает вместе с расположением других к нему.

Если применить более широкий теоретический подход, с помощью таких наблюдений мы лучше поймем, почему невротик так упорно цепляется за возвеличенный образ себя. Ему важно сохранить его, потому что альтернатива такова: поддаться террору самопрезрения. В результате мы имеем порочный круг гордости и презрения к себе; они только взаимно усиливаются. Разорвать этот круг возможно лишь в той степени, до которой невротик заинтересован понимать правду о себе. Но и здесь презрение к себе встает на пути к обретению себя. Пока невротик принимает свой презренный образ Я как реальность, его Я будет казаться достойным разве что пренебрежения.

Что же именно заставляет невротика презирать себя? Иногда все ограничения, свойственные человеку; его умственные способности – рассудок, память, критическое мышление, способность планировать, особые таланты; любые действия, от элементарных личных дел до публичных выступлений. Хотя тенденция к пренебрежительному отношению к себе может быть достаточно всеобъемлющей, она, как правило, больше акцентируется на каких-то моментах, в зависимости от важности определенных установок, способности или качества для главного решения невротика. У агрессивного мстительного типа, например, самое большое презрение выльется на все, что он принимает в себе за «слабость». Под этим могут подразумеваться любые добрые чувства к другим, любая неудачная попытка отыграться на ком-то, любой компромисс (включая разумное согласие), любое отсутствие контроля над собой или над другими. В рамках этой книги невозможно дать полный обзор всех возможностей. Но этого и не требуется, поскольку принцип действия везде одинаков. Для иллюстрации я приведу только два наиболее частых выражения презрения к себе, которые касаются области красоты и ума.

Рассуждая о внешности и умении себя подать, мы обнаружим весь ряд внутренних ощущений, от непривлекательности до омерзительности. Кажется, что сложно встретить эту склонность у женщин, чья привлекательность явно выше средней. Но не надо забывать, что здесь учитываются не объективные факты или мнение других, а расхождение, которое ощущает женщина между своим идеальным образом и наличным Я. Таким образом, даже если она общепризнанная красавица, она все-таки не абсолютная красавица, равной которой никогда не было и не будет. И поэтому она в первую очередь видит в себе несовершенства и полностью на них сосредоточена – на шраме, недостаточно тонкой талии, на волосах, не вьющихся от природы, – и ставит себе сплошные минусы, доходит до того, что она ненавидит смотреться в зеркало. Или же в ней легко рождается страх, что другим она кажется отвратительной, например если вдруг сосед в кино пересел на другое место.

В зависимости от других личностных факторов презрительная установка по отношению к внешности может привести либо к избыточным усилиям по противостоянию интенсивному самоуничижению, либо к установке «мне все равно». В первом случае человек тратит колоссальное количество времени и денег на уход за волосами, одежду, косметику и т. п. Если презрение сосредоточено на каких-то особенностях внешности – на носе, груди, избыточном весе, оно может довести до радикального «лечения», вплоть до операций или экстремального похудения. Во втором случае разумная забота о коже, осанке, одежде тоже окажется в зоне внимания гордости. При этом женщина может быть так глубоко убеждена в своем безобразии или омерзительности, что любая попытка улучшить свою внешность кажется ей нелепой и тщетной.

Но если человек понимает, что корни такого отношения к себе лежат глубоко, критика своей внешности становится особенно угнетающей. Вопрос «Красив ли я?» напрямую связан с вопросом «Можно ли меня любить?». Здесь мы подошли к главной проблеме человеческой психологии, но ее придется отложить, поскольку вопрос, кого можно или нельзя любить, лучше обсуждать в другом контексте. Связь вопросов очевидна, но все же это разные вопросы. Первый: достаточно ли хороша моя внешность, чтобы меня любили. Второй: есть ли у меня качества, за которые можно полюбить. Несомненно, первый вопрос важен, особенно в юном возрасте, второй ищет ответ в сердцевине нашего существа и касается счастья в любви. Но достойные любви качества являются частью личности человека, а невротик далек от себя самого, личность слишком призрачна, чтобы его заинтересовать. Кроме того, в то время как несовершенной внешностью часто можно пренебречь во всех отношениях, способность быть хорошим человеком теряется во всех неврозах по многим причинам. Как ни странно, психоаналитику часто жалуются по первому вопросу и крайне редко, а то и вообще жалобы отсутствуют по второму. Может ли это быть один из многих, свойственных неврозу сдвигов от сути куда-то в неопределенном направлении? От того, что реально значимо для самореализации, к лакированной поверхности? Не протекает ли этот процесс в одном русле с погоней за славой? Благодаря качествам, за которые любят, прославиться нельзя, но вполне можно оказаться на гребне успеха исключительно благодаря «правильной» фигуре или идеально «правильному» платью. В этом контексте любые вопросы касательно внешности неизбежно приобретают необычайную важность. И понятно, что пренебрежение к себе будет сосредоточено на них.

Пренебрежение к своему уму, в результате которого человек чувствует себя глупым, равноценно гордости за всемогущество своего разума. Что выйдет на передний план – гордость или презрение, зависит от структуры невроза в целом. В действительности при большинстве неврозов есть нарушения, которые позволяют весьма обоснованно быть недовольным работой сознания. Страх быть агрессивным может не давать развития критическому мышлению; из-за общего нежелания невротика принимать на себя обязательства ему может быть трудно прийти к определенному мнению. Непреодолимая потребность казаться всемогущим может не лучшим образом сказаться на способности к обучению. Общая тенденция затемнять вопросы личного плана может так же затемнить и ясность мышления: как люди, которые сразу слепнут, если они должны разбираться со своими внутренними конфликтами, они могут не обращать внимания и на другие виды противоречий. Они слишком зачарованы славой, которой им надо добиться, и не в состоянии как следует интересоваться работой, которую они выполняют.

Когда-то я думала, что такие действительные трудности и являются причиной ощущения себя как глупого человека; когда я надеялась помочь, говоря: «Ваш интеллект в полном порядке. А как насчет заинтересованности и смелости? Что можно сказать обо всех тех качествах, которые обеспечивают вашу способность работать?» Конечно, необходимо проработать все эти факторы. Но пациент меньше всего заинтересован в том, чтобы открыть себе доступ к собственному уму; его привлекают абсолютные возможности «образцового ума». Я тогда не понимала всей силы процесса самообесценивания, а ведь он достигает гигантских размеров. Даже люди, имеющие неоспоримые интеллектуальные достижения, иногда предпочитают настаивать на своей глупости, а не демонстрировать свои амбиции, потому что им любой ценой надо избежать опасности быть высмеянными. С тихим отчаянием они смиряются с собственным приговором, отвергая свидетельства и уверения в противоположном.

Процесс самоуничижения действует с разных сторон и нарушает активное преследование любых интересов. Он может оказывать влияние до начала какой-либо деятельности, проходить паралелльно с ней и наступать вслед за нею. Презрение к себе может повергнуть невротика в такую растерянность, что ему не приходит в голову, что он, к примеру, умеет сам поменять колесо, общаться на иностранном языке, выступать перед публикой. Или же он начинает что-то и бросает, едва столкнувшись с первой проблемой. У него мандраж перед выступлением или во время него (страх перед сценой). Как по отношению к уязвимости, так и в этом случае гордость и презрение к себе действуют сообща, порождая запреты и страхи. В результате получается, что и запреты и страхи – итог дилеммы, суть которой – потребность в широком признании, с одной стороны, и активное пренебрежение собой (или самоуничижение) – с другой.

Когда работа закончена, хорошо сделана и хорошо принята, пренебрежение к себе не уходит. «Кто угодно мог достичь того же самого, приложив меньше усилий». Пассаж, единственный не достигший полного совершенства в сольном концерте пианиста, рождает панику невероятных размеров: «На этот раз сошло, а в следующий раз освищут». Как видим, неудача вызывает на себя всю мощь презрения к себе и обескураживает гораздо больше своего действительного значения.

Прежде чем обсуждать четвертый аспект ненависти к себе – привычку фрустрировать себя, – имеет смысл сузить тему, определив отличия от других явлений, которые или выглядят очень похоже, или имеют похожий результат. В первую очередь определим разницу со здоровой самодисциплиной. Человек, способный хорошо организовать свою жизнь, воздерживается от определенных действий или удовольствий. Но он делает это исключительно потому, что другие цели приоритетнее и, следовательно, им в первую очередь уделяется внимание. Молодожены могут отказываться от каких-то удовольствий, потому что хотят накопить на собственный дом. Ученый или художник, преданный своей работе, избегает светской жизни, потому что покой и возможность сосредоточиться ему дороже. Такая дисциплина предполагает добровольный выбор ограниченности (отсутствующее, к сожалению, при неврозе) – времени, сил, денег. Она предполагает также осознание своих реальных желаний и умение отказаться от менее важных ради более важных. Для невротика это особенно трудно, потому что его «желания» – в основном компульсивные потребности. И по их природе все они важны в равной степени; естественно, ни от одного нельзя отказаться. Поэтому при аналитической терапии самодисциплина – скорее цель, к которой следует стремиться, а не действительность. Я бы не упоминала здесь об этом, если бы не знала по опыту, что невротические пациенты не видят разницы между добровольным отказом и фрустрацией.

Также следует принять во внимание, что насколько человек невротизирован, настолько он действительно глубоко фрустрирован, хотя может и не знать об этом. Его компульсивные влечения, конфликты, псевдорешения этих конфликтов, его отчуждение от себя не позволяют ему реализовать его потенциальные возможности. Вдобавок он часто испытывает фрустрацию, потому что его требование обладать неограниченной мощью не выполнено.

Однако эти фрустрации, реальные или вымышленные, не появляются в результате намерения фрустрировать себя. Например, потребность в привязанности и одобрении фактически (но не намеренно) влечет за собой фрустрацию реального Я, его спонтанных чувств. Потребность в этом развивается потому, что, несмотря на свою базальную тревогу, невротик понимает, что должен как-то подладиться к другим. Само-депривация здесь, хотя она и играет серьезную роль, является лишь неприятным побочным продуктом процесса. В контексте ненависти к себе нас интересует больше активная самофрустрация, совершаемая по велению самоненависти. Поддаваясь тирании надо, невротик сам лишает себя свободы выбора. Самообвинениями и презрением к себе отбирает сам у себя самоуважение. Более того, есть и другие моменты, в которых активный фрустрирующий характер ненависти к себе проявляется еще отчетливее. Это нельзя, которыми запрещается право на радость, это крушение надежд и устремлений.

Табу на радость уничтожает невинность наших желаний, наших действий. Все, что лежит в сфере наших личных интересов и обогащает нашу жизнь. Чем больше осознает себя пациент, тем отчетливее он воспринимает эти внутренние нельзя. Он хочет отправиться в путешествие, а внутренний голос ему запрещает: «Ты этого не заслужил». То же в других ситуациях: «У тебя нет права на отдых, на кино, на покупку новой одежды». И даже более того: «Хорошие вещи существуют не для тебя». Он хочет проанализировать свою раздражительность, полагая ее иррациональной, и чувствует, «будто железная рука закрывает тяжелую дверь». Устав от психоаналитической работы, невротик прекращает ее, хотя знает, что она могла бы пойти ему на пользу. Иногда внутри него разворачиваются целые диалоги на эту тему. После плодотворного успешного рабочего дня он устал и хочет отдохнуть. Внутренний голос говорит: «Ты просто лентяй». – «Нет, я и правда устал». – «Нет, это просто распущенность, из тебя точно никогда ничего не выйдет». Измученный такими метаниями, он или отдыхает с чувством вины, или вынуждает себя продолжать работу, в любом случае ничего хорошего это ему не сулит.

В сновидениях часто можно увидеть различные сценарии, как человек может в буквальном смысле переломить себя, когда ему случается потянуться к радости. Например, женщине снится, что она в саду, где на деревьях полно чудесных плодов. Как только она хочет сорвать плод или ей удается его сорвать, кто-то выбивает его из ее рук. Или спящий отчаянно пытается открыть тяжелую дверь, но она никак не поддается. Он спешит на поезд, но поезд уходит из-под носа. Он хочет поцеловать девушку, но она словно тает в воздухе, и он слышит издевательский смех.

Табу на радость может быть скрыто за фасадом «сознательности», социальной ответственности: «Пока люди живут в трущобах, стыдно иметь хорошую квартиру. Пока люди умирают от голода, я не могу тратиться на всякие деликатесы». Конечно, в таких случаях нужно исследовать, проистекают ли возражения из искреннего глубокого чувства социальной ответственности или они только прикрытие для нельзя. Часто простой вопрос проясняет ситуацию и гасит фальшивый нимб: на сэкономленные на себе деньги действительно бы он отправил посылку в Европу?

О существовании таких табу мы можем узнать по запретам, являющимся их результатом. Определенный тип может испытывать радость, только деля ее с другими. Вполне справедливо, что для многих людей разделенная радость – двойная радость. Но некоторые упорно заставляют и других слушать с ними их любимую запись, нравится она или нет, и в одиночку просто не умеют чем-либо наслаждаться. Другие могут так скупиться на себя, что жалеют даже потратить силы, чтобы рационализировать свою жизнь. И особенно поразительно, что они в то же время щедро тратятся на вещи, нужные для престижа, например жертвуют на благотворительность, устраивают вечера, покупают антиквариат, ничего для них не значащий. Они действуют словно под давлением закона, повелевающего рабски прислуживать славе, но который запрещает все, что «только» увеличивает их удобства, счастье, духовный рост.

Как и во всех других табу наказание за их нарушение – тревога или ее эквиваленты. Пациентка, которая вместо того чтобы залпом выпить кофе, приготовила себе вкусный завтрак, была просто потрясена, когда я одобрила ее заботу о себе. Она ожидала, что я «обвиню ее в эгоистичности». Переезд в лучшее жилье, хотя и разумный во всех отношениях, может разворошить целое осиное гнездо страхов. За приятно проведенным вечером может последовать паника. Внутренний голос в таких случаях предупреждает: «За это придется платить». Пациентка, покупая новую мебель, поймала себя на том, что говорила себе: «Недолго она будет тебя радовать». В эту самую минуту страх заболеть раком, который появлялся у нее время от времени, поднялся в ней опять.

Крушение надежд можно ясно наблюдать при психоанализе. Слово «никогда» со всей его безапелляционной безысходностью продолжает повторяться. Несмотря на видимые улучшения, голос продолжает говорить: «Ты никогда не преодолеешь свою зависимость (или свою панику); никогда не освободишься». В ответ пациент предъявляет свой страх или неистово требует всяческих заверений, что он выздоровеет, желает, чтобы его успокаивали, говоря, что другим лечение помогло, и т. д. Даже если иногда пациент вынужден признать улучшение, он скажет: «Хорошо, в этом психоанализ мне помог, но больше ведь ни в чем не поможет, так какая польза от него?» Когда крушение надежд происходит во всех сферах жизни, возникает чувство мрачной обреченности. Как тут не вспомить о надписи на вратах в Дантовом аде «Оставь надежду, всяк сюда входящий». В ответ на улучшения, которые невозможно отрицать, пациент с предсказуемой регулярностью стремится совершить бегство назад. Он чувствует себя лучше, забыл о своей фобии, увидел важную связь, которая указывает ему на выход, – и скатывается вниз, глубоко обескураженный и подавленный. Другой пациент, который отказался от значимых вещей в своей жизни, впадает в жестокую панику и находится на грани самоубийства каждый раз, когда осознает в себе ценное качество. Таким же образом пациент может отвергать любые заверения, делая саркастические замечания, если бессознательная решимость задержать свое развитие укоренена глубоко. В некоторых случаях станет очевидным процесс, ведущий к рецидиву. Увидев, что определенные установки очень желательны (например, отказ от иррациональных требований), пациент считает, что он уже переменился, и в своем воображении воспаряет к высотам абсолютной свободы. Затем, подумав, что неспособен к такому, он поливает себя презрением и говорит: «Ты никчемен и никогда ничего не достигнешь».

И наконец, самая коварная самофрустрация – это табу на любое свое устремление: не только на возвышенные фантазии, а на любое стремление, подразумевающее, что человек использует собственные ресурсы или станет лучше и сильнее. Здесь стирается грань между фрустрацией себя и пренебрежением к себе. «Кто ты такой, чтобы хотеть играть, петь, иметь жену? Ты никогда ничего не будешь собой представлять».

Некоторые из этих факторов можно обнаружить в биографии человека, который позднее стал довольно продуктивным и кое-чего достиг в своей области. За год до того, как в его работе произошел поворот к лучшему (причем внешних изменений не было), у него состоялся разговор с женщиной старше него, она спросила, что же он намерен делать в жизни, чего он от нее хочет или стремится достичь. И оказалось, что, несмотря на его ум, интеллигентность, старание, он и не задумывался о будущем. Единственное, что он смог ответить: «Ну, я думаю, что всегда заработаю себе на жизнь». Хотя у него была репутация многообещающего специалиста, он просто вычеркнул идею сделать что-нибудь важное. С помощью внешней стимуляции и доли самоанализа его продуктивность после этого случая возросла. Но он не придавал должного значения сделанным открытиям. Следовательно, они никак и не влияли на его уверенность в себе. Он даже забывал о своих находках и вновь случайно открывал уже найденное. Когда, наконец, он обратился к психоанализу по причине трудностей, которые он по-прежнему испытывал в работе, его табу на желание чего-либо для себя и устремление к чему-то, на осознание своих талантов все еще оказывало мощное действие. Видимо, его таланты и скрытое честолюбие, ведущие его к достижениям, были слишком сильны, чтобы их удалось полностью задавить. Поэтому он делал дело (пусть и мучился), но был вынужден воздерживаться от осознания этого и радоваться своим успехам. У других результаты еще менее радостные. Они отказываются от должностей, не осмеливаются заняться чем-нибудь новым, не ждут ничего хорошего от жизни, ставят перед собой несерьезные задачи и, следовательно, живут ниже своих способностей и душевных сил.

Как и другие стороны ненависти к себе, самофрустрацию можно увидеть в экстернализованном виде. Человек сетует, что, если бы не его жена, начальство, безденежье, погода, политическая ситуация, он был бы счастливейшим человеком на земле. Разумеется, не следует впадать в другую крайность и считать все эти вещи неважными. Конечно, они так или иначе влияют на наше благополучие. Но, оценивая их, мы должны тщательно взвесить, насколько велико их действительное влияние и сколько добавлено к ним из внутренних источников. Очень часто человек чувствует покой и довольство, потому что примирился с собой, несмотря на то что ни одна из его внешних трудностей не исчезла.

Причинение себе мучений, терзание себя – побочный, отчасти неизбежный продукт ненависти к себе. Когда невротик пытается подстегнуть себя к достижению невозможного совершенства, швыряет себе обвинения, пренебрегает собой или фрустрирует себя, он всем этим лишь мучает себя. Считая мучение самого себя отдельной категорией выражения ненависти к себе, мы утверждаем, что у человека есть или может быть намерение мучить себя. Конечно, в любом случае невротического страдания следует рассмотреть все возможности. К примеру, возьмем сомнения в себе. Они могут являться результатом внутренних конфликтов и отразиться в бесконечных и бесплодных внутренних диалогах, в которых человек пытается защититься от собственных обвинений; они могут быть выражением ненависти к себе, цель которой – выбить почву под ногами человека. В действительности они и могут быть самым главным мучением. Подобно Гамлету люди намерены отдаться на растерзание своим сомнениям. Конечно, нам следует проанализировать все причины их сомнений, но не закралось ли в них также бессознательное намерение помучить себя?

Возьмем следующий пример из того же ряда: прокрастинацию. Как мы знаем, за прокрастинацию в решениях или действиях могут быть ответственны многие факторы, такие как общая инертность или постоянная неспособность занять определенную позицию. Тот, кто медлит, сам отлично знает, что отложенные дела часто растут, как снежный ком, и что на самом деле промедление грозит серьезными страданиями. И здесь мы иногда получаем первое приближенное понимание того, что скрывается за нерешенными вопросами. Когда из-за отложенных решений он действительно попадает в неприятную или угрожающую ситуацию, то говорит себе с явным торжеством: «Так тебе и надо». Это еще не означает, что он прокрастинировал потому, что намеренно хотел помучить себя, но все-таки наводит на мысль о некоторой Schadenfreude – злорадстве по поводу причиненных себе неприятностей. Так что, как видим, пока не густо доказательств в пользу активного мучительства, скорее это радость постороннего, наблюдающего, как жертва кричит и корчится.

Эти выводы были бы неоднозначными, если бы другие наблюдения не шли по нарастающей, не оставляя нам сомнений в активности влечения к самомучению. Например, при определенных формах скупости по отношению к себе пациент наблюдает, что его крохоборство – не просто «ограничение», а некое удовольствие, почти переходящее в страсть. Поэтому есть некоторые пациенты с ипохондрическими наклонностями, которые не только боятся многих вещей, но и довольно жестоко себя ими пугают. Першение в горле у них перерастает в туберкулез, понос – в рак, растяжение – в полиомиелит, головная боль – в опухоль мозга, приступ тревоги – в сумасшествие. Одна пациентка сказала, что это «ядовитый процесс». При первых легких признаках беспокойства или бессонницы она говорила себе, что у нее начинается новый цикл паники. Каждую ночь ей будет становиться все хуже и хуже, пока не дойдет до нестерпимого ужаса. Ее первоначальный страх можно сравнить со снежком, который катился по склону, пока не превращался в лавину, которая в конце концов накрывала ее. В стихотворении, написанном ею в это время, есть строки о «сладостной пытке, которой наслаждаюсь». В подобных случаях ипохондрии можно выделить один фактор, запускающий механизм мучения самого себя. Ипохондрики искренне убеждены, что у них должно быть абсолютное здоровье, уравновешенность и бесстрашие. При малейшем подозрении в обратном они становятся беспощадными к себе.

Более того, анализируя садистические фантазии и импульсы пациента, мы понимаем, что они могут происходить из садистических импульсов, направленных против себя. У некоторых пациентов время от времени наблюдается компульсивная потребность или фантазии, в которых причиняются мучения другим. В том и другом случае в основном речь идет о детях или беспомощных людях. Так, например, один пациент сосредоточился на образе горбатой служанки Анни из пансиона, где он жил. Он был обеспокоен силой импульса и особенно тем, что совершенно не мог его понять. Анни была достаточно приятной особой и никогда не вызывала у него неприязни. Но до появления садистических фантазий он испытывал то отвращение, то сочувствие к ее физическому недостатку. Для него оба эти чувства стали понятны вследствие своего отождествления с девушкой. Он был физически крепок и здоров, но в минуты отчаяния и презрения по поводу своих душевных затруднений он обзывал себя калекой. Садистические импульсы и фантазии начались, когда он впервые заметил в Анни покорность, с которой она терпела, если кто-то «вытирал о нее ноги», и явную суетливую готовность услужить. Скорее всего, Анни всегда была такой. Однако его наблюдения совпали с тем моментом, когда его собственная тенденция к смирению развернулась к осознанию, и стал уже оглушающим грохот сапог его ненависти к себе. Поэтому компульсивное желание мучить служанку было интерпретировано как активное вынесение вовне желания мучить себя, которое добавляло еще и волнующее чувство власти над более слабым созданием. Активное стремление при этом переродилось в садистические фантазии, а они исчезали по мере того, как все яснее становилась его тенденция к смирению с одновременным отвращением к ней.

Я вовсе не считаю, что все садистические импульсы или действия по отношению к другим порождены исключительно ненавистью к себе. Но мне кажется вполне вероятным, что экстернализация влечения мучить себя всегда вносит свою лепту. Во всяком случае, такая связь встречается достаточно часто, и мы должны быть готовы к такой возможности.

Другие пациенты и без внешних провокаций страдают от страха перед мучениями. Он растет вместе с ненавистью к себе и представляет собой реакцию на пассивное вынесение вовне влечения мучить себя.

Наконец, обратимся к определенным мазохистским и сексуальным действиям и фантазиям. Я имею в виду фантазии при мастурбации, простирающиеся от унижений до пыток; мастурбацию, при которой царапают или бьют себя; выдирание волос; хождение в тесной обуви; болезненные позы, половой акт, при котором человека должны ругать, бить, связывать, заставлять выполнять лакейские или отвратительные задачи, чтобы он смог получить сексуальное удовлетворение. Структура подобной практики достаточно сложна. Я считаю, что следует различать как минимум два вида. В первом случае человек испытывает мстительное наслаждение, мучая себя; во втором – он отождествляет себя с презренным Я и по причинам, которые мы рассмотрим далее, может только таким образом достичь сексуального удовлетворения. Однако есть причины считать, что это различие работает только для осознанных переживаний, – фактически он всегда и мучитель, и жертва и получает удовольствие как унижаясь, так и унижая.

Психоанализ имеет одну из задач – проследить во всех случаях фактического самомучения скрытое намерение мучить себя. Другая задача – ожидать, что возможна экстернализация тенденций к самомучению. Всякий раз, когда намерение мучить себя довольно определенно, мы должны внимательно исследовать внутрипсихическую ситуацию и спросить себя, не возросла ли в этот момент ненависть к себе и что могло стать этому причиной.

Вершиной ненависти к себе являются чистые и непосредственные само-разрушительные импульсы и действия. Они могут быть острыми либо хроническими, открыто насильственными или медленно подтачивающими, осознанными или неосознанными, могут осуществляться или оставаться воображаемыми. Они могут касаться главных или второстепенных вопросов. Их конечная цель – физическое, психическое и духовное саморазрушение. Если знать все эти возможности импульсов, суицид перестанет казаться отдельным непонятным явлением. Есть много способов убить то, что составляет суть нашей жизни; самоубийство – самое крайнее и окончательное выражение саморазрушения.

Легче всего поддается наблюдению влечение к саморазрушению, направленное против тела. Физическое насилие над собой в целом ограничено психозами. При неврозе мы имеем дело с меньшим размахом саморазрушительных действий, которые в основном принимают вид «вредных привычек» – обкусывание ногтей, расчесы до сыпи, выдергивание волос. Но бывают и неожиданные позывы к насилию в чистом виде, которые, в противоположность психозу, остаются воображаемыми. Они случаются у тех, для кого воображение и есть сама жизнь, а реальность достойна только презрения, как и реальность самих себя. Позывы к насилию наступают после инсайта, и весь процесс происходит настолько молниеносно, что установить его последовательность удается только в психоаналитической ситуации: внезапный инсайт своего несовершенства, быстро вспыхивающий и исчезающий, так же резко следующий за ним безумный порыв выцарапать себе глаза, перерезать себе глотку или воткнуть нож себе в живот и выпустить кишки. Этот тип личности временами испытывает импульсы к суициду (например, его тянет спрыгнуть с балкона или с обрыва), импульсы, которые возникают при сходных условиях, но кажутся неизвестно откуда взявшимися. Исчезают они очень быстро, так что эти импульсы почти не имеют шансов осуществиться. С другой стороны, желание спрыгнуть может быть неожиданно столь сильным, что человек вынужден держаться за что-нибудь во избежание искушения. Но может иметь место и настоящая суицидальная попытка. Даже если так, у этого типа все равно нет реалистичного представления об окончательности смерти. Скорее есть представление, как он спрыгнет с двадцатого этажа, затем подберет себя с земли и пойдет домой. Часто дело случая, удастся или нет такая суицидальная попытка. Да, если хотите, увидев себя мертвым, он сам первый бы удивился.

При многих серьезных попытках суицида мы должны учитывать вероятность далеко зашедшего самоотчуждения. Однако, как правило, нереалистичное отношение к смерти больше характерно для суицидальных импульсов или прерванных попыток самоубийства, чем для спланированных и серьезных покушений на себя. Конечно, всегда найдутся причины для такого шага, просто тенденция к саморазрушению – наиболее постоянный его элемент.

Саморазрушительные импульсы как таковые могут оставаться неосознанными и при этом находить выражение у отчаянных сорвиголов при езде, плавании, скалолазании или в спешке, когда физически нет большой возможности спешить. Мы видели, что такую деятельность сам человек и не будет считать, поскольку у него есть скрытое требование неуязвимости («со мной ничего случиться не может»). Во многих случаях это решающий фактор. Но мы всегда должны осознавать вероятность дополнительного воздействия саморазрушительных влечений, особенно когда пренебрежение реальной опасностью переходит разумные границы.

И наконец, есть те, кто неосознанно, но систематически разрушает свое здоровье пьянством или наркотиками, хотя здесь могут иметь место и другие факторы, такие как постоянная потребность в одурманивающих веществах. В очерке Стефана Цвейга о Бальзаке мы видим трагедию гения, который в душераздирающей погоне за славой на самом деле разрушил свое здоровье каторжным трудом, избыточным употреблением кофе и пренебрежением ко сну. Безусловно, потребность Бальзака в славе вогнала его в долги настолько, что его чрезмерный труд отчасти оказался следствием неправильного образа жизни. Конечно же, здесь, как и в подобных случаях, оправдан вопрос о присутствии саморазрушительных влечений, приведших в конце концов к преждевременной смерти.

В других случаях телесный ущерб наносится себе случайно. Мы все не раз в плохом настроении умудрялись порезаться, споткнуться и упасть, прищемить палец. Но если мы игнорируем машины, переходя через дорогу, или правила вождения, сидя за рулем, это может стать фатальным.

Остается открытым вопрос о скрытом действии саморазрушительных влечений при органических заболеваниях. Хотя теперь о психосоматических заболеваниях мы знаем гораздо больше, трудно с необходимой точностью выделить конкретную роль саморазрушительных тенденций. Конечно, любой хороший врач знает, что при серьезной болезни желание пациента выздороветь и жить или умереть является решающим.

Но и в этих обстоятельствах тяготение психических сил к жизни или смерти может быть определено множеством факторов. Принимая во внимание единство души и тела, очевидно, что необходимо ответственно оценивать не только возможности скрытого действия саморазрушения на период выздоровления, но и его роль в создании самого заболевания и в его усилении.

Саморазрушение, направленное на другие жизненные ценности, может маскироваться под несчастный случай, досадное совпадение. В литературе этому пример Эйлерт Левборг из «Гедды Габлер», который потерял свою драгоценную рукопись. Ибсен показывает нам, как в этом персонаже стремительно нарастают саморазрушительные реакции и действия. Вначале он, подозревая своего верного друга Фру Эльвстедт, пытается разрушить с ней отношения, одновременно участвует в бурном кутеже. Напившись, он теряет рукопись, затем, не придумав ничего лучше, стреляется в доме у проститутки. В обычной жизни это случай людей, у которых на экзамене все вылетает из головы, или, к примеру, они опаздывают на важную встречу, или приходят на нее пьяными.

Чаще разрушение психических ценностей поражает нас своей повторяемостью. Человек бросает свое занятие как раз тогда, когда у него что-то начинает получаться. Он заверяет, что это все не то, чего ему «на самом деле» хотелось. Но когда процесс повторяется в третий, четвертый, пятый раз, мы начинаем искать, что же за этим стоит. Факторов может быть множество, но саморазрушение часто является основным, хотя и скрытым глубже остальных. Он этого не осознает ни в малейшей степени и принужден упускать шанс за шансом. То же можно сказать, когда человек теряет или бросает одну работу за другой, разрывает одни отношения за другими. В обоих случаях он часто воспринимает себя как жертву несправедливости и черной неблагодарности. На самом деле он сам, своими постоянными пререканиями и приставаниями предопределяет тот самый исход, которого так боится. Короче говоря, он часто доводит начальника или друга до того, что он (или она) больше не может его выносить.

Ключ к пониманию этих повторяющихся происшествий мы можем получить, наблюдая нечто подобное в психоаналитической ситуации. Формально пациент сотрудничает; он может даже выказывать психоаналитику знаки расположения (в которых тот не нуждается); тем не менее во всем существенном он ведет себя настолько провокационно и оскорбительно, что в психоаналитике начинает зарождаться симпатия к тем, кто уже отвернулся от пациента. Короче говоря, пациент пытается (и всегда пытался) переложить на других осуществление своих саморазрушительных намерений.

В какой степени активные саморазрушительные склонности отвечают за постепенное уничтожение глубины и целостности личности? В большей или меньшей степени, грубо или тонко, целостность личности нарушается вследствие невротического развития. Самоотчуждение, неизбежные неосознанные претензии, столь же неизбежные неосознанные компромиссы, вызванные неразрешенными конфликтами, презрение к себе – все эти факторы ослабляют нравственное начало, ядро которого составляет пониженная способность быть искренним с собой[32]. Вопрос в том, может ли личность молча, но активно участвовать в собственном моральном и нравственном упадке. Определенные наблюдения вынуждают нас дать на него утвердительный ответ.

Мы наблюдаем состояния, хронические или острые, которые полнее всего описывает выражение «упадок духа». Человек не занимается своей внешностью, позволяет себе быть неопрятным и толстым, он слишком много пьет, а спит мало, ему наплевать на свое здоровье – он, например, не ходит к зубному врачу. Он или страдает обжорством, или, наоборот, морит себя голодом, не ходит гулять, пренебрегает своей работой или своими серьезными интересами, многое ему становится лень. Он может заводить случайные связи или вращаться в обществе пустых или опустившихся людей. Он не выполняет финансовые обязательства, поднимает руку на жену и детей, начинает лгать или воровать. Этот процесс наиболее очевиден при прогрессирующем алкоголизме, это хорошо описано в «Пропавших выходных». Но он точно так же может проходить очень извилистыми и скрытыми путями. Этот пример настолько прозрачен, что позволяет даже неподготовленному наблюдателю увидеть, что эти люди «позволяют себе пуститься во все тяжкие». При психоанализе мы понимаем, что такое описание некорректно. Это отчаянное состояние наступает, когда человек до отказа переполнен презрением к себе и безнадежностью, и его конструктивные силы не могут больше противостоять воздействию саморазрушительных влечений. Последние тогда действуют с максимальным размахом и выражаются в решении (в основном бессознательном) об активной деморализации. В романе «1984» Джордж Оруэлл описал в экстернализованной форме активное, планируемое намерение деморализовать личность; каждый опытный психоаналитик увидит в его романе верную картину того, что может сотворить с собой невротик. Сновидения тоже дают представления, что он может собственными руками швырнуть себя в сточную канаву.

Реакция невротика на этот внутренний процесс бывает различной. Это может быть веселье, это может быть жалость к себе, это может быть страх. Эти реакции обычно не связаны в его сознании с процессом само-деморализации.

Реакция жалости к себе была особенно сильно выражена у одной пациентки после одного ее сновидения. В прошлом пациентка бездарно растратила большую часть своей жизни, плывя по течению. Заразившись цинизмом, она повернулась спиной к идеалам. Ко времени сновидения она уже провела большую работу над собой и все же еще не была в состоянии принять себя всерьез и сделать со своей жизнью что-нибудь конструктивное. Ей приснилось, что женщина – сама красота и совершенство, – готовясь принять веру, была обвинена в оскорблении этой веры. После сурового осуждения она была выставлена на публичный позор перед какой-то процессией. Хотя спящая была убеждена в своей невиновности, она тоже принимала участие в шествии. И все же она попыталась воззвать к сочувствию священника. Священник хотя и сочувствовал, но ничего не мог сделать для обвиняемой. Потом обвиняемая оказывалась на какой-то ферме, совершенно нищей и в придачу безвольной и наполовину безумной. Еще во сне сердце пациентки начало разрываться от жалости к этой женщине, и, проснувшись, она рыдала несколько часов. Если не учитывать некоторые детали, это сновидение как бы внушает спящей: «Во мне есть много красивого и хорошего, своим презрением к себе и направленной на себя деструктивностью я могу действительно разрушить собственную личность; я приняла против них меры, но, боюсь, неэффективные; хотя я хочу спасти себя, я избегаю реальной борьбы и косвенно принимаю участие в работе деструктивных влечений».

В своих сновидениях мы ближе к реальным себе. Мне кажется, что этот сон поднялся с больших глубин, чтобы дать пациентке глубокое и верное понимание об опасности присущего ей саморазрушения. В этом случае, как и во многих других, реакция жалости к себе не является конструктивной: она не сподвигла ее сделать что-нибудь для себя. Только когда отступают безнадежность и сила презрения к себе, неконструктивная жалость к себе может превратиться в конструктивное сочувствие к себе. И действительно, это событие величайшего значения для любого, стиснутого ненавистью к себе. Оно происходит вместе с первым ощущением реального Я и желанием внутреннего спасения.

Леденящий ужас тоже может быть реакцией на процесс сползания в бездну. Если учитывать чудовищную опасность саморазрушения, эта реакция полностью адекватна, пока человек чувствует себя беспомощной добычей этой сокрушительной силы. В сновидениях и ассоциациях она может появляться в виде многих ярких символов маньяка-убийцы, Дракулы, чудовищ, Белого Кита, привидений. Этот ужас составляет ядро многих, по-другому не объяснимых страхов, таких как страх перед неизведанными морскими глубинами, страх перед привидениями, перед чем-то необъяснимым, перед любым деструктивным соматическим процессом – отравлением, глистами, раком. Он является частью того ужаса, который многие пациенты испытывают перед всем неосознаваемым, а потому наводящим страх. Он может быть центром необъяснимой паники. Невозможно было бы жить в таком ужасе, если бы он был постоянным. Человек должен найти и находит пути смягчить ситуацию. О некоторых из них мы уже говорили. Другие мы еще обсудим в следующих главах.

Проведя обзор ненависти к себе и ее опустошительной силы, мы не можем не увидеть в ней воплощение величайшей трагедии человеческого сознания. В своем стремлении к Бесконечному и Абсолютному человек начинает разрушать себя. Заключив сделку с дьяволом, обещающим ему славу, ему предстоит отправиться в ад – в ад внутри самого себя.

Глава 6

Отчуждение от себя

В начале этой книги был сделан убедительный акцент на важности реального Я. Реальное Я в нашей интерпретации – это живой, неповторимый, непосредственный центр нашей личности; та ее часть, которая может и хочет расти. Мы уже видели, как с самого начала неблагоприятные условия всеми путями мешали ее нестесненному росту. Поэтому наш интерес в основном сосредотачивался на тех силах личности, которые присваивают себе ее энергию и приводят к формированию гордыни; когда последняя достигает самостоятельности, личность тотчас же начинает испытывать тираническое и деструктивное влияние.

Такое смещение интереса в изложении с реального Я на идеальное Я и его развитие в точности повторяет смещение интереса невротика. Но, в отличие от невротика, мы сохраняем четкое представление о важности реального Я. Это основание снова сделать его центром нашего внимания и теперь уже рассмотреть более системно причины, по которым оно бывает заброшено и теряет для личности свое значение.

Используя метафору сделки с дьяволом, отказаться от Я, от себя – все равно что продать свою душу. У психиатров это явление называется «отчуждением от себя», или самоотчуждением. Этот термин в основном определяет те крайние состояния, в которых человек утрачивает ощущение себя, например при амнезии, деперсонализации и т. д. Подобные состояния всегда вызывали общее любопытство. Не просто странно, но поразительно, что человек, не находящийся в состоянии сна и не имеющий органического поражения головного мозга, не знает, кто он, где он, что делает или что делал.

Однако нам эти случаи покажутся объяснимыми, если их рассматривать не как изолированное явление, а как некое соотношение с менее явными формами самоотчуждения. При этих формах не возникает глубокого ощущения потери самотождественности и ориентации, но происходит общее ухудшение способности к осозанному переживанию. Например, многие невротики живут будто в тумане. Для них нет ясности ни в чем. Не только их собственные мысли и чувства, но и взаимоотношения с людьми, смысл различных ситуаций подернуты дымкой. То же можно сказать и о более мягких формах, при которых затуманиваются только внутрипсихические процессы. Я имею в виду тех людей, которые могут быть достаточно проницательными наблюдателями по отношению к другим, могут ясно определить суть ситуации или направление мысли; но любое восприятие (касается ли оно человеческих отношений или отношения к окружающей природе и т. п.) не находит отклика у их чувств, а внутреннее переживание не находит пути к осознанию. Такое состояние сознания, в свою очередь, не слишком отличается от состояния вроде бы здоровых людей, которые страдают от случайных частичных провалов в памяти, или «слепых пятен» в определенных областях внешних либо внутренних переживаний.

Все эти формы самоотчуждения могут касаться точно так же материальной стороны «себя» – своего тела и имущества[33]. Невротик может довольно слабо ощущать собственное тело и мало что чувствовать по отношению к нему. Телесные ощущения даже могут быть заторможены. Например, только после вопроса, не замерзли ли у него ноги, ощущение холода доходит до его сознания путем длительных размышлений. Он может не узнать себя, неожиданно увидев в зеркале в полный рост. Таким же образом он может не чувствовать свой дом своим домом – для него он так же безлик, как гостиничный номер. Другие не чувствуют, что их деньги – это их деньги, даже если они заработаны тяжелым трудом.

Существует очень мало вариантов того, что можно без колебаний назвать отчуждением от наличного себя. При таком отчуждении может быть стерто или затянуто дымкой все, что действительно представляет собой человек или чем он владеет, включая сюда реально существующие связи его реального Я с его прошлым и чувство непрерывности своей жизни. В какой-то мере этот процесс характерен для любого невроза. Иногда пациенты осознают свои нарушения в этой плоскости, как в случае одного пациента, который описывал себя как фонарный столб с мозгами наверху. Но чаще осознания не происходит, хотя нарушения могут быть очень обширными; это постепенно открывается во время психоанализа.

В эпицентре отчуждения от наличного Я находится менее очевидное, но более важное явление. Это постепенное отдаление невротика от собственных чувств, желаний, убеждений и сил. Это утрата веры в то, что он сам активно выстраивает свою жизнь. Это утрата ощущения себя единым органичным целым. В свою очередь, это указывает на отчуждение от самого живого, что есть в нас и что я предложила называть реальным Я. Возможно, Уильям Джемс[34] так сказал бы о нем: чтобы полнее представить его предназначение, оно рождает «трепетную внутреннюю жизнь», непосредственность чувств, будь то радость, страстное желание, любовь, гнев, страх, отчаяние. Оно – источник непосредственного интереса и прилива энергии, «источник усилия и внимания, из которого исходят приказы воли», способность желать и надеяться; это та наша часть, которая хочет расти, развиваться, осуществиться. Оно выдает «спонтанные реакции» на наши чувства или мысли, «приветствуя их или возражая им, одобряя или отказываясь от них, устремляясь к ним или от них, говоря им „да“ или „нет“». Все это доказывает, что, когда наше реальное Я активное и сильное, оно позволяет нам принимать решения и нести за них ответственность. Следовательно, оно ведет нас к истинной интеграции и четкому ощущению своей цельности, единства. Тело и разум, дела и мысли или чувства при этом не только созвучны и гармоничны, но гармонично функционируют без серьезных внутренних конфликтов. В противоположность искусственным средствам собирания себя воедино, которые приобретают вес по мере ослабления реального Я, истинная интеграция если и связана с каким-то напряжением, то с минимальным.

История философии показывает, что мы можем разбираться со своими проблемами с различных наблюдательных позиций. Однако дело выглядит так, будто каждому, кто занимался этой темой, было трудно пойти дальше описания своего опыта и того, что интересует лично его. С точки зрения клинической применимости я предлагаю отличать наличное, или эмпирическое[35], Я от идеального, с одной стороны, и от реального, с другой. Наличное Я – термин, который охватывает все, что человек представляет собой в настоящий момент: его тело и душу, здоровье и невротизм. Именно это мы имеем в виду, когда говорим, что хотим «познать себя»; то есть хотим узнать себя такими, каковы мы есть. Идеальное Я – это тот человек, который живет в нашем иррациональном воображении, или тот, которым надо быть, следуя предписаниям нашей невротической гордости. Мы уже давали определения реальному Я, указывая, что это «изначальная» сила личностного роста и самореализации, с которой мы можем вновь полностью отождествиться, сбросив калечащие оковы невроза. Это как раз и есть то, на что мы ссылаемся, когда говорим, что хотим «найти себя». В этом смысле это также (для всех невротиков) потенциальное Я – в противоположность идеальному Я, которого невозможно достичь. В этом ракурсе оно кажется наиболее спекулятивным из всех. Кто, глядя на невротического пациента, сумеет отделить зерна от плевел и сказать: вот его возможное Я? Хотя реальное или потенциальное Я невротической личности – своего рода абстракция, оно тем не менее ощутимо, и каждый его проблеск ощущается как нечто более реальное, определенное, несомненное, чем что-либо еще. Это качество можно наблюдать в себе или в пациентах, когда после внезапных внутренних озарений достигается освобождение от тисков некоторых компульсивных потребностей.

Всякий раз нелегко дается четкое различие между отчуждением от наличного Я и от реального Я, которое при дальнейшем обсуждении мы будем держать в центре нашего внимания. Потеря себя, – говорит Кьеркегор, – это «болезнь к смерти»[36], это отчаяние – отчаяние от отсутствия у человека осознания себя или отчаяние от его нежелания быть собой. Но это отчаяние, продолжает автор, не бьет во все колокола, не вопит о себе. Человек продолжает жить, как будто он все еще находится в единении со своей жизненной сердцевиной. Любая другая потеря – работы, к примеру, или ноги – гораздо больше привлечет его внимание. Это утверждение Кьеркегора подтверждает клинические наблюдения. Если не брать в расчет вышеупомянутую патологию, утрата себя не бросается в глаза так сразу. Пациенты приходят на консультацию с жалобами на головную боль, сексуальные нарушения и проблемы на работе или описывают другие симптомы; как правило, они не жалуются на утрату контакта с ядром своего психического существования.

Давайте же теперь, не углубляясь в детали, набросаем общую картину того, какие силы ответственны за самоотчуждение. В какой-то степени это результат невротическою развития в целом, особенно всего того, что есть в неврозе компульсивного. Всего, что включает в себя: «Не я иду, меня несет». В данном контексте неважно, в какой области имеется компульсивность – в отношениях с людьми (уступчивость, мстительность, отчуждение) или по отношению к себе (самоидеализация). Компульсивный характер этих влечений уже неизбежно лишает человека независимости и спонтанности. Например, как только потребность всем нравиться становится компульсивной, уменьшается искренность чувств человека; то же происходит и с его разборчивостью. Влечение поработать ради славы снижает его спонтанный интерес к работе. Компульсивные влечения, конфликтующие между собой, негативно сказываются на его цельности, его способности решать и выбирать направление. И что еще важнее, псевдорешения невротика[37], хотя и представляют собой попытки интегрироваться, обрести внутреннюю цельность, тоже лишают его независимости, поскольку становятся компульсивным образом жизни.

Отчуждение может быть во власти другого, тоже компульсивного процесса, который можно описать как активное удаление от реального Я. Все влечение к славе представляет собой такое удаление, этому способствует еще и решимость невротика переделать себя в того, кем он не является. Он чувствует то, что надо чувствовать, желает то, что надо желать, любит то, что надо любить. Другими словами, тирания надо безудержно влечет его быть кем-то другим, а не тем, кто он есть или мог бы быть. В своем воображении он и есть другой – настолько другой, что его реальное Я затирается и блекнет все больше. Невротические требования в терминах Я означают отказ от спонтанной энергии. Невротик отказывается прилагать усилия, например, в межличностных отношениях, но настаивает на том, чтобы другие приспосабливались к нему. Выкладываться на работе самому он не считает нужным, зато считает себя вправе требовать, чтобы кто-то другой делал работу для него. Вместо того чтобы самому принимать решения, он перекладывает ответственность на других. Следовательно, его конструктивные силы истощаются, и он действительно все меньше и меньше решает что-либо в своей жизни.

Невротическая гордость заставляет его сделать еще один шаг от себя. Поскольку теперь он стыдится того, кто он есть на самом деле (своих чувств, способностей, деятельности), он рьяно отводит свой интерес от себя самого. Экстернализация – другой активный шаг прочь от Я, наличного и реального. Кстати, достойно удивления, насколько сильно совпадает этот процесс с кьеркегоровским «отчаянием от нежелания быть собой».