Помоги проекту - поделись книгой:
«Говоря короче некуда, – ответил R. (в присущей ему раздражающей манере не только щеголять затасканными выражениями на якобы разговорном английском, испорченным его иностранным акцентом, но и по-своему коверкать их), – я, знаешь, всю зиму чувствовал себя неважно. Моя печень, знаешь, что-то затаила против меня».
Он сделал большой глоток виски и, прополоскав им рот таким манером, какого Пёрсон никогда не видывал, очень медленно поставил стакан на низкий столик. Затем, à deux[15] с заставившей его умолкнуть массой, он проглотил ее и перешел на свой второй английский слог – пышный слог его самых памятных персонажей:
«Инсомния и ее сестра Ноктурия, конечно, донимают меня, но в остальном я крепок, как марочный лист. Ты, кажется, не знаком с мистером Тамуортом. Пёрсон, произносится Парсон, – и Тамуорт: как английская порода свиней с черными пятнами».
«Нет, – сказал Хью, – моя фамилия произошла не от “Парсон”, а, скорее, от “Петерсон”».
«Окей, сынок. А как поживает Фил?»
Они коротко обсудили энергию, обаяние и проницательность издателя.
«За исключением того, что он хочет, чтобы я писал не те книги. Он хочет… – названия романов соперника, тоже опубликованных Филом, он произносил другим, невинно-грудным голосом, – “Мальчика для утех”, но согласился бы на “Стройную блудницу”, тогда как все, что могу предложить ему
«Уверяю вас, что он ждет не дождется рукописи. Между прочим —»
Между прочим, скажешь тоже! Должен существовать какой-нибудь риторический термин для этого нелогичного поворота. Между прочим сквозь черную ткань открывался уникальный вид. И я между прочим сойду с ума, если она не будет моей.
«– между прочим, я вчера познакомился с девушкой, которая только что виделась с вашей падчерицей…»
«Бывшей падчерицей, – поправил мистер R. – Давно не видел ее и хотел бы, чтобы так и оставалось. То же самое, сынок» (это к бармену).
«Довольно примечательный случай. Вот сидит девушка и читает —»
«Прошу прощения», тепло сказал секретарь и, сложив записку, которую он только что нацарапал, протянул ее Хью.
«Мистеру R. претят любые упоминания мисс Мур и ее матери».
И я его не виню. Но куда же подевался знаменитый такт Хью? Витающий в облаках Хью хорошо знал положение дел, ему обо всем рассказал Фил, а не Джулия, малышка хотя и порочная, но скрытная.
Эта часть сеанса просвечивания довольно скучна, и все же мы должны закончить наш отчет.
В один прекрасный день мистер R. с помощью нанятого соглядатая установил, что у его жены Марион связь с Кристианом Пайнсом, сыном известного киношника, снявшего «Золотые окна» (будто бы основанные на лучшем романе нашего автора). Мистер R. с радостью принял это известие, потому что он сам тем временем усердно ухлестывал за Джулией Мур, своей восемнадцатилетней падчерицей, и вынашивал планы на будущее, вполне достойные сентиментального развратника, которого три или четыре брака все еще не пресытили. Очень скоро, однако, он узнал от того же сыщика, умирающего сейчас в душном и грязном госпитале на острове Формоза, что молодой Пайнс, красивый повеса с лягушачьим лицом, которому тоже скоро предстояло умереть, спал и с матерью, и с ее дочкой, коих он ублажал два летних сезона в Кавалере (Калифорния). Так что разлука оказалась более мучительной и полной, чем R. ожидал. Посреди всего этого нашему Пёрсону тоже посчастливилось на свой скромный лад (хотя на самом деле он был на полдюйма выше здоровенного R.) занять место в углу многолюдной картины.
11
Джулии нравились высокие мужчины с сильными руками и грустными глазами. Хью познакомился с ней на вечеринке в одном нью-йоркском доме. Несколько дней спустя они случайно встретились у Фила, и она спросила, не хочет ли он посмотреть «Умелые штучки», нашумевший «авангардный» спектакль, – у нее есть два билета, она собиралась пойти с матерью, но последней пришлось уехать в Вашингтон по судебным делам (связанным с бракоразводным процессом, как верно предположил Хью): составит ли он ей компанию?
«Авангард» в области искусства означает немногим больше, чем дань какой-нибудь дерзкой мещанской моде, и поэтому, когда поднялся занавес, Хью не удивился, увидев голого отшельника, сидящего посреди пустой сцены на треснувшем унитазе. У Джулии, предвкушавшей восхитительный вечер, вырвался смешок. Хью рискнул обхватить своей робкой лапой ее детскую ручку, которая случайно коснулась его коленной чашечки. Она была на редкость привлекательной с ее кукольным личиком, раскосыми глазами и пронзенными топазами мочками ушей, с ее худеньким телом в оранжевой блузке и черной юбке, изящными суставами рук и ног, экзотически гладкими, ровно подстриженными на лбу волосами. Не менее приятной была мысль о том, что пребывающий в своем швейцарском убежище мистер R., который как-то похвастал репортеру, что одарен изрядной телепатической силой, должен был в этот момент пространства-времени испытать муки ревности.
Ходили слухи, что пьесу могут запретить сразу после премьеры. Группа буйных молодых демонстрантов, возмущенных вероятностью такого развития событий, ухитрилась сорвать представление, в защиту которого они выступали. Разрывы нескольких пущенных петард наполнили зал едким дымом, вспыхнули серпантины развернутых рулонов розовой и зеленой туалетной бумаги, и всех эвакуировали. Джулия заявила, что умирает от разочарования и жажды. Модный бар рядом с театром оказался забит до отказа, и «в свете райского упрощения нравов» (как R. писал по другому поводу) наш Пёрсон отвел девушку в свою квартиру. Он неосторожно спросил себя (после того, как слишком страстный поцелуй в такси заставил его пролить несколько жгучих капель нетерпения), не обманет ли он ожиданий Джулии, которую, по словам Фила, R. растлил еще тринадцатилетней, на самой заре провального брака ее матери.
Холостяцкую квартиру, которую Хью снимал на 65-й Восточной улице, для него подыскало издательство. Так вышло, что за два года перед тем именно в этих комнатах Джулия встречалась с одним из лучших своих молодых самцов. Ей хватило такта ничего не сказать, но призрак того юноши, чья смерть на далекой войне сильно потрясла ее, снова и снова возникал из ванной или рылся в холодильнике и так странно вмешивался в скромное дельце, к которому они приступили, что она не позволила Хью расстегнуть змеевидную застежку и уложить себя на постель. После немалого промежутка времени девочка, конечно, уступила и вскоре стала помогать большому Хью в его неуклюжих любовных занятиях. Однако едва толчки и пыхтение сами собой сошли на нет и Хью, изображая довольно жалкую веселость, пошел за новой порцией напитков, образ загорелого и крепкого Джимми Мэйджера с белыми ягодицами вновь вытеснил худосочную реальность. Она заметила, что зеркало платяного шкапа, насколько можно было видеть с кровати, отражало точно такой же натюрморт с апельсинами на деревянном блюде, как и во время короткой гирлянды дней, проведенных с Джимом, ненасытным потребителем этих фруктов долгожителей. Ей даже стало немного жаль, когда, оглядевшись, она обнаружила источник видения в складках своих ярких вещей, наброшенных на спинку стула.
Она в последний момент отменила их следующее рандеву и вскоре после этого уехала в Европу. Их короткая связь оставила в сознании Пёрсона едва ли что-то большее, чем пятно светлой губной помады на бумажной салфетке – и романтическое ощущение, что он держал в объятиях зазнобу великого писателя. Однако время принимается за работу над этими эфемерными романами, и к воспоминанию добавляется новый привкус.
Теперь мы видим обрывок «La Stampa» и пустую винную бутылку. Шло большое строительство.
12
Вокруг Витта шло большое строительство, изрезавшее и покрывшее грязью весь склон холма, на котором, как ему сказали, он найдет виллу «Настя». Ее ближайшие окрестности были отчасти приведены в порядок, образуя оазис покоя среди лязгающей и стучащей пустыни глинистых котловин и подъемных кранов. Здесь даже сиял магазин модной одежды в торговой галерее, подковой окружившей свежепосаженную молодую рябину, под которой уже был оставлен кое-какой мусор, в том числе пустая бутылка рабочего на итальянской газете. Тут Пёрсона подвела его способность ориентироваться, но стоявшая поблизости лоточница, продававшая яблоки, показала, куда идти. За ним неприятно увязалась чрезмерно дружелюбная большая белая собака, и женщина кликнула ее назад.
Он поднялся по крутой асфальтированной дорожке, проходившей вдоль белой стены, за которой высились ели и лиственницы. Решетчатая дверь в стене вела в какой-то лагерь или школу. Доносились крики играющих детей, через стену перелетел волан и опустился у его ног. Он проигнорировал его, будучи не из тех, кто подбирает вещи для незнакомцев – перчатку, покатившуюся монету.
Чуть дальше в проеме каменной стены показался короткий лестничный пролет и дверь побеленного дома с верандой с надписью округлым французским курсивом: Вилла Настя. Как это часто бывает в книгах R., «на звонок никто не ответил». Сбоку от крыльца Хью заметил еще ряд ступенек, сходящих (после всего этого дурацкого подъема!) в колючую сырость самшита. Они провели его вокруг дома в сад. Обшитый досками, только наполовину построенный детский бассейн примыкал к скудной лужайке, посреди которой в шезлонге, принимая солнечные ванны, возлежала полная дама средних лет с обожженными розовыми конечностями, смазанными маслом. Поверх цельного купального костюма, в который была втиснута ее основная масса, лежало то же, бесспорно, дешевое издание «Силуэтов» со сложенным письмом (мы сочли более разумным, чтобы наш Пёрсон его не узнал), используемым вместо закладки.
Мадам Шамар, вдова Шарля Шамара, урожденная Анастасия Петровна Потапова (вполне респектабельная фамилия, которую ее покойный муж исказил до «Patapouf»[16]), была дочерью богатого торговца скотом, вскоре после большевицкой революции эмигрировавшего с семьей из Рязани в Англию через Харбин и Цейлон. Она давно уже привыкла развлекать молодых людей, которых капризная Арманда оставляла ни с чем, однако новый кавалер был одет как продавец и в нем было что-то такое (твой гений, Пёрсон!), что озадачило и рассердило мадам Шамар. Она предпочитала, чтобы люди соответствовали общепринятым представлениям. Швейцарский юноша, с которым Арманда в это время каталась на лыжах по вечным снегам высоко над Виттом, соответствовал. И близнецы Блейки тоже. И сын старого гида, златовласый Жак, чемпион бобслея. Но мой долговязый и мрачный Хью Пёрсон, с его ужасным галстуком, вульгарно пристегнутым к дешевой белой рубашке, и невозможным каштановым костюмом, не принадлежал к тому миру, который она признавала. Когда ему было сказано, что Арманда развлекается в другом месте и, вероятнее всего, не вернется к чаю, он не потрудился скрыть удивления и недовольства. Он стоял, почесывая щеку. Подкладка его тирольской шляпы потемнела от пота. Получила ли Арманда его письмо?
Мадам Шамар ответила уклончиво-отрицательно, хотя могла бы справиться с красноречивой закладкой, но из инстинктивного материнского благоразумия воздержалась от этого. Вместо того она сунула книжку в садовую сумку. Хью машинально упомянул о своем недавнем визите к ее автору.
«Он живет где-то в Швейцарии, верно?»
«Да, в Дьяблонне, недалеко от Версекса».
«Дьяблонне всегда напоминает мне русское “яблони”. Хороший ли у него дом?»
«Ну, мы встретились в Версексе, в гостинице, а не у него дома. Мне рассказывали, что дом у него очень большой и очень старомодный. Мы обсуждали деловые вопросы. А в доме, конечно, всегда полно его, скорее, гм, легкомысленных гостей. Я подожду немного и потом уйду».
Он отказался снять пиджак и отдохнуть в садовом шезлонге рядом с мадам Шамар. Он пояснил, что на сильном солнце у него закружилась голова.
«Alors allons dans la maison»[17], сказала она, буквально переводя с русского.
Видя, какие усилия она прилагает, чтобы встать, Хью предложил ей помощь, но мадам Шамар резко велела ему отойти подальше от ее кресла, чтобы его близость не оказалась «психологическим препятствием». Ее неповоротливую тучность можно было сдвинуть с места только посредством одного маленького, но точного импульса; чтобы его спровоцировать, ей нужно было сосредоточиться на мысли о попытке обмануть гравитацию и подождать, пока что-то не сработает внутри, вызывая верный рывок как чудо чихания. Тем временем она продолжала неподвижно лежать в своем кресле, как бы в засаде, а на груди у нее и над лиловыми дугами пастельных бровей блестела храбрая испарина.
«В этом нет никакой нужды, – сказал Хью, – я отлично могу подождать здесь в тени дерева – правда, тень мне необходима. Никогда не думал, что в горах может быть так жарко».
Внезапно все тело мадам Шамар так вздрогнуло, что каркас ее шезлонга издал почти человеческий крик. В следующее мгновение она оказалась в сидячем положении, а обе ее ноги стояли на земле.
«Все хорошо, – по-домашнему объявила она и встала, с внезапностью волшебного превращения закутанная в яркий махровый халат. – Идемте же, хочу угостить вас отличным холодным напитком и показать свои альбомы».
Напиток в высоком граненом стакане оказался тепловатой кухонной водой с толикой домодельного клубничного варенья, окрасившего ее в мальвовый цвет. Альбомы, четыре больших переплетенных тома, лежали на очень низком и очень круглом столике в очень модерновой гостиной.
«Оставлю вас на несколько минут», сказала мадам Шамар и, полностью доступная всеобщему обозрению, с тяжеловесной энергией взошла по не менее видимой и слышимой лестнице, ведущей на столь же открытый взорам второй этаж, где за одной распахнутой дверью можно было лицезреть кровать, а за другой – биде. Арманда не раз упоминала, что это произведение искусства ее покойного отца служило объектом постоянного внимания туристов из дальних стран, таких как Родезия и Япония.
Альбомы были такими же откровенными, как и дом, хотя и менее удручающими. Серия карточек Арманды, единственная, которая увлекла нашего voyeur malgré lui[18], торжественно начиналась снимком покойного Потапова, семидесятилетнего, выглядящего настоящим щеголем с короткой седой эспаньолкой и в китайской домашней куртке, осеняющего мелким и близоруким православным крестным знамением невидимое дитя в его глубокой кроватке. На снимках Арманда не только прошла через все фазы прошлого и все усовершенствования любительской фотографии, но девочка предстала также в различных состояниях невинной обнаженности. Ее родители и тетки, ненасытные производители миленьких снимков, действительно полагали, что десятилетняя девчушка, мечта лютвиджианца, имеет такое же право на полную наготу, как и младенец. Визитер соорудил из альбомов барьер, дабы скрыть пламя своего интереса от всякого, кто мог бы взглянуть с верхней лестничной площадки, и несколько раз возвращался к снимкам маленькой Арманды в ванне, прижимающей к своему блестящему животику хоботообразную резиновую игрушку, или обращенной спиной, во весь рост, с ямочками на ягодицах, ждущей, чтобы ее намылили. Еще одно откровение препубертатной мягкости (ее срединная линия была едва отличима от менее вертикальной травинки рядом с ней) явил снимок, на котором она сидела в траве в чем мать родила, расчесывая выгоревшие на солнце волосы и широко расставив, в ложной перспективе, прелестные ноги великанши.
Он услышал, как наверху в клозете спустили воду и, виновато вздрогнув, захлопнул толстый альбом. Стеснившееся в груди сердце капризно разжалось, забилось ровнее, но никто не спустился с тех инфернальных высот, и он с ворчанием вернулся к своим глупым снимкам.
К концу второго альбома фотографии заблистали красками, приветствуя яркие покровы ее подростковой линьки. Она появлялась в цветочных платьицах, модных штанишках, теннисных шортах и купальных костюмах среди резких зеленых и синих тонов коммерческого спектра. Он открыл для себя элегантную угловатость ее загорелых плеч, долгую линию ее бедер. Он узнал, что в восемнадцать лет поток ее светлых волос ниспадал до поясницы. Никакое брачное агентство не смогло бы предложить своим клиентам столько вариаций на тему одной-единственной девственницы. В третьем альбоме он нашел, с приятным чувством возвращения домой, виды окружавшей его обстановки: лимонные и черные подушки дивана в другом конце комнаты и стеклянный Дентон-маунтовый ящичек на каминной полке с бабочкой птицекрылкой на белом гипсе. Четвертый, не до конца заполненный альбом открывался блеском ее самых целомудренных образов: Арманда в теплой розовой куртке с капюшоном, Арманда, яркая, как самоцвет, Арманда, летящая на лыжах сквозь сахарную пыль.
Наконец, мадам Шамар осторожно сошла вниз с верхней части прозрачного дома, желе голого предплечья дрожало, когда она хваталась за перила. Теперь на ней было изысканное летнее платье с воланами, как если бы она тоже, как и ее дочь, прошла через несколько стадий перемен.
«Не вставайте, не вставайте», крикнула она, похлопывая сверху вниз рукой по воздуху, но Хью настоял на том, что ему лучше уйти.
«Скажите ей, – добавил он, – скажите своей дочери, когда она вернется со своего ледника, что я был крайне огорчен. Скажите ей, что я проведу неделю, две недели, три недели здесь, в мрачном отеле “Аскот”, в этом паршивом городке Витт. Скажите ей, что я сам телефонирую, если она не сделает этого. Скажите ей, – продолжал он, шагая по скользкой дорожке среди кранов и экскаваторов, застывших в золоте раннего вечера, – скажите ей, что мой организм отравлен ею, ее двадцатью сестрами, ее двадцатью ретроспективными миниатюрами, и что я погибну, если не смогу заполучить ее».
Он все еще был довольно наивен, как и положено влюбленным. Иной мог бы сказать толстой и вульгарной мадам Шамар: как вы смеете выставлять напоказ своего ребенка перед чувствительными незнакомцами? Однако наш Пёрсон смутно относил этот случай к общему проявлению современного бесстыдства, распространенного в кругу мадам Шамар. Каком «кругу», Боже милостивый? Ее матерью была дочь сельского ветеринара, как и мать Хью (по единственному совпадению, заслуживающему внимания во всей этой довольно печальной истории). Спрячь-ка подальше эти снимки, ты, глупая нудистка!
Она позвонила около полуночи, разбудив его в ложбине мимолетного, но определенно дурного сна (после всего этого плавленого сыра и молодого картофеля с бутылкой зеленого вина в отельном carnotzet[19]). Нащупывая трубку, он другой рукой потянулся к очкам для чтения, без которых по какой-то прихоти косвенно связанных чувств не мог как следует говорить по телефону.
«Ю Пёрсон?», спросил ее голос.
Он уже знал, с тех пор, как она прочитала вслух содержание его визитной карточки, которую он вручил ей в поезде, что она произносит его имя как «Ю».
«Да, это я, то есть “Ю”, то есть вы совершенно очаровательно искажаете мое имя».
«Я ничего не искажаю. Послушайте, я не получила —»
«О, вы искажаете! Вы опускаете начальные “х”, как – как жемчужины в чашку слепого».
«Правильно говорить – в шапку. Я выиграла. Теперь слушайте, завтра я занята, но что вы скажете о пятнице – если сможете быть à sept heures précises?»[20]
Разумеется, он сможет.
Она пригласила «Перси», как она отныне решила его называть, раз ему претит «Хью», немного покататься на лыжах под летним солнцем на склонах Дракониты, или «Жар сокрытый», как ему послышалось, из-за чего у него в голове возник образ густого леса, защищающего романтических путников от синего пламени альпийского полудня. Он сказал, что так и не выучился лыжному спорту во время вакаций в Шугарвуде, Вермонт, но будет счастлив прогуляться рядом с ней по тропе, не только созданной для него фантазией, но и чисто выметенной метлой снеговика – одно из тех мгновенных непроверенных видений, которые могут одурачить даже умнейшего человека.
13
Теперь нам надлежит сосредоточиться на главной улице Витта, какой она была в четверг, на следующий день после телефонного звонка Арманды. Она изобилует прозрачными людьми и явлениями, в которые и сквозь которые мы могли бы погрузиться с наслаждением ангела или автора, но для настоящего отчета мы должны выбрать лишь одну Персону. Не будучи любителем долгих походов, он ограничил свои шатания скучным осмотром городка. Непрерывно, мрачным потоком катили автомобили, некоторые с громоздкой осторожностью неподатливых механизмов подыскивали место для стоянки, другие двигались со стороны или в сторону Кура, гораздо более фешенебельного курорта в двадцати милях на север. Он несколько раз проходил мимо старого фонтана, журчащего в обсаженном геранью желобе выдолбленного бревна, он осмотрел почтовое отделение и банк, церковь и туристическое агентство, а также знаменитый черный домишко, которому, с его капустной грядкой и распятием-пугалом, все еще было позволено сберечься между пансионом и прачечной.
Он выпил пива в двух разных тавернах. Он помешкал перед магазином спортивных товаров; поколебался еще – и купил красивый серый свитер с высоким воротом и восхитительным крошечным американским флагом, вышитым над сердцем. «Сделано в Турции», шепнул ярлычок.
Он решил, что настало время немного подкрепиться – и увидел ее, сидящую за столиком уличного кафе. «Ю» направился к ней, полагая, что она одна; потом заметил, слишком поздно, вторую сумочку на противоположном стуле. Одновременно из кондитерской вышла ее спутница и, вернувшись на свое место, сказала тем милым нью-йоркским говорком, с нотками гулящей, который он узнал бы даже на небесах:
«Убожество, а не уборная».
Хью Пёрсон, не в силах избавиться от маски приветливой улыбки, тем временем подошел и получил приглашение сесть.
Посетительница за соседним столиком, комично похожая на покойную тетушку Пёрсона Мелиссу, которую мы очень любим, читала «L’Erald Tribune»[21]. Арманда
Нас прервал оглушительный грохот: бесстрастная официантка, достойная беднячка, уронила поднос с лимонадами и пирожками и, присев на корточки, с тем же невозмутимым выражением на лице разделилась на множество свойственных ей мелких и быстрых жестов.
Арманда сообщила Перси, что Джулия проделала весь этот путь из Женевы, чтобы посоветоваться с ней по поводу перевода на русский язык нескольких фраз, с помощью которых Джулия, уезжавшая завтра в Москву, хотела «произвести впечатление» на своих русских друзей. А Перси, присоединившийся к нам, работает на ее отчима.
«
«Слово, которое вы ищете, – сказал наш Пёрсон, – это congère, женский род, я узнал его от своей матери».
«Тогда по-русски это “сугроб”, – сказала Арманда и сухо прибавила: – Только в августе там будет не так уж много снега».
Джулия рассмеялась. Джулия выглядела счастливой и здоровой. Джулия стала даже еще красивее, чем была два года тому назад. Буду ли я теперь видеть ее во снах с этими новыми бровями, с этими новыми длинными волосами? Насколько быстро сны поспевают за модами? Останется ли следующий сон верен ее образу с прической в стиле японской куклы?
«Я закажу что-нибудь для вас», сказала Арманда, не делая, однако, жеста предложения, каким обычно сопровождают эту фразу.
Перси решил, что он выпил бы чашку горячего шоколада. Необыкновенное очарование встречи на людях со старой возлюбленной! Арманде, разумеется, нечего было бояться.
«Там было что-то еще, Арманда, что мы не до конца прояснили, или нет?»
«Ну, мы два часа на это потратили», довольно сварливо заметила Арманда, возможно, не понимая, что ей бояться нечего. Очарование было совершенно иного, чисто интеллектуального или художественного порядка, что так дивно передано в «Трех формах»: светский человек в темно-синем смокинге ужинает на освещенной веранде с тремя декольтированными красавицами, Алисой, Беатой и Виолеттой, впервые увидевшими друг друга. А. – прошлая любовь, Б. – его настоящая любовница, В. – будущая жена.
Теперь он пожалел, что не взял кофе, как Арманда и Джулия: шоколад оказался отвратительным. Вам приносят чашку горячего молока. Вам, кроме того, отдельно подают немного сахару и что-то вроде изящного конверта. Вы надрываете верхний край конверта. Высыпаете содержащуюся в нем бежевую пыль в безжалостно гомогенизированное молоко в вашей чашке. Вы делаете глоток – и поспешно добавляете сахар. Но никакой сахар не может улучшить нейтрального, удручающего, жульнического вкуса.
Арманда, следившая за различными стадиями его изумления и недоверия, улыбнулась и сказала:
«Теперь вы знаете, во что превратился “горячий шоколад” в Швейцарии. Моя мать, – продолжила она, повернувшись к Джулии (которая с разоблачительным sans-gêne[24] Прошедшего Времени, хотя на самом деле она была горда собой из-за своей сдержанности, потянулась ложечкой к чашке Хью и взяла пробу), – попросту расплакалась, когда ей впервые подали это вещество, потому что она с такой нежностью помнила шоколад своего шоколадного детства».
«Порядочная дрянь, – согласилась Джулия, облизывая бледные пухлые губы, – но все же предпочитаю это нашей американской подделке».
«Это потому, что ты самое непатриотичное создание в мире», сказала Арманда.
Очарование Прошедшего Времени заключалось в его скрытности. Зная Джулию, он был совершенно уверен в том, что она не станет рассказывать случайной подруге об их связи – с ним она только разок пригубила среди дюжин жадных глотков. Таким образом в этот драгоценный и хрупкий момент Джулия и он (alias[25] Алиса и рассказчик) заключили пакт о прошлом, нематериальный союз против реальности, представленной многошумным углом улицы, с его проносящимися со свистом автомобилями, деревьями и незнакомцами. Место Б. в этом трио занимал Болтливый Витт, в то время как главной незнакомкой – что служило источником еще одного волнения – была его возлюбленная завтрашнего дня Арманда, и Арманда так же мало знала о будущем (известном автору, конечно, в мельчайших подробностях), как и о прошлом, вкус которого Хью сейчас вновь испытал, пробуя молоко с бурой пылью. Хью, сентиментальный простак, и почему-то не очень
Наконец они встали. Арманда напомнила ему о завтрашней экскурсии. Джулия пожала ему руку и попросила помолиться за нее в тот момент, когда она скажет этому очень пылкому, очень известному поэту je t’aime по-русски – слова, которые по-английски звучат как (гортанно произносит фразу) «yellow-blue tibia» (еллоу-блю тибия)[26]. Они расстались. Девушки сели в маленький элегантный автомобиль Джулии. Хью Пёрсон направился в сторону своего отеля, но резко остановился, выругавшись, и вернулся за свертком.
14
Утро пятницы. Быстрый глоток кока-колы. Отрыжка. Поспешное бритье. Он надел свои обычные вещи, накинув для красоты свитер с высоким воротом. Последнее интервью с зеркалом. Он выдернул черный волосок из красной ноздри.
Первое разочарование этого дня ожидало его ровно в семь часов на месте свидания (почтовая площадь), где он обнаружил, что ее сопровождают три молодых атлета, Джек, Джейк и Жак, чьи медные лица ухмылялись вокруг нее на одной из последних фотографий просмотренного им четвертого альбома. Заметив, как угрюмо задвигался его кадык, она весело предположила, что, возможно, он передумает присоединяться к ним, «потому что мы хотим дойти до единственной канатки, которая работает летом, а это довольно нелегкий подъем, если вы к такому не привыкли». Белозубый Жак, приобняв дерзкую девицу, доверительно заметил, что мосье следует надеть ботинки покрепче, однако Хью возразил, что в Штатах отправляются в горы в любой старой паре обуви, даже в мокасинах.
«Мы надеялись, – сказала Арманда, – что сможем убедить вас обучиться горным лыжам: мы держим все снаряжение там, наверху, у парня, который заведует станцией; он непременно подберет что-нибудь для вас. Возьмете пять уроков и начнете выписывать скоростные повороты. Что скажете, Перси? А еще, я думаю, вам понадобится теплая куртка – здесь, на шестистах метрах, может быть, и лето, но там, на трех тысячах, вы окажетесь в Арктике».
«Малышка права», с притворным восхищением сказал Жак, похлопывая ее по плечу.
«Неспешная прогулка минут на сорок, – сказал один из близнецов. – Отличная разминка перед лыжной трассой».
Вскоре выяснилось, что Хью не сможет угнаться за ними и достичь отметки в тысячу двести метров, чтобы сесть в кабину канатной дороги, находящейся севернее Витта. Обещанная «прогулка» оказалась кошмарным испытанием, хуже всего того, что бывало с ним на школьных пикниках в Вермонте или Нью-Гемпшире. Путь, изрезанный старыми колеями, камнями и корнями, состоял из очень крутых подъемов и очень скользких спусков, за которыми шли новые головокружительные подъемы по склону следующей горы. Он очень старался не отстать, взмокший, несчастный Хью, от узла светло-русых волос Арманды, в то время как она легко поспевала за быстрым Жаком. Близнецы-англичане составляли арьергард. Быть может, если бы они взяли менее спортивный темп, Хью совершил бы это простое восхождение, но его бессердечные и беспечные спутники безжалостно продвигались вперед, практически взмывая на кручи и с задором проскальзывая вниз по спускам, которые Хью одолевал с распростертыми руками, в позе просителя. Он отказался от предложенной ему палки, но в конце концов, после двадцати минут пытки, взмолился о короткой передышке. Он еще больше пал духом оттого, что не Арманда, а Джек и Джейк остались с ним, пока он сидел на камне, опустив голову и тяжело дыша, с жемчужиной пота, повисшей на кончике его острого носа. Близнецы были неразговорчивы и теперь только обменивались в молчании взглядами, пока стояли, подбоченясь, немного выше него на тропе. Он почувствовал, что их сострадание иссякает, и призвал братьев продолжить путь, пообещав скоро за ними последовать. Когда они ушли, он немного подождал, после чего заковылял обратно. На прогалине между двух лесистых участков он сделал еще один привал, на этот раз на скальном отроге, где перед лишенной глазков, но восторженной скамейкой открывался восхитительный вид. Сидя там и куря сигарету, он заметил очень высоко над собой фигурки своих спутников, голубую, серую, розовую, красную, махавших ему со скалы. Он помахал в ответ и продолжил свое мрачное отступление.
Но Хью Пёрсон отказался признать поражение. Крепко обутый, оснащенный альпенштоком, жующий резинку, он наутро снова присоединился к ним. Он уговорил их позволить ему идти в собственном темпе и нигде его не ждать, и наверняка добрался бы до канатной дороги, кабы не сбился с пути и не забрел в заросли ежевики в конце лесовозной дороги. Следующая попытка через день или два оказалась более успешной. Он почти дошел до верхней границы леса, но там погода изменилась, Хью окутал сырой туман, и он два часа провел в вонючем хлеву, дрожа в одиночестве и дожидаясь, когда из-за клубящейся мглы снова выглянет солнце.
В другой раз он вызвался нести пару новых лыж, только что купленных Армандой, – жутковатого вида рептильно-зеленые штуковины из металла и стекловолокна. Их сложные крепления казались близкими родственниками ортопедических приспособлений, с помощью которых передвигаются калеки. Ему позволили закинуть себе на плечо эти драгоценные лыжи, которые сначала казались сверхъестественно легкими, но вскоре отяжелели, как малахитовые глыбы, под которыми он, шатаясь, брел за Армандой, будто клоун, помогающий менять реквизит на цирковой арене. Это бремя с него сняли, как только он присел отдохнуть. Взамен ему предложили бумажный пакет (четыре небольших апельсина), но он оттолкнул его, не глядя.
Наш Пёрсон был упрям и чудовищно влюблен. Что-то сказочное, казалось, пропитывало своей варварской притворной любезностью все попытки взобраться на зубцы ее Дракона. На следующей неделе ему это удалось, после чего он был сочтен меньшей обузой.
15
Сидя на солнечной террасе «Café du Glacier»[27], пониже «Горного приюта Дракониты», потягивая ром и не без самодовольства созерцая лыжные склоны (что за волшебный вид после всей этой жижи и свалявшихся трав!), он пребывал в приятном возбуждении, вызванном смесью крепкого спиртного с альпийским воздухом. Глядя на глазурь верхних трасс, синие следы подъемов «елочкой» внизу, многоцветные фигурки, очерченные кистью случая на сияющей белизне, словно рукой фламандского мастера, Хью сказал себе, что из этого могла бы выйти восхитительная книжная жакетка для «Кристи и других девчонок» – автобиографии великого лыжника (полностью переписанной и дополненной множеством редакторских рук), типоскрипт которой он недавно правил, подвергая сомнению, как он теперь вспомнил, написание таких терминов, как
Ему никогда не удавалось различить своими ослепленными и слезящимися глазами силуэт Арманды среди других лыжников. Однажды, впрочем, он был уверен, что поймал ее, парящую и мелькающую, в красной куртке, с непокрытой головой, необыкновенно грациозную, там, там, а теперь там, прыжком одолевающую бугор, головокружительно скользящую вниз все ближе и ближе, входящую в поворот – и внезапно становящуюся незнакомкой в защитных очках.
Чуть погодя она появилась с другой стороны террасы, в блестящем зеленом нейлоне, с лыжами в руках, но все еще в своих чудовищных ботинках. Он провел довольно времени в швейцарских магазинах за изучением лыжной экипировки, чтобы узнать, что обувную кожу заменил пластик, а шнурки – жесткие зажимы.
«Ты выглядишь как первая девушка на Луне», сказал он, указывая на ее ботинки, и если бы они не были такими тесными, она бы пошевелила внутри пальцами ног, как делают женщины, когда их туфли обсуждают в лестных выражениях (гримаска на лице перенимается улыбающимися пальчиками).
«Слушайте, – сказала она, оглядывая свои “Секси-Мондштейны” (их невероятное торговое название), – я оставлю лыжи здесь, переобуюсь и вернусь в Витт с вами à deux. Я поссорилась с Жаком, и он ушел со своими дорогими дружками. Все кончено, слава Богу».
Сидя с ним лицом к лицу в гондоле небесной дороги, она изложила сравнительно пристойную версию того, что ей предстояло рассказать ему чуть позже в отвратительно ярких деталях. Жак потребовал ее присутствия на онанистических сессиях, которые он проводил с близнецами Блейками в их шале. Однажды он уже заставил Джека показать ей свой инструмент, но она топнула ногой и призвала обоих вести себя прилично. Теперь Жак предъявил ей ультиматум – либо она присоединяется к ним в их мерзких забавах, либо они больше не любовники. Она готова быть ультрасовременной, как социально, так и сексуально, но это было оскорбительно, вульгарно и старо, как Греция.
Гондола вечно продолжала бы скользить в синей дымке, достаточно райской, если бы крепкий малый не задержал ее прежде, чем она повернула, чтобы вернуться в небо навсегда. Они вышли. На станции, где машинерия выполняла свою скромную и бесконечную работу, была весна. Арманда с чопорным «прошу извинить» на мгновение отлучилась. Снаружи среди одуванчиков паслись коровы, а из buvette[29] напротив доносилась радиомузыка.
Поделиться книгой: