Ротмистр Гордеев-2

Чудовище разворачивается, распахнув устрашающую пасть в сторону бегущего не него с обнажённой шашкой казака. Бойцу удаётся увернуться от удара палицей, казак рубит наотмашь. Заговоренная на демонов, видимо, сталь отсекает демону пару пальцев с кривыми острыми когтями. Хлещет синяя дымящаяся кровь.

На этом везение казака иссякает. Щёлкают гигантские челюсти, и верхняя половина бойца исчезает в гигантской пасти чудовища. Меня чудом не тошнит, да и тролль сереет зеленоватым лицом.

— Что за?..

— Это они-хитокути, — Маннергейм зло сплёвывает, — Живоглот, по-нашему. Говорят, создание буддистского ада.

— Приходилось сталкиваться, господин подполковник?

— Государь рассказывал. Он цесаревичем путешествовал в Японию, случилось лицезреть там это страшилище.

— Вы близко знакомы с императором?

— Я же кавалергард, приходилось во время дежурств во дворце пересекаться. Хотя с матушкой его знаком гораздо ближе.

Чёрт! Не до светских разговоров.

Живоглот прёт прямо на нас, и мой амулет печёт грудь, как борщ, только что снятый с плиты.

Выхватываю наган, снаряженный серебряными заговоренными пулями. Бац-бац! Одна из пуль попадает демону в глаз. Он с криком боли, хватается за своё ужасающее лицо. И кидает в нас с бароном свою палицу, словно городошную битку.

Еле успеваем пригнуться, чудовищное оружие со свистом, вращаясь, пролетает над нашими головами.

А демон совсем рядом. Из разинутой на нас с Маннергеймом пасти (она таких размеров, что кажется, может поглотить сразу обоих) вырывается зловонное дыхание — сквозь разверстую глотку, кажется, можно увидеть сам Ад…

Рев монстра закладывает уши.

Раз серебряные пули для него всё равно, что слону дробина, нужна «артиллерия» большого калибра.

Нашариваю в подсумке гранату, начинённую заговоренным серебром, дёргаю кольцо и закидываю её прямо в широкую глотку.

Раз, два, три… Они-хитокути разносит на части. Нас с Карлом Густавом забрасывает склизкими вонючими ошмётками и обдаёт потоками синей крови.

— Живы и, слава Богу, — Тролль крестится на лютеранский манер.

Осматриваемся в багровых отсветах догорающих домов.

Бой стихает. Деревня завалена телами мёртвых и раненых японцев. Наши потери — пять двухсотых, из них трое приходится на долю живоглота. Ох и попортил же он нам крови…

Масса пленных, растерянных и полуголых японских солдат и офицеров. Заставляем их под конвоем собирать по деревне и сносить в кучу вражеское оружие и боеприпасы.

На площади выросла большая куча — «арисаки», несколько станковых «гочкисов» на лафетах (я с завистью смотрел на эти вдвое более лёгкие, чем наши «максимки» французские пулемёты, хотя всё же недостаточно лёгкие, чтобы использовать их как ручное оружие, и их второй плюс — воздушное охлаждение — однозначно затрофеим), офицерские «смит-и-весоны», абсолютный аналог одноимённому русскому револьверу (однозначно трофеим, вооружу своих унтеров и пулемётчиков), штыки и офицерские сабли.

И пленные… Из почти трёх тысяч личного состава 21-й пехотного полка уцелела едва половина, большая часть из них — раненые в том числе, и тяжело.

— Кузьма! — оглядываюсь в поисках ординарца.

— Здесь, вашбродь! — Скоробут, как обычно в нескольких шагах от меня.

— Найди кого-нибудь из уцелевших старших офицеров, кто понимает по нашему.

Кузьма растворяется в темноте. И вскоре возвращается, подталкивая в спину раненого в руку японца средних лет в офицерских штанах и исподней рубахе.

— Штабс-ротмистр Гордеев, — представляюсь, — с кем имею честь?

— Тайи Мицуи Такатоси, командир второго батальона, — говорит по-русски с сильным акцентом.

Тайи на наши дрожжи — это штабс-капитан или штабс-ротмистр.

— Ваше коварное нападение противоречит всем законам войны, — горячится японец.

— Хотите об этом подискутировать? Победителя не судят. Такатоси-сан, я не чудовище, как вам может показаться. Организуйте оказание вашим раненым первой помощи. Соорудите носилки для тяжелораненых. У вас час, после чего я требую, чтобы вы покинули Сюянь.

— Куда же мы пойдём среди ночи?

— В любом направлении — все дороги для вас открыты.

Тайи злобно зыркает на меня своими узкими глазами. Но выбора у него нет. Отправляется исполнять.

А теперь самое интересное: надо решать, что делать с трофеями. Их так много, что все не утащить, а жаль. Приходится выбирать самое ценное.

— Кузьма, унтера Бубнова и Жалдырина ко мне!

— Бу сде, вашбродь! — Домовой козыряет и снова растворяется в темноте.

А я пока поворачиваюсь к Маннергейму. Тролль задумчиво курит, глядя на суету японцев, перевязывающих своих раненых и мастерящих носилки из подручных материалов под руководством Такатоси.

— Отпустите японцев? — спрашивает он с недоумением.

Пожимаю плечами.

— А куда нам девать полторы тысячи человек, большая половина из которых ранена? Предлагаете расстрелять? Это несложно: выстроить тут на улице и вдарить пулемётами…

Тролль смотрит на меня изумлённо и с возмущением.

— Господин штабс-ротмистр…

Ну вот, ещё немного, и он вызовет меня на дуэль. Понимаю, что перегнул палку.

— Вот и я, господин полковник, на такое всё-таки не способен. Одно дело использовать ночь и фактор неожиданности, и совсем другое — цинично расправиться с безоружными. Это уж совсем не по-людски, что ли. Так что пусть идут и молятся своим японским богам, что уцелели.

Барону ответ приходится по душе.

— Я рад, что не ошибся в вас, Николай Михалыч, — Маннергейм пожимает мне руку.

А вот и Бубнов с Жалдыриным. Они-то мне и нужны.

Водоплавающему начальнику моей пулемётной команды ставлю задачу как следует затрофеить «гочкисы»: размонтировать с лафетов пулемёты, забрать с собой все патроны для них и ЗИПовские комплекты.

Бубнову приказываю отобрать сотню «арсиак» с хорошим запасом патронов и все «смит-и-весоны». А остальные винтовки сжечь. Найти керосин и запалить жарким огнём всю эту кучу оружия.

— Что придумали сделать с трофейным оружием? — интересуется шведско-финский троль.

— В самое ближайшее время использовать против врага.

— Хотите устроить рейд ещё на какое-нибудь расположение японцев?

— Не успеем — до рассвета всего пара часов. Чтобы вы сделали, барон, если бы на соседний с вами полк ночью напали?

— Выдвинулся бы на помощь.

— Думаю, японцы поступят так же. Ближайшие части у «джапов» вот здесь, — показываю Маннергейму карты с отметками, — Гунцзиво и Танчун.

— Двадцать две версты до одного пункта и двадцать девять до другого. И там и там — пехотные части. Как раз к рассвету прибудут проверить, что за ночной переполох. Встретим с огоньком.

После сегодняшнего разгрома барон на подъёме. Думает, что нам теперь вся японская армия по плечу.

Сразу после окончания ночного боя в Сюани я отправил по обеим дорогам вёрст на пять по каждой тройки разведчиков. Их задача — обнаружить подход к японцам подкреплений и вовремя предупредить, откуда именно ждать супостата.

Собственно, я уверен, что первыми сюда доберутся японцы из Гунцзиво. Вряд ли двинут весь полк, скорее всего, отправят два батальона. Для нашего небольшого отряда многовато будет, но, коль взялся за гуж…

Не знаю, где старший унтер раздобыл керосин, но гора японских винтовок бойко запылала в ночи, осветив даже самые тайные закоулки центральной площади деревни.

Пока они горят, в душе всё просто переворачивается. Эх, как же хреново, что приходится уничтожать такую кучу добра!

Снова подзываю Бубнова.

— Савельич, надо заминировать подходы к деревне со стороны Гунцзиво. Метрах в трёхстах от околицы. Бери Ипполитова, и кого сочтёшь нужным.

Унтер козыряет и испаряется исполнять поставленную задачу. Его сменяет Жалдырин.

— Вашбродь, — мореман весело щерится, — ваше приказание выполнено, пулемёты затрофеены.

— Отберёте с Семёном для них и для себя вторые номера из бойцов.

— А наших куда?

— А ваши вторые станут первыми номерами для «гочкисов». Разместите их вот здесь, здесь и здесь — показываю Жалдырину на карте примерные точки по обе стороны от дороги на Гунцзиво.

— По кому стрелять собираемся, господин штабс-ротмистр?

— По японцам. Жду пару батальонов из Гунцзиво. Должны же были они слышать наш ночной бой. Обязательно отправят разузнать, как и что. Тут мы их прихватим.

— Любопытная эволюция намечается, вашбродь.

— Что?

— В смысле, маневр. Это по морской привычке так назвал.

— Сигнал на открытие огня — взрыв на дороге. Уяснил?

— Так точно. Разрешите выполнять?

— Дуй.

Маннергейм бросает взгляд на карманные часы.

— Время, отведённое японцам, вышло.

— Благодарю, что напомнили, Карл Густавыч. Кузьма!

Скоробут тут, как тут.

— Здесь, вашбродь!

— Найди главного над пленными. Этого… Такатоси.

Домовой козыряет и растворяется в темноте. Через пару минут возвращается, подталкивая прикладом винтовки Такатоси.

— Вы готовы выдвигаться, Такатоси-сан?

— Да, господин Гордеев, кивает японец.

— Выдвигайтесь колонной в направлении Танчуна. Чем быстрее вы это сделаете, тем вам же будет лучше. — Поворачиваюсь к Скоробуту, — Уведи его.

Через пять минут колонна японцев под командованием Такатоси с ранеными и деморализованными ночным разгромом бойцами скрывается в ночной мгле в направлении Танчуна.

Надеюсь, с их стороны проблем у меня не будет.

Ещё через десяток минут Бубнов докладывает, что фугасы на дороге из Гунцзиво заложены и будут взорваны по первой команде.

Ипполитов и один из разведчиков, посланных на дорогу Гунцзиво, подходят почти одновременно.

Выслушиваю их доклад.

Пулемёты расставлены по моему указанию. На дороге замечены приближающиеся японцы. Три батальона, винтовки на плечах, но штыки уже примкнуты — стало быть, готовы сходу вступить в бой.

Отправляю посыльного к разведчикам, ушедшим на дорогу в Танчун — пора им вернуться. Занимаем позиции в темноте по обе стороны от дороги. Все бойцы в дополнение к собственным карабинам вооружены японскими винтовками с большим количеством боеприпасов к ним. Пусть японское оружие послужит против своих хозяев.

Скоро снова в бой…

Сперва слышится отдалённый лёгкий гул, переходящий в приближающийся мерный топот множества бегущих ног. Это они, три батальона, посланные из Гунцзиво на подмогу.

Голова колонны показывается из-за поворота. Японцы бегут побатальонно трусцой, винтовки уже в руках, штыки примкнуты. До околицы им метров пятьдесят.