Ротмистр Гордеев-2

— Возвращаемся. Дальнейшие поиски отнимут слишком много времени, а с ним у нас просто швах.

Пояснять, что такое «швах» не приходится — постепенно и сам тролль начинает перенимать кое-что из моего лексикона.

Движемся по собственным следам обратно. Выходит быстрее, чем в первый раз проделали мы тот же самый путь в погоне за ускользнувшим не то тигром, не то поляком-шпионом. Солнце уже довольно высоко, воздух прогрелся, и даже здесь, под кронами деревьев основательно припекает. Птицы смолкли, лишь перестук дятлов то тут, то там несколько оживляет тишину. Неожиданно Фёдор делает знак остановиться. Замираем, всматриваясь и вслушиваясь в окружающее. Невозмутимую тишину нарушило еле слышное за расстоянием хрюкание.

— Кабаны. Должно быть, целое стадо.

В голосе младшего Лукашина прямо сквозит желание свежего мясца. Прекрасно его понимаю, сухомятка всем уже порядком надоела: каша с вяленой рыбой, да каша с вяленым мясом, вот и всё наше пищевое разнообразие в рейде. Да ещё каменного состояния сухари — мечта стоматолога.

— Что, господин барон, скрадём кабанчика? — предлагаю я.

— А если враг заслышит нашу пальбу? — осторожничает Маннергейм, но по его виду чувствуется6 тоже не прочь разнообразить рацион.

— Ограничимся парой выстрелов. Да и мы далековато от японских расположений, чтобы выстрел-другой мог быть ими услышан, — излагаю соображения я.

Барон кивает:

— Тогда никаких возражений.

Стадо кабанов расположилось на прогалине у небольшого дубняка: пара матёрых секачей, пяток кабанчиков-подростков с уже наметившимися клыками, штук семь молодых игривых свинок, четыре матёрые самки и с полтора десятка весёлых полосатых поросят, суетящихся меж более взрослых особей.

Ветер тянул на нас, а потому кабанье стадо чувствовало себя вольготно — наши запахи до них просто не долетали. Стадо полагало себя в полной безопасности. Многие звери развалились на охапках ветвей и смятой травы. Вокруг них прыгали и перелетали сороки, склёвывая обильных кровососов-насекомых, привлечённых кабаньей кровью.

Карабины мы с бароном подняли одновременно. Я прицелился в подсвинка, чесавшего спину об обломанный сук одного из деревьев. Барон выстрелил первым, я почти без промедления нажал на спуск. Жертвой Маннергейма стала молодая свинка. И моя пуля прилетела, куда надо.

В первое мгновение после наших выстрелов, на тайгу обрушилась звенящая тишина. И почти сразу звери с треском бросились вверх по косогору, унося ноги поглубже в дубняк. Следом за ними с возмущённым стрёкотом снялись с места и сороки.

Когда мы подошли к нашим лежащим жертвам, оба зверя были уже мертвы. Только поблёскивали остекленевшие глаза, пялящиеся в голубое небо.

— Ваши благородия, надо бы поспешить с потрошением, а то застынут туши, будет не повернуть их, — Скоробут торопился дать дельный совет.

Впятером мы принялись за дело. Желудки нашей добычи были набиты полупереваренными желудями и свежими ветвями каких-то кустарников. На запах свежей крови тут же налетела масса мух, так что пришлось отплёвываться, от лезущих в глаза и рот наглых насекомых. Сообразительный Кузьма вооружился веткой и принялся разгонять эти мушиные орды.

Как ни старались, а в крови мы всё же изрядно выгвоздались. Сняли с добычи шкуры и в них завернули лучшие куски — мякоть, окорока и печень. Остальное пришлось оставить. Даже впятером нам это было не унести.

В лагере бойцы встретили неожиданный приварок к надоевшей сухомятке с энтузиазмом. Часть мяса пошла в варившуюся кашу, а печень и часть мякоти запекли кусками на прутьях над углями. Если бы не война, могло создаться полное ощущение, выехавшего на корпоративный пикник крепко спаянного мужского коллектива.

А потом пришлось собирать мозги в кучу и писать в кратких, но ёмких выражениях историю с вскрывшимся предательством Вержбицкого, его «смерти» и последующего исчезновения. (Я бы исписал тетрадь мелким почерком, но почтовый голубь такое послание просто не поднимет в воздух, так что пришлось изощряться в краткости и убористости).

Последний голубь взмывает в воздух, я провожаю его взглядом. Но, что это? Наперерез нашему посланцу из-за дальних деревьев устремляется тэнгу.

Чёрт, неужели японцы так близко от нашего тайного убежища? Это первая плохая новость. И вторая… Тэнгу настигает нашего голубя. Птица мечется, пытаясь избежать поимки.

Вскидываю карабин — была, не была: не знаю, что хуже, перехват нашего послания командованию или обнаружения себя противником? Задерживаю дыхание, жму на спуск, передёргиваю затвор, целюсь, стреляю.

Тэнгу, не успевает дотянуться до моего голубка, кубарем валится с небес в сторону нашей многогрешной земли. Кажется, от него во время попадания даже перья в разные стороны полетели, но думаю, это иллюзия — разглядеть такие мелкие подробности на таком расстоянии без хорошей оптики невозможно. Голубь благополучно скрылся из глаз, но и тэнгу сумел выправиться над самыми деревьями и превратить падение в хромающий и кособокий, но всё же горизонтальный полёт.

— Отряд! Тревога! В ружьё! — командую я.

Я сам только что раскрыл противнику наше местоположение, так что теперь надо удирать, путая следы, если хотим уцелеть.

Интерлюдия 1

Иттохэй (рядовой первого разряда) 14 полка армии Микадо Масаро Морита стоял на посту у провиантского склада, когда со стороны леса показался странный человек. Незнакомец был гол и грязен, явный гайдзин — сквозь грязь у неизвестного проступала белоснежная кожа. С первого взгляда Морита решил было, что человек — в крови, но это закатное солнце так прихотливо окрасило его тело своими лучами. Часовой действовал строго по уставу. Сорвал с плеча арисаку с примкнутым штыком и рявкнул срывающимся от страха голосом.

— Tai tte, dare ga rai tei ru to! (Стой, кто идёт!)

Штык смотрел точно в направлении приближающегося голого гайдзина. И дрожал мелкой дрожью. Гайдзин с каждым шагом был ближе.

— Тai tte, shi ha utsu deshou!!! (Стой, стрелять буду!!!)

Морита передёрнул затвор, досылая патрон в ствол. Гайдзин был уже в шаге от часового — штык упёрся в его грязную голую грудь.

— Chouhou bu no Ishikawa taisa ga hitsuyou desu. (Мне нужен полковник Исикава из разведки.) — Гайдзин тщательно выговаривал японские слова, явно, некогда крепко им заученные наизусть.

Морита чуть отодвинул штык от груди незнакомца, поднёс к губам висевший на шее свисток и резко дунул три раза.

Спустя несколько часов у штабной палатки в расположении 14 полка японской императорской армии остановились двое всадников: полковник генерального штаба Исикава и британский военный агент при японской армии майор Флетчер. Они спешились, оставили коней у коновязи и вошли в палатку.

Зрелище им предстало фантасмагорическое. Отмытый от грязи гайдзин, завёрнутый в одеяло на манер римского патриция с аппетитом поглощал содержимое армейского котелка, которым его любезно угощал один из старших офицеров полка.

— Здравствуйте, Станислав-сан, — на чистом русском языке приветствовал гайдзина Исикава. — Рад видеть вас живым и здоровым.

Вержбицкий, а это был он поднялся навстречу японцу и англичанину.

— Я тоже рад быть живым и здоровым. Если бы не ваша волшебная пилюля, подселившая ко мне в критический момент демона-оборотня, я бы сейчас болтался на каком-нибудь суку, вздёрнутый лично штабс-ротмистром Гордеевым.

— Ну и что вы скажете об этом русском офицере? — поинтересовался Флетчер.

— Это очень опасный человек господа. Последнее время он проявил себя, как дерзкий диверсант, полный необычных, но действенных придумок. Я писал в донесениях о «тачанках», маскировочных накидках и других его идеях. Они оказались действенными — разгром 17 полка осуществлён отрядом Гордеева, который насчитывает чуть более полусотни человек.

Флэтчер и Исикава встревоженно переглянулись.

— Это, действительно, опасный человек. Он всегда был таким?

— Нет. Очень изменился после ранения несколько месяцев назад.

Глава 4

Бегство от противника — почти всегда слабая позиция, признак проигранного сражения, особенно, когда солдат охватила паника.

А вот убегать с целью сманеврировать и нанести новый удар в неожиданном месте — совсем другое дело.

Помнится, в училище пичкали всякими байками из жизни великих полководцев. Про Нельсона одноглазого рассказывали, что когда ему доложили, мол, на горизонте превосходящие силы противника, он приставил подзорную трубу к выбитому глазу и заявил, что ни видит никакого превосходства.

Но к нашей ситуации больше подходит история про Александра Васильевича, свет Суворова. В одном из боёв противник был силён и крепко вдарил по суворовским богатырям. Те не выдержали и давай отрицательно наступать в сторону собственных тылов. А Суворов вместе со своими солдатушками бежит, да прикрикивает — «Веселей, братцы, веселей! Заманивай!».

Солдаты понять ничего не могут, что же их командир творит. А Суворов, знай себе, — «Заманивай!».

Добежал до какого то одному ему ведомого рубежа, когда решил, что преследующий их враг несколько выдохся бежать за ними взапуски, развернулся, махнул шпагой:

— В атаку, орлы! Бей басурмана!

И побежал со своей шпагой на врага.

Богатыри переглянулись, почесали репы — непорядок, командир один в атаку пошёл. Развернулись и вдарили штыками.

Я вот не раз думал, а, может, Александр Васильевич, и сам из наших будет? В смысле, из попаданцев? Сами посудите, показуху армейскую терпеть не мог, к солдатам по-человечески относился, не то, что большинство офицеров в его время — чуть что — кулаком в морду или под розги за малейшую провинность. Кашу из солдатского котла ел, сам со своими чудо-богатырями и в марш-броски, и в бой бок о бок ходил. На авось не полагался, а занимался тактическим тренингом.

Мы бежим, или правильнее сказать, тактически перемещаемся, чтобы оставить преследующего нас врага позади и снова вырваться на оперативный простор японских тылов.

Ну, как бежим? С конями и тачанками по предгорьям, заросшим густым лесом не сильно побегаешь. Но стараемся выжимать максимум и придерживать хороший темп.

Преследователю тоже не позавидуешь.

За нами гонятся два пехотных батальона из 5-й бригады Ямагучи. Навскидку человек пятьсот, может, больше.

Лобовой дневной бой с превосходящими силами в условиях ограниченного маневра для нашего мобильного отряда нам не выиграть, даже при наличии пулемётов, боезапас которых уже изрядно поредел, а пополнять его негде — японские патроны для наших «максимов» не годятся.

Поэтому вредим по мелкому — оставляем ловушки: волчьи ямы на тропах, несколько растяжек с гранатами, запас которых тоже недостаточен. Нескольких лучших стрелков я отрядил в отрядные «кукушки» — забирается такой снайпер в своей «лохматке» на дерево и садит по противнику, который не ожидал боевых действий на разных плоскостях.

Спасибо за идею Маннергейму — глядя на тролля, вспомнил о придумке его аналога из нашего мира времён «Зимней» войны. В моём мире она сработала против Красной армии, а здесь — на пользу России.

И пусть сами финны говорили, что мол — это всё сказки, не было никаких «кукушек», причём в товарных количествах, я предпочитал верить рассказам фронтовиков.

Времени на отдых почти не остаётся — мы петляем и тратим время на устройство ловушек, а противник преследует нас, более или менее, по прямой. Зато мы движемся и днём, и ночью, а японцы по ночам не воюют.

— Николай Михалыч, мы так и будем, подобно лисе убегать от охотника? — Карл Густавович присаживается на поваленный ствол кедра во время короткого привала-передышки.

Я ждал этого вопроса и уже подготовился.

— Мы не просто убегаем, Карл Густавович. Смотрите. — Я достал карту и обвёл наше примерное местоположение на этот день — юго-западные отроги Цяньшаня. — А вот здесь, по данным нашей собственной разведки, — я крестиком пометил селение Сюянь, — квартирует 21-й пехотный полк 5-й дивизии японцев.

— Предлагаете атаковать их? — Тролль задумчиво подёргал усы. — Попахивает безумием. Нас всего шесть десятков, даже при четырёх пулемётах.

— Возможно, это было бы самоубийством, учини мы такой манёвр среди белого дня. Но ночью…

Глаза Маннергейма зажглись блеском азарта. Он хлопнул меня по плечу, чуть не свалив с кедрового ствола на землю.

— С вами не соскучишься господин штабс-ротмистр. Что, ж, приступим к планированию операции?

Мы склоняемся над картой. Как говорится, дна голова хорошо — две лучше.

Скинуть преследователей с нашего следа так и не удалось, но получилось значительно оторваться от них, что стоило нам двух бессонных ночей и беспрерывного движения.

21-й пехотный полк полностью занял китайскую деревеньку Сюянь. Фанзы пошли под квартиры офицерскому составу, сараи, хлева, и прочие хозяйственные службы приняли сержантский и рядовой состав японцев.

Хозяева? Китайцев японское командование просто отселило подальше — в шалаши и какие-то самодельные халабуды в полях. Тем лучше, мирным жителям ничего не грозит, под наш огонь не попадут.

По границам деревни выставлены часовые, на дорогах, на въезде и выезде — настоящие блокпосты: барьеры из мешков с песком и землёй, шлагбаумы. В полночь караулы сменились.

Что ж у нас есть пара часов до новой смены. Отряд разбит на группы, каждая из которых имеет свой маневр и задачу.

Смотрю на часы — пора.

Дотрагиваюсь до плеча Скоробута, ординарец рядом со мной и исполняет роль транслятора приказов. Он понимает без слов.

Резкий трещащий крик коростеля трижды разносится над ночной деревней. Почти бесшумно щёлкают арбалеты моих бойцов. Оседают без вскриков наземь пронзённые смертельными стрелами японские часовые. Некоторых, впрочем, моим ребятам приходится снимать ножами — часовых у японцев оказалось поболее, чем у нас арбалетов.

С разных концов деревни доносятся ответные крики коростелей. Часовые, в том числе, и на блокпостах, больше не проблема.

Входим в деревню с разных концов. Тачанки занимают свои позиции, выверяют сектора обстрела.

Тем временем на соломенные крыши фанз и прочих строений летят горящие факела, а в окна особо богатых домов — вряд ли командование полка станет на постой а лачугах бедняков — гранаты. Бойцы берут под прицел окна и двери.

Грохочут взрывы. Огонь с треском и рёвом разгорается всё сильнее, охватывая не только крыши, но перескакивая на стены зданий и соседние строения.

Крики, неразбериха и паника царят среди личного состава 21-го полка императорской японской армии. Наверняка, многие японцы спросонья решили, что прямиком оказались в огненном аду.

Нет, ад ещё только начинается.

С криками, в одном исподнем выскакивают японцы из охваченных огнём строений — прямиком под пули моих бойцов: только успевай перезаряжаться.

Пулемёты косят мечущихся и ничего не понимающих солдат и офицеров противника, словно косой смерти. Почти никто не пытается оказать сопротивление. Лишь в отдельных местах вспыхивает редкий одиночный ответный огонь.

— Это не бой, Николай Михалыч, это какая-то бойня, — тролль, хоть и морщится, но метко всаживает пулю за пулей в мечущихся бестолково по улице японцам.

— Война, не спорт, Карл Густавыч, — отвечаю, занимаясь тем же самым.

Маннергейм только хмыкает — не до досужих разговоров. Целься, жми на спусковой крючок, перезаряжай и всё по новой.

Страшный рёв потряс деревню. Взлетел в воздух и разметался по досочкам какой-то сарай, а из-под его обломков попёрло на нас гигантское полуголое человекоподобное демоническое существо с синей кожей и гигантской пастью полной, крупных и острых зубов. В лапах у него устрашающего размера палица, окованная железными шипами.

Взмах, и пара бойцов, кинувшихся ему наперерез, отлетели, словно тряпичные куклы, на десяток метров.