Воля императора. Буря

Я лишь кивнул, однако не заметить не мог:

— Это через год, а пока что точим дерево, получается.

Присутствующие мрачно помолчали.

— Ну что поделать, будут есть из медных котелков, — хмыкнул Говоров.

— Мы всё сделаем, — без тени улыбки, серьёзным тоном произнёс Джугашвили. — Нам было лишь время выиграть. А там мы ещё покажем, кто здесь главный.

Я лишь тяжело вздохнул. Предполагалось, что всё это уже должно быть сделано. И я до конца надеялся, что нам не придётся в срочном порядке организовывать новое производство и хоть как-то обеспечивать нашу армию в спешке. Я внутренне надеялся, что у меня есть хотя бы пара-тройка лет. Но коли нет этого времени, будем выходить из ситуации как придётся. В любом случае, старт положен хороший. И я уверен, что мы не ударим в грязь лицом, даже несмотря на нынешнюю недостаточную состоятельность.

Предприятия лёгкой промышленности, которые оставались на территории России, работали на полную мощность. Обмундирование какое-никакое есть, и производство работает на полную мощность, производя огромное количество одежды ежедневно. С обувью тоже нормально, хотя о кирзовых сапогах тоже пора задуматься. Технологии уже есть, но отчего-то в широкое производство не ушло.

Очень успешно штампуются автоматы Судаева ППС, но и заминка с патронами нужного калибра. Хотя, как доказал Рокоссовский, пули, что встретили немецко-французских бойцов, резко поумерили их пыл. Они явно не ожидали, что у русской армии есть настолько совершенное скорострельное оружие. Даже интересно, о чём сейчас судачат бюргеры и франки, жалуясь на нас? Но об этом мне чуть позже расскажет полковник Фраучи.

Все-таки, почему Говоров или Шапошников не шлют представление на Фраучи? Пора бы начальника ГРУ генерал-майором сделать. Но пусть непосредственные начальники решают, пока лезть не стану.

Ещё была одна хорошая новость. К границе с Польшей уже стягиваются русские танки, и это будет очередной неприятный сюрприз для франко-немецких войск. Правда, опять же, припасов нам не хватает. Многие предприятия, которые эвакуировались из Польши и Прибалтики, как раз производили патроны. А новые ещё не запустились в полную мощность. Для обороны боеприпасов у нас хватит. А вот для контратаки и наступления пока нет. Поэтому стоим, терпим, крепимся. По мнению генералов, русской армии нужно научиться наступать, но для этого у нас нет ресурсов. А значит, учимся тому, что можем себе позволить — учимся обороняться. К тому же нужно беречь людей любой ценой. А бросать их в самоубийственные атаки не наш метод.

У немцев и французов имеется какой-никакой боевой опыт. И это их преимущество. Мы ведь не участвовали в Первой мировой войне и 30 с лишним лет были в практически мирном состоянии. Какие-то столкновения были, но… не сказать бы, что у российских солдат обширный боевой опыт.

Дальше выступал Столетов. Он напирал на то, что нужно срочно выводить корабли. Если сухопутные войска уходят из Прибалтики, то и корабли лучше убирать. Без прикрытия со стороны суши они могут казаться лёгкой мишенью. Отводим флот в Свеаборг, в Кронштадт и в Гельсингфорс. Пока сухопутная армия не готова воевать, флот-то принять бой готов, но смысла в этом нет. Один в поле не воин, и без поддержки с суши будет много потерь. Поэтому миноносцы пока занимаются минированием подступов. Дело это не самое приятное. Потом самим же будет много работы с разминированием. Но и выхода другого нету.

Тут я припомнил кое-что. Главное, чтобы моряки на боевых кораблях не предавались безделью, как это случилось в моей истории. Надо им ещё каких-то дел придумать, чтобы работали и не слушали всяких пропагандистов. Только помнится, во время революции военный морской флот был самой главной силой революционеров. Вот и пусть Мезинцев в паре со Столетовым усилит работу нашей контрразведки среди наших моряков. А если и проникнет какая-то гадина, рубить её нещадно, а солдатам врубать свежезаписанную песню «Вставай страна огромная». Пускай проникаются.

Шапошников усиленно готовит резервную армию, составляет план наступления, а также планы подготовки личного состава, и его темпы только радуют. По крайней мере, на этом фронте краснеть не приходится. Но у Шапошникова нет такой спешки и суеты.

Фраучи вместе с группой Судоплатова активно занимался разведкой на территории врага. Главную задачу, которую я поставил, выяснить, что за маги устроили переполох с тучей, по возможности устранить их. А ещё разведать, есть ли у вражеской стороны ещё какие-то неприятные сюрпризы? По возможности, если удастся, попробовать перевербовать этих самых магов и спецов. Нам такие точно не помешают. Либо похитить их для изучения. Но опять же, в случае если захватить их не удастся, тогда только устранять. У врага не должно быть такого оружия.

Наконец дошла очередь до Пылаева. Германию и Францию охватила истерия. Весь народ одним фронтом поднялся, требуя крови. Пресса злопыхала, выдумывая всё более безумные сюжеты о жутких пытках, похищенных с территории Франции граждан, о концлагерях на северной территории России, выстроенных для этнических немцев. Ну да, у кого что болит, тот о том и говорит. Мерзость полнейшая! Народ, распаляемый этими животрепещущими историями, стремился поскорее записаться в добровольцы, лишь бы стереть с лица земли великую Российскую империю. Ага, перебьются!

И про Эйфелеву башню не забыли. Следствие по делу зашло в тупик. Признавать виновными англичан Франция не желает, а на нас у них доказательств нет. Возможно, скоро нас объявят виновниками безо всяких доказательств. Хм…

Основным аргументом, почему ранее враждующие Германия и Франции вдруг резко объединились и решили совершить такой шаг — это упреждающий удар. Мол, Российская империя с самого начала французской-немецкой войны начала наращивать армию, чтобы потом вторгнуться в ослабленное государство и захватить их одной волной. Мол, русский император решил захватить Францию и Германию за одну ночь. Даже демонстрировали планы якобы за моей личной подписью и печатью. А предусмотрительные немцы, оберегающие свой народ, и французы — опередили Российскую империю на считанные дни, и первые вторглись на нашу территорию. Политики заявляли, что главная цель этого удара — не допустить боевые действия на территории Европы, а перенести их на территорию предполагаемого агрессора, чтобы европейские граждане не пострадали и остались живы. А главным лозунгом было, что перед угрозой российских варваров цивилизованная Европа обязана объединиться и дать мощный отпор. Хотя почему отпор, если они на нас напали — мне до сих пор непонятно. Но это уже не так важно. Будто они начитались Виктора Суворова, который писал в своих книжках, что Гитлер правильно напал на Россию, ведь Сталин сам готовил вероломное нападение на Германию. И живописал это в таких красках, что даже некоторые русские свято верили его словам! Мразь, конечно, конченная, но что поделать. Его ведь даже не расстреляли.

Опять же, несмотря на то что мы отступали, мы смогли попить крови у нападающей стороны. И это тоже ставили нам в пику, мол, слишком уж хорошо мы подготовлены для защищающейся страны. Потери наступления были довольно высокими, что подтверждало подозрительно улучшившуюся подготовку российских войск.

Следующим вопросом Пылаева была возможность обмена послами и их семьями. Наши подданные до сих пор были на территории Германии и Франции, в то время как немецкие и французские послы тоже были на территории России. Эти, конечно, успели семьи повывозить, но кто-то всё равно оставался. А вот наши русские пока что были с семьями. Немного подумав, я сказал так:

— Послов под любым поводом задержите. Придумайте им какие-то задачи. То есть, удерживайте не навязчиво, но сделайте так, чтобы они оставались в территории России до тех пор, пока русское посольство не вернётся на родину. Женщин и детей, которые остались на территории России, выпускать беспрепятственно. Если потребуется, организуйте для них коридор — сухопутный, железнодорожный или морской. Как вам будет удобнее.

Однако новости всё не заканчивались, и негативные среди них превалировали. Внутренних распрей было ещё очень много. В любом случае, о многих из них мне расскажет Кутепов. Но пока что до меня доходили лишь обрывки новостей, связанные с формированием обеспечения нашей армии. Например, в Средней Азии, а именно в Туркестане начались серьёзные волнения, которые начали набирать оборот. Таджики выступили против мобилизации и реквизирования лошадей. Мол, мало денег давали, да и мужики воевать за царя не хотят. В моей истории, кажется, было то же самое, только в 17-ом году. Ну, что поделать. ССР-ры, сколько бы их ни отлавливали, как тараканы плодились и всё вредили, вредили, вредили… И что бы мы с ними ни делали, всё равно появлялись как грибы после дождя.

Тут и там проносились волны террористических актов. Я позвал секретаря и попросил быстро составить указ: Эсеров объявить вне закона, приравнять их к воровским шайкам, которые настолько зарвались, что стали ещё и предателями родины решив навредить своей стране.

У меня уже заканчивались силы. Я окинул взглядом присутствующих. Нет, я буду сидеть столько сколько потребуется.

Джугашвили подметил, что моя речь с обращением к русскому народу была принята на ура. А по радио целыми днями напролёт играла песня «Вставай, страна огромная». Как в телефонном разговоре доложил Кутепов, на улицах Петербурга уже можно встретить людей, напевающих этот гимн. И от этой новости мне почему-то стало тепло.

Ещё из приятных новостей: выросла волна добровольцев, желающих вступить в армию. Это не могло не радовать. Всё-таки есть ещё порох в пороховницах у русского народа. Повсюду были демонстрации и марши в поддержку нашим ребятам, что сейчас отражали атаки вражеских войск. Пришлось даже взять под особую охрану посольство Франции и Германии. Вот уже неделю полицейское оцепление подпирали толпы народа, что желали разобрать эти два окаянных здания по кирпичику, вместе со всеми находящимися внутри, а потом утопить в Фонтанке и в Неве. До которой реки будет ближе, там и утопят. Однако порядок пока удавалось сохранять.

В конце совещания министры всё чаще переглядывались и, наконец, Джугашвили поднялся с места и попросил разрешения обратиться.

— Ваше императорское величество, вам бы отдохнуть. Мы и так сегодня много работы проделали. Завтра продолжим.

— Отдохнуть… — слабым, но недовольным голосом протянул я. — У вас, случайно, нет медицинского образования? А то врачи меня тоже этим постоянно донимают.

Кто-то из министров сдавленно усмехнулся, но я не заметил, кто именно это был. Да и мне было уже неважно. Я чувствовал себя очень слабым, и непонятно от чего. Ранение несерьёзное, яда в моей крови нет — это я точно знаю.

— Ладно, на сегодня совещание мы закрываем, — наконец, согласился я.

Я снова вызвал секретаря.

— Пожалуйста, передайте генералу Кутепову, что совещание с Министерством внутренних дел переносится на завтра, — попросил я.

Глава 3

Военно-полевые суды

Кажется, во время войны количество совещаний должно уменьшится, а количество реальных дел увеличиться. Но нет. Совещаний стало ещё больше.

И возникают вопросы, о которых я вчера даже не задумывался. Столько всплывает такого, на что не обращали внимания, или это казалось мелочью… Песок, вроде бы, мелочь, но если бросить горсть песка в тонко отлаженный механизм, то что будет? Вот-вот. И так бывает. А чем дальше, тем таких «мелочей», оборачивающихся проблемами, все больше и больше.

Вчера, скажем, на расширенном совещании решали вопрос о реорганизации заводов, производящих взрывчатку. Отчего-то они оказывались едва ли не в центрах городов. Как это так? В тех же Люберцах, что недалеко от Москвы, и в Муроме, где проживает почти полмиллиона человек, существуют заводы по очистке тротила, но они расположены рядом с домами и казармами для рабочих. Понимаю, что когда основывали заводы, желали минимизировать время на дорогу. Они, предприятия, вообще возникли как частные, а уже потом стали государственными, после того, как Николай Александрович выкупил их в казну. Правильно, кстати, сделал. Промышленники, понятное дело, копейки считают, им прибыль дороже жизни людей (нет, не всем, разумеется, но большинству), а как государственные чиновники, поставленные руководить предприятиями? Или им тоже было все равно? Правильно, им тоже главное, чтобы завод работал, приносил в казну прибыль, а его директор получал чины и звания в установленные сроки.

Случись что — я сейчас даже не диверсии имею в виду, а увеличение производства, что, соответственно, повлечет за собой увеличение численности персонала и, как следствие, неосторожное обращение с взрывчатыми веществами. Все по закону больших чисел. Чем больше продукции, тем больше и брака, и безответственности.

Из-за собственной безалаберности или глупости подчас гибнет больше людей, нежели от происков врагов. Это я помнил ещё по опыту той, прошлой жизни, когда наш инструктор решил продемонстрировать боевую гранату. Хорошо, что командир взвода успел перехватить и откинуть её подальше. А если бы не успел?

Ещё один момент. В соответствие с Законами империи, квалифицированных рабочих тоже начнут призывать на фронт, а им на замену придут необученные или малоквалифицированные люди. Возможно — женщины и подростки. И, как следствие, увеличится травматизм. Это я помню по документам, опубликованным в моей истории. У женщин с подростками не только квалификация ниже, так и силенок поменьше.

Там, где управлялся один человек, понадобится двое, а то и трое. И другое. Скажем, неопытный монтер обесточил электричество в сталеплавильном цехе, а результате сорвался ковш, в котором плескался расплавленный металл. Монтера, кажется, отправили в лагеря, начальника цеха расстреляли, но кто возместит десять утраченных жизней?

Военные заводы, эвакуированные с Запада, располагались правильно, в отдалении от жилья. А вот что делать со старыми? Переносить?

Нет, тут уже не успеваем. Значит, надо позаботиться о технике безопасности. Может, как в моей прошлой истории, не призывать рабочих на войну? В Первую мировую так и было, но есть разница. Тогда крестьяне составляли едва ли не восемьдесят процентов населения, а нынче лишь сорок. Хошь не хошь, а придется. Значит — пусть руководство предприятий и владельцы составляют списки особо ценных сотрудников, мастеров, которым будет даваться «бронь». И все эти лица, что не подлежат призыву, понесут индивидуальную ответственность за ТБ.

Но этого мало. Пусть Кутепов отыскивает магов, способных создавать защитные барьеры между предприятиями, цехами, представляющими опасность для населения и жилыми кварталами. Поменять законы об охране труда. Нельзя позволить такую роскошь, как потеря рабочей силы, станков и зданий.

Значит, пусть Иосиф Виссарионович Джугашвили срочно создает комиссию, которая плотно займется проверкой состоянии предприятий, проверит также инструкции по технике безопасности, озаботится внесением изменений в эти инструкции. Понимаю, что это даже не полумеры, а четверть мер, но что делать?

М-да… Ну почему же я озаботился этим только сейчас? Кто же мешал заниматься техникой безопасности и охраной труда раньше? Вот, как всегда. Как только жареный рак на горе свистнул, так и шевелимся.

Обидно, что и спросить не с кого, только с себя. Но можно каяться, побиться головой о стенку. Я бы побился, если бы это помогло.

Сколько вопросов, которые должен решать я сам!

Что ж, при абсолютной монархии это неудивительно. Я же олицетворяю одновременно три ветви власти: исполнительную, законодательную и судебную.

Но судебные функции я покамест стряхнул с ушей. Существуют законы Российской империи, существуют суды. Вот, пусть они и разбираются, выносят решения, а указы императора, отменяющие или уточняющие те, или иные решения, подождут. Единственное, что я сделал своей властью — наложил мораторий на деятельность судов присяжных. В общем-то, ничего против таких судов не имею, но в период военных действий отвлекаться на подбор самих присяжных заседателей, на прения сторон и вынесение решений посчитал нецелесообразным. Судьи, особенно те, кто выносил решения по делам, связанными с особо тяжкими преступлениями взвыли, понимая, какая ответственность на них сваливается, но переживут.

Зато своим указом учредил Военно-полевые суды. Церемонится с теми, кого застали на месте преступления, времени нет, но передавать судебные функции Комитету Государственной Безопасности или Министерству внутренних дел, тоже чревато. Иначе может получиться, как в моей истории с ВЧК, получившей право внесудебной расправы. Можно спорить — насколько чекисты воспользовались таким правом, но важен сам факт — решения, принятые без суда, сообразно лишь революционному интересу. Такого здесь быть не должно.

Жаль, что в этом мире не было Первой русской революции, так взял бы за основу старое Положение, введенное Столыпиным. Поэтому, пришлось задействовать своего старого друга (точнее, друга Павла Катафьина), Дмитрия Родионова, чтобы он составил небольшой проект.

Сам ли писал, совещался ли с кем-то мой личный юрист, я не знаю, но получилось у него неплохо.

Значит, в «Положении о военно-полевых судов» указывалось, что при «судопроизводстве по очевидным делам, связанными с правонарушениями и преступлениями как военнослужащих, так и гражданских лиц, независимо от пола и возраста от двадцати одного года, следует руководствоваться ускоренным судопроизводством».

Подумав, я вычеркнул слово «правонарушения», оставив лишь преступления, а еще сократил возраст с двадцати одного года до восемнадцати лет. Двадцать один год — это уже слишком. Я бы вообще ввел полную уголовную ответственность с шестнадцати лет, но это будет противоречить Законам Российской империи.

Значит, в случае «нападения на военных, полицейских, а также лиц, занятых на государственной службе, а также в преступлениях, связанных с разбоем, грабежами и убийстве, преступники, задержанные на месте, предаются военно-полевому суду».

Так. Вычеркнуть слово «преступник» или оставить? Преступником, как известно, может признать только суд. И что вставить? А вставлю-ка я слово «злоумышленник». И все правильно, и не придерешься с точки зрения формальности.

Итак, «захваченные на месте преступления, или виновность коих в совершении, или покушении, или приготовлении террористического акта (нападение на лиц, чья деятельность связана с исправлением государственных обязанностей) подлежат суду, в состав которого входят представители военного и гражданского ведомств».

Военно-полевые суду назначаются генерал-губернаторами и воинскими начальниками губернии, утверждаются Его Императорским Величеством…

Вычеркнуть или оставить? Ладно, оставлю. Утвержу я состав. Или утвердю? В крайнем случае перепоручу Джугашвили, пусть изучает.

Что дальше?

«Военно-полевой суд состоит из председателя и трех членов. В составе суда один воинский чин из числа старших офицеров, чин полицейский и два гражданских чиновника. Председатель суда выбирается членами суда».

А это что тут за демократия? Навыбирают. Умные люди начнут отказываться от таких почестей, а дураки полезут, да наломают дров. Итак, пусть председателем суда становится воинский чин. Думаю, воинский начальник губернии не отправит в суд никчемного или недалекого человека. И к военным у меня почему-то больше доверия, чем к гражданским. Военные они в корень зрят, и не отвлекаются на сторонние раздражители, а гражданский склонны слишком много думать прежде чем начать действовать.

«Судебное заседание проводится без участия в нём прокурора».

Нет уж. Пишем, что «в военно-полевом суде должен присутствовать представитель прокуратуры». Прокуратура — глас государя и надежда, что нормы права будут соблюдаться. Впрочем, о каких нормах я говорю, вводя полевые суды?

А зачем нам четыре человека? Достаточно воинского чина, прокурора и полицейского.

Так, и что это у меня получилось? А получились у меня «чрезвычайные тройки». Хм… Как в том анекдоте. Чтобы не пытались собрать, все равно автомат Калашникова получается. Ладно, пусть будет. Прокурорский чин станет проверять на соответствие законов империи, а чин военный — на соответствие с установленными правилами и тем, что злоумышленник и на самом деле совершил преступление. А полицейский определяет тяжесть содеянного и количество доказательств.

Значит, «военно-полевые суды проходят без защиты, при закрытых дверях. Но обязательно наличие свидетелей». Согласен. Защитник всегда сумеет найти какую-то зацепочку. Дескать — топора у злоумышленника не было, а если и был, то ржавый, да и не свой это был топор, он у соседа одолжил.

«Приговор должен выноситься не позже чем через 72 часа и в течение 72 часов приводиться в исполнение по распоряжению начальника гарнизона. Осуждённые имеют право подавать прошение о помиловании на имя губернатора или императора».

Эх, меня же опять завалят бумагами. Пусть. Но вставлю сюда фразу, что члены военно-полевых судов несут ответственность за ненадлежащее осуществление своих обязанностей, вплоть до лишения жизни и имущества. Сурово, но необходимо.

Ещё есть проблемы.

Мезинцев докладывал, что некоторые генералы недовольны руководством армии. К Рокоссовскому у них претензий нет, а вот министр обороны, то есть, военный министр и начальник Генерального штаба вызывают недовольство. С чего бы вдруг? Им кажется, что заняв кресло в верхах, у кого-то дело пойдет лучше? Возможно, что и так.

Вот, что хорошо, так это то, что Мезинцев обзавелся агентурой в армии. А ведь поначалу стеснялся.

Значит, ряд генералов недовольны? Хм… Может, стоило озаботиться и на место Говорова с Шапошниковым поставить генералов, имеющих боевой опыт? Но где бы мне таких взять? Большой войны Россия не знала уже давно, с русско-турецкой, а небольшие стыки, проведенные где-нибудь в Иране или Афганистане — не в счет. И Говоров и Шапошников, да и Рокоссовский, в реальных боях командовали максимум, ротой. Нет у них школы Первой мировой и гражданской, что тут поделать? И ни у кого опыта нет, за исключением немцев и французов.

Дело-то в том, что военный министр и начальник Генштаба — должности не только политические, но и управленческие. Они знают то, чего не знают другие. Цифры в отчетах — всего лишь цифры, а нам нужно знать в реальности — то, что у нас есть, а главное то, чего нет. Они знают, что, чего и сколько есть на самом деле у армии. Говоров с Шапошниковым прекрасно знают о том, что сможет поставить наша промышленность, а что нет. Как выполнить заявки, в полном ли они объеме, или нет.

Предположим, поставлю я на их место людей, популярных в армии. Кстати, кого? Армия тоже не есть нечто застывшее, монолитное. Но, пусть поставлю. И что дальше? И сразу же пойдут нестыковки и заморочки. Аппарат начнет упираться, а то и откровенно саботировать приказы и распоряжения вышестоящих начальников. Конечно, я по нему пройдусь железным катком, кого-то отправлю в штрафные роты (кстати, их у нас ещё нет, а следует завести), а кого-то и расстреляем, но сколько это займет времени?

Бюрократический аппарат складывается годами, а от него зависят такие вопросы, как поставки боеприпасов, провизии и обмундирования. Выбей один кусочек, или звено, так на его восстановление понадобятся недели, а то и месяцы. А за это время франко-немецкие войска пройдут километров сто, а то и двести, сломают отлаженный механизм поставок. Оно мне надо?

Уж пусть лучше Мезинцев возьмет недовольных генералов и полковников под особый контроль, чтобы при малейшей угрозе мятежа, потенциальных мятежников отстранить от власти, а то и уничтожить.

Сейчас вот задумался — а не были ли правы большевики, приставлявшие к командирам особых комиссаров? Собственно, это ещё до большевиков началось, а со времен Великой французской революции, но не суть важно.

Комиссар имел право вмешиваться в действия командира, отменять его приказы. Что было уместно во времена гражданской войны, стало ненужным и крайне опасным в Великую Отечественную. Не зря же институт комиссаров был отменен, а на его смену пришел институт замполитов.

Вот так бы сейчас. Ввести заместителей по работе с личным составом. Вмешиваться в распоряжения и приказы командиров заместители не смогут, а вот присматривать за ними сумеют.

Но подумав, от этой идеи я пока отказался. Нет у меня ни кадров, ни времени. К тому же, слишком демонстративно выражать недоверие к офицерам, тоже не есть хорошо. Неизвестно ещё, что хуже — оставить командира дивизии без надзора, или приставить к нему надзирателя?

Война очень многое обнажает и раскрывает. А ещё увеличивает количество проблем. Некоторые можно было предвидеть, но как их предотвратить? Например, с началом войны сотни, если не тысячи мальчишек рванули на фронт, полагая, что без них победы не одержать. Где-то, очень глубоко в душе я их понимал. Может, на их месте и я бы рванул. Но для железнодорожных жандармов эти юные герои, желающие стать «сынами полка», стали настоящим бедствием. Ехали на крышах вагонов, забирались в угольные ящики. Срывались, падали в реки, попадали на рельсы. И что с ними делать? По мне — драть их, как сидоровых козлушек, а потом отправлять домой. Но нельзя. Все-таки, у ребятишек патриотическое чувство и гасить его поркой не следует.

Пришлось принимать специальный Циркуляр для жандармов и полиции «О порядке препровождения малолетних, самовольно отправившихся на театр военных действий с целью вступления в ряды действующей армии». Задержанных предписывалось доставлять родственникам, но, «щадя их патриотические чувства, доставлять без ущерба самолюбию детей, при бережном и сердечном к ним отношении».

Ладно, пусть полиция разбирается. Ей, конечно, и так работы много. А тут ещё новые виды преступлений. По мелочёвке, они были и раньше, но теперь обретают массовый характер. Например — на рынках появляются в большом количестве солдатское белье, шинели, а особенно сапоги. Полиция задерживает торговцев, конфискует казенные вещи, а у торгашей одно объяснение — обменял или приобрел у солдатика. Чаще всего шинель меняют на пару бутылок самогона, а сапоги — бутылок на пять, а то и шесть. Солдатские вещи добротные, им сноса нет.

И что дальше? Торговцев сажать в тюрьму смысла нет, а вот солдатик, появившись в части, опять потребует сапоги или шинель. И не оставишь же его без шинели, да с голыми пятками.

Значит, надо ужесточить наказание для тех, кто продает казенные вещи, равно как и для тех, кто их покупает. Для военнослужащих продажу хоть белья, хоть сапог приравнять к утрате оружия, а для торговцев, вместо куцего штрафа, назначать уголовную ответственность, как за скупку краденого. Не знаю, сумеем ли мы таким образом прекратить разбазаривание государственного имущества, но все-таки, наказание должно быть.

Мне на колени запрыгнул Васька и замурчал.

— Ну то, можно и передохнуть немного, — пробормотал я и принялся почёсывать кота за ухом.

Глава 4

Пропаганда и агитация

А кто сказал, что будет легко?

Фраза избитая, заштампованная до жути, но я её опять повторяю.

Война — это не только бои, сражения и окопы, но это ещё пропаганда и агитация. До термина «информационная война» здесь ещё не додумались, но эта война уже идёт.

Меня не волнует — как подают на Западе свои действия, мне важно отношение к войне своего народа. Пока народ реагирует очень правильно, но пускать все на самотек нельзя.

Газеты, разумеется, посылают на фронт своих корреспондентов, печатают списки убитых, раненых, пропавших без вести. И сводки, что дает Генеральный штаб, тоже печатают. Разумеется, после того, как данные проверит военный цензор.

Все правильно. Но одних лишь гражданских газет маловато. Правильно, что охватываем население, но нужно думать и о бойцах.

Военный министр Говоров только кряхтел, когда получал от императора очередную «вводную», потом не выдержал, попросил ввести в штат нового заместителя, отвечающего за информационную политику Вооруженных сил Российской империи, а ещё — целое управление, которое станет собирать сведения, поступающие с фронтов и давать им надлежащее оформление. Вот, ключевое здесь — надлежащее оформление поступающей информации. Сводки-то министерство и так получает. А вот подача военной (не говорю про секретную!) информации — вопрос отдельный.

В заместители министр наметил некого генерала Введенского, а информационное управление поручил возглавить Кириллу Симонову. Управление, разумеется, не масштабов моего времени. Пять человек — скорее на отдел тянет, но пусть так. Возможно, со временем оно вырастет до полноценного Политического управления? Посмотрим.

Фамилия Введенского мне ни о чем не говорила, а Кирилл Михайлович Симонов в моей истории больше известен как Константин Симонов. Здесь Симонов избрал для себя военную службу и уже дорос до звания полковника Генерального штаба, но больше прославился, как хороший поэт.

Симонов стихи писать не перестал, но теперь он еще и анализировал (не сам, разумеется, а через подчиненных) сводки с фронтов, которые регулярно получал Генеральный штаб и военное министерство. Теперь они ежедневно передавались по радио и печатались в газетах.