Помоги проекту - поделись книгой:
Затягиваясь из трубки здравого мнения, каждый из старцев кивал головой и говорил: «Я склонен признать за истину догадку Брата оленя».
— Но известно ли вам, насколько должен быть внимательным и добрым наш глаз, чтобы угадать, что хочет сказать людям Волшебный олень?
— Зачем же было угодно судьбе, чтобы мы дожили до наших преклонных лет? — ответил за всех вопросом на вопрос Брат кита, огромного роста старик с крупным лицом, чем-то напоминающим именно то существо, которому он был братом.
— В таком случае нам предстоит подняться еще выше над суетным, — после глубокой затяжки из священной трубки сказал Брат совы. — Лицедейство, жестокость, вздорная брань, лень, беспечность, равнодушие, наговоры — одним словом, все, что таит в себе злое начало, — должно уйти из нашего стойбища, с нашего острова. А также... пусть все это покинет срединный мир, каким является Земля — обиталище рода людского.
«Пусть покинет», — всяк по-своему повторили старцы, глубоко затягиваясь по очереди из священной трубки.
— В таком случае я сообщу наше здравое мнение Брату оленя. Пригласите его к священной трубке...
И Брат оленя предстал перед мудрецами, с глубоким почтением выслушал Брата совы и опустился на колени, торжественно принимая священную трубку и глубоко затягиваясь из нее.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
А ЕСЛИ ПОВЕРИТЬ, ЧТО ОН ИСКАЛ ЕЕ МНОГО ВЕКОВ?
Брат оленя устал и решил наконец провести ночь не в стаде отелившихся важенок, а в родном чуме. Была еще одна причина, по которой он не мог в ту ночь покинуть очаг: в стойбище явились геологи. А они могли принести с собой что-нибудь из того, что здесь называли бешеной водой, — спирт, виски, вино. Брат оленя больше всего боялся, как бы геологи не угостили бешеной водой его жену — Сестру горностая: ведь тем самым они унизят ее, словно подменят, сделают больной и несчастной. А между тем не было для него дороже человека, чем эта женщина. Ему казалось, что он искал ее много веков. Точно ли это было именно так? Э, зачем сомневаться в том, во что уже невозможно не верить. Брат оленя внушил себе: в незапамятные времена были они оба журавлями, и даже, случалось, видел это во сне — значит, здесь есть какая-то истина. И по осени, когда отлетали птицы, а среди них журавли, Брат оленя не находил себе места от тоски. И никто не мог понять, что с ним происходит. А он ждал, ждал встречи с ней, с бывшей своей журавлихой, и жил предчувствием; это уже где-то совсем, совсем близко.
И вот оно, наконец, случилось! Как-то прибыл Брат оленя по делу к хозяину оленей Томасу Бергу на Большую землю, шел по городу, и вдруг словно что-то его толкнуло в самое сердце. Сначала он ничего не мог понять, наконец обратил внимание на женщину, которая шла впереди него. Она была богато одета, и Брату оленя в голову не приходило о чем-нибудь с ней заговорить. Но что-то все-таки толкнуло его в сердце. Возможно, пролетели в небе журавли? Так нет, журавлей не видно. Брат оленя снова перевел взгляд на женщину и понял, что она плачет. И повлекла его странная сила, придав ему отчаянную смелость. Он поравнялся с богатой особой, заглянул ей в лицо и понял, что женщина эта северного племени. Он изумился ее красоте. Брату оленя было трудно вот так, сразу постигнуть, в чем же секрет ее красоты. Нежным было ее лицо? Да, конечно. Была она, как девушка, тонкой и хрупкой? Да, конечно. Но если бы только это! Во всем своем облике она хранила тайну красоты летящей птицы, стремительно мчащейся оленихи. То, что было дано иным существам по одному лишь крошечному солнечному лучику, казалось, теперь теплым и ласковым солнцем вселилось в нее. Да, в ней живет свое особое солнце. Потому так мягко и лучисто светятся ее глаза.
Но женщина плакала. Стремительно шагнув к ней, Брат оленя спросил:
— Почему ты плачешь? — И добавил на своем языке: — Нужно ли тебе?
Конечно же, тут имелось в виду его участие.
С нескрываемым изумлением сквозь слезы рассматривала женщина Брата оленя и наконец спросила в свою очередь:
— Кто ты?
— Я тот, который искал тебя много веков. Когда-то, давным-давно, изначально, мы были с тобой журавлями...
Женщина смотрела на него, будто гадала: не сумасшедший ли перед ней? Потом смахнула слезу кружевным платочком, от которого шел удивительно тонкий запах, и с глубоким вздохом облегчения промолвила:
— Значит, ты человек моего племени, если знаешь его язык...
Схватив руки женщины, источавшие тот же удивительный запах, Брат оленя прижал их к своему лицу и тихо сказал:
— Теперь я уже совершенно уверен... ты именно та, которую искал я много веков.
Женщина смущенно огляделась вокруг, видимо боясь, что за ними кто-нибудь наблюдает, и, когда Брат оленя отпустил ее руки, тихо спросила:
— Неужели ты действительно веришь в это?
Не отвечая на вопрос прямо, Брат оленя посмотрел в небо, как-то неуловимо изменяясь в лице, и проговорил тоном своих речений:
— Наверное, кто-то древний очнулся во мне и вспомнил ту пору, когда буря поломала журавлихе крылья и она отстала от стаи. И тогда журавль тоже покинул стаю. Он метался в безумии над морем, волны которого доставали до неба, и кричал, кричал, звал журавлиху. И даже киты выныривали из моря и удивленно смотрели на журавля... И вот про то и есть мои речения. Могу ли я продолжать?
Женщина едва взмахнула рукой, не только разрешая, а умоляя Брата оленя высказать все.
— Журавль так и не нашел журавлиху и потому сошел с ума. Будучи птицей, он нырнул в море до самого дна, но умер все-таки не потому, что утонул. Он умер от тоски по журавлихе. Через какое-то время он вернулся в этот мир китом. Да, да, на это намекает мне древний, очнувшийся во мне. И однажды ему показалось, что он нашел, опять нашел ту, которую искал. Он всматривался в существо на берегу моря и не мог понять, человек там идет или олень. Но он чувствовал всем своим естеством, что это была именно она, его журавлиха.. И устремился кит к морскому берегу. И не заметил, как всем своим громадным телом выбросился на земную твердь. И стал умирать. Скорее всего он опять умер от тоски по своей журавлихе. Про то и есть мои речения... С тех пор он снова и снова появлялся на свет в образе иных существ. И она появлялась то чайкой, то горностаем, то лебедем. Время от времени он видел ее и догадывался, что это она, но вот беда — их разделяло проклятье несовпадения. Да, да, было именно так, о чем и намекает проснувшийся во мне древний. И вот наконец оба мы в данный миг текущей вечности стали людьми!
Женщина невольно отступила от Брата оленя, было похоже, что ей стало не по себе. Она жадно разглядывала его расширенными глазами, и улыбка то исчезала на ее лице, сменяясь смятением, то появлялась снова.
— Все, о чем ты рассказал, как бы проплыло перед моими глазами удивительным сном. В тебе есть какая-то тайная сила, — тихо сказала она.
— Во мне есть память древнего. Про то намекают мне мудрые старцы. — И, протянув обе руки к женщине, Брат оленя закончил тоном величайшего обретения: — Она... это ты! Он... это я! И ты поверишь моей догадке, если позволишь... хоть изредка видеть тебя...
И женщина — белые люди звали ее Луиза — позволила это Брату оленя. И вышло так, что он увез ее от очень богатого человека — Гонзага. Она безоглядно убежала, как сама уверяла, со своим спасителем на остров, стала его женой. Но в богатом доме Гонзага остался ее сын. И грызла Сестру горностая — так еще в детстве называли ее — тоска по сыну. И тут обнаружилось, что она подвержена проклятью бешеной воды...
По мнению Брата оленя, в бешеной воде таился прескверный дух по имени Оборотень. И был этот дух способен превращать красоту в безобразие, ум в глупость, доброту в злобу, стыдливость в бесстыдство, память в беспамятство. Э, мало ли чего еще мог натворить с человеком этот мерзкий дух! Да, таково было убеждение Брата оленя. Вот что происходит с Сестрой горностая, едва она хлебнет этой мерзкой воды, которая, наверное, сквернее молока взбесившейся волчицы? Глоток, другой — и нет уже прекрасной женщины. Были у нее тяжелые длинные косы, и нет уже кос, есть космы, через которые она никак не может продраться, чтобы разглядеть, что происходит вокруг. Были у женщины белые как снег зубы, но проклятый дух Оборотень и тут сотворил свою мерзость, и уже не замечаешь ее зубов, потому что видишь только безобразно искривленный рот. Был у женщины голос, певучий голос, будто звенел в ее горле серебряный колокольчик. Но где колокольчик? Нет колокольчика, оборвал его мерзкий Оборотень и, наверное, к своей нарте прикрепил, которую мчат прямо в пропасть бешеные волки. И теперь в горле прекрасной женщины только хрип да вопли. Душит, душит ее Оборотень, творя из красоты уродство.
Однажды в таком вот безумном виде, когда Брат оленя разыскивал в глубине острова отбившихся оленей, Сестра горностая села на самолет и улетела на Большую землю. Когда узнал об этом Брат оленя, то обезумел от горя, хотел на собаках через пролив по льдам умчаться на Большую землю, едва остановили. Сестра горностая сама вернулась через месяц, пришла в чум убитая, виноватая и такая худая, словно тень одна осталась от нее. Стоит у входа, кулачок судорожно ко рту прижимает и силится улыбнуться, а похоже, что вот-вот заплачет. Долго смотрел на нее Брат оленя, не зная, что сказать, и вдруг поднял лицо и завыл по-волчьи. Сестра горностая хотела бежать от страха, но вдруг кинулась к мужу, упала на колени, обняла его: «Прости, ты спас меня однажды, спаси еще. Умоляю тебя».
Брат оленя обхватил ее лицо руками, отстранил от себя, вглядываясь в ее глубоко запавшие глаза, потом тихо спросил: «А кто меня спасет? Ты видишь, я был Братом оленя, а стал от тоски и горя Братом волка...» — «Нет, нет! — отчаянно запротестовала Сестра горностая. — Ты Брат оленя! Я клянусь тебе, больше ни глотка не возьму в рот бешеной воды. Я хотела увидеть сына. Но оказалось, что Ворон отослал его учиться в большой город... Я ненавижу Ворона! Я убью его!»
Вороном Сестра горностая называла своего бывшего мужа Гонзага. Впрочем, женой она была ему лишь по ее представлению. Гонзаг считал себя убежденным холостяком и ни с одной из женщин, с которыми жил, не состоял в законном браке. Вышло так, что именно от Луизы родился мальчик. Это был единственный наследник Гонзага, и после мучительных раздумий он пришел к выводу, что с Луизой надо вступить в законный брак. И вдруг дикарка уходит с таким же, как она, дикарем. Ну и пусть, пусть уходит, видит бог, это знак судьбы. Он, Гонзаг, сделает все, чтобы дикарка не имела никакого отношения к Леону, так он назвал сына.
И простил Брат оленя Сестру горностая. Да и могло ли быть иначе, если он искал ее так долго, еще с незапамятных времен?
— Видишь ту женщину, которая так грустно смотрит в огонь костра?
— Я давно обратила на нее внимание. Сколько ей лет?
— Немножко за тридцать. Брат оленя верит, что искал ее много веков и что были он и она когда-то журавлями... И дело тут не просто в его тотемических представлениях так называемого дикаря...
— В чем же?
— Дело в том, что он поэт и философ. Я рос с ним здесь, на этом острове. Отец часто меня сюда привозил. Мы с детства дружили. Он учил меня своему языку, а я его своему. Так вот я и говорю себе: а если поверить, что он искал ее много веков? А если поверить в догадку Брата оленя, что народился Волшебный олень? Поверить вот так же, как хочется нам верить в сказку. Не значит ли это, что мы с тобой нашли бы достойную единицу измерения многих бесконечно дорогих для нас вещей?
— Каких?
— О, их много. Истинная любовь мужчины и женщины. Отношение к природе как к материнскому началу. Сохранение в душе человека его чистоты и естественности. Здесь не воруют. Не наказывают детей. Здесь не ставят друг другу капканы смертельно опасных интриг, не измеряют ценность человека его материальным богатством. Здесь не шагают по трупам к намеченной цели. Здесь не разучились сострадать ближнему. И потом, почему бы мне, в конце концов, самому не поверить, что я искал тебя тысячу лет?!
— Ого! Если бы ты не просто шутил...
— А я и не шучу... Не просто шучу.
— Но для этого надо очень любить и верить в такое, во что может верить только поэт...
— Значит, люблю и верю. И в оленя Волшебного верю, поскольку вижу его глазами человека, который умеет читать само мироздание, как стихи гения, как мудрость пророка.
— А не наплыло ли на тебя нечто от мистики?..
— При чем здесь мистика? Поэзия, поэзия, поэзия — вот та волшебная сила, которая даже из этого камушка способна высечь искорку чуда.
— Не скажешь ли мне, кого напоминает мне эта, как уверяет твой друг... бывшая журавлиха? Особенно глаза ее... Глаза. Когда и где я их уже видела? Прекрасные глаза.
— Такие глаза у Леона.
— Ты с ума сошел!
— Леон ее сын. Прошу тебя, о том, что знаешь его, здесь ни слова. Так надо...
Да, Брат оленя простил Сестру горностая. Наступила ночь, и супруги забрались в полог из оленьих шкур — в теплую спальную часть чума. Молча поели мяса, попили чаю и легли спать. В соседних чумах слышались голоса опьяневших людей: геологи все-таки напоили их. Кто-то плакал, а кто-то бранился: злой дух Оборотень уже корежил, обезображивая тех, кто впустил его в себя. Брат оленя осторожно притронулся к груди жены и оскорбленно убрал руку. Сестра горностая лежала неподвижно, будто жизнь ушла из нее.
— Хочешь туда, к тем, кто обезумел от бешеной воды? Хочешь, чтобы и тебе перекосил Оборотень рот и глаза?!
Сестра горностая промолчала, только еще напряженнее стало ее тело, потом она заплакала. Ну что она мучается? Неужели ей так хочется погрузиться в беспамятство? Брат оленя сам несколько раз поддавался соблазну одурманить себя бешеной водой. И уходила из-под ног земля, и разбегались в разные стороны мысли, как стадо оленей, на которое напали волки, и вырывались из горла бессвязные слова, и текли слезы, как у младенца. В такие мгновения можно легко обойтись с другом как с врагом, а с врагом как с другом. И все это, конечно, были проделки проклятого Оборотня, который все, все в человеке перевертывал с ног на голову, казалось, что жертва его даже ходить пытается вниз головой, потому и падает.
А стойбище пьяно смеялось, пело, плакало, вопило. Давились собственным лаем собаки, протяжно выли, словно и в них вселился злой дух Оборотень, и теперь они вовсе и не собаки, а бешеные волки. Брат оленя вслушивался во все это и думал о том, что надо бы проверить важенок с оленятами: что, если Брат медведя и его пастухи не смогли отказаться от проклятого угощения геологов? Надо бы проверить отелившихся важенок и их телят. Но как быть с Сестрой горностая? Скорей всего не вытерпит она, уйдет к соседям, которые, кажется, уже потеряли рассудок. Да, там обессиленные отелом важенки, там этот странный Белый олененок — существо иной сути, а здесь Сестра горностая...
Брат оленя поймал себя на том, что ставит Белого олененка рядом с Сестрой горностая; ведь она тоже, пожалуй, существо иной сути и потому отмечена тем же проклятьем. Надо же помнить, как сложилась ее судьба. Еще в детства жила она у белых людей на Большой земле. Всякие это были люди, встречались и добрые, и они от чистого сердца учили ее тому, что умели делать сами, чтобы ей легче было жить среди них; они научили ее читать и писать, одеваться в их одежды, есть так, как едят белые люди, жить, как живут они; в этом, возможно, ничего не было бы плохого, если бы среди них не оказались и скверные. Но беда еще в другом: Сестре горностая и на острове живется трудно, потому что она и здесь по-прежнему остается существом иной сути. Отвыкнув от жизни своих соплеменников, она никак не может найти себе дело, все валится у нее из рук, и насмешки соседок тяжко ранят ее. Не прибившись к племени белых людей, она отбилась, как важенка от стада, от своего племени, а у таких нет иной дороги, кроме как к гибели. И нет у Сестры горностая никого больше на свете, кто мог бы спасти ее, кроме него...
И чем больше думал об этом Брат оленя, тем беспощадней упрекал себя за неожиданную вспышку гнева.
А Сестра горностая лежала рядом, и по-прежнему казалось, что она даже не дышит. Возможно, она ждала, когда Брат оленя пересилит свое нехорошее чувство к ней. Но он уже пересилил его.
Брат оленя глубоко вздохнул, но не с горечью, не с досадой, а с великим терпением и надеждой на лучшее: ведь он победил в себе нечистое. И вот именно этот вздох оживил ее. Она встрепенулась, как бы гадая, не ошиблась ли в самых лучших своих предположениях? И тогда Брат оленя снова глубоко вздохнул, вкладывая во вздох свое прежнее чувство. И Сестра горностая поняла его и, наконец, тоже ответила вздохом, освобождаясь от невольной отчужденности. И едва ли для Брата оленя был более счастливый миг. Она ожила — это он, он вдохнул в нее жизнь. И поднял Брат оленя руки, будто крылья, полагая, что был он когда-то все-таки журавлем. Поднял руки и невесомо, как бы перьями распростертых крыльев, прикоснулся к груди Сестры горностая. И оба они словно улетели туда, где все лишь только начиналось: когда первые существа мужской и женской сути зачинали первого ребенка, еще не зная, что сотворяют бессмертье...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ЖЕНЩИНА ДАЕТ ГРУДЬ ОЛЕНЕНКУ
Сестра горностая уснула, как показалось Брату оленя, глубоко и безмятежно. Затихло и стойбище, даже собаки умолкли. Можно было бы уснуть и Брату оленя. Но там, в горном распадке, олени...
И все-таки Брат оленя погружается в дрему. Мерещатся тени пробегающих от скалы к скале волков. Тени. Вселяющие суеверный страх тени. Они пришли в сознание с детства из сказок, легенд и поверий. Они не дают уснуть Брату оленя. Они, тени эти, пока не сон, а воображение, тревога неусыпного сознания, которое всегда помнит: олени есть олени.
Осторожно поднялся Брат оленя, нащупал одежду. Сестра горностая дышала глубоко и ровно. Пусть спит. Теперь все обойдется. Люди, которых мучил злой дух Оборотень, обессилели, забылись в ночном сне. Теперь их не разбудит даже вой волков и бешеный топот испуганных оленей. Оборотень превратил их в бесчувственные камни, у которых нет ни тревоги, ни стыда, ни совести.
Нащупав в темноте чума на перекладинах аркан и карабин, Брат оленя потихоньку вышел, прикрыв за собой вход. Постоял, наклонив ухо к входу: не проснулась ли жена? Разомлевшее в тепле лицо обожгло холодом морозной ночи. Тихо было кругом. Лишь издалека, где паслось стадо самцов и молодняка, доносился топот оленей, сухой костяной перестук касающихся друг о друга рогов; в той стороне мгла подлунного мира была особенно густой: олени, добывая ягель из-под снега, взбивали тучи снежной пыли. Со стороны горного распадка, где находились важенки с оленятами, не доносилось ни звука, все еще осторожны они в своих движениях, греют телят лежа.
Брат оленя, надев через плечо собранный в кольца аркан, пошагал в горный распадок. Привычно отыскав на небе Звезду постоянства, он перевел взгляд на луну, на Млечный Путь, понимаемый здесь как бесконечное стадо звездных оленей, и определил, что в подлунном мире сейчас как раз ровно полночь. Студено лучится Звезда постоянства, вокруг которой вращается все сущее в небесном мире. Брат оленя, как и все его соплеменники, поклонялся этой звезде за то, что она своей неподвижностью во вращающемся звездном мире давала представление о четырех направлениях земного пространства, о времени суток; а еще за то, что она внушала человеку своим постоянством веру не только в надежность мироздания, но и в незыблемость порядков в земном мире, на острове, в его чуме, наконец, в его душе; пусть на деле это не всегда бывает так, зато Звезда постоянства — это не выдумка, вот она, над твоей головой, уж у нее-то отменный порядок в ее звездном хозяйстве. Призывно лучится Звезда постоянства, как в чистом озере отражается в душе Брата оленя, он видит ее в себе и надеется на твердость свою, на силу свою, на благосклонность всего доброго в мире к его судьбе, в которой так много значит Сестра горностая.
Едва Брат оленя начал спускаться в горный распадок, как навстречу ему из-за гряды камней вышел молодой пастух — Брат орла. Чем ближе подходил он, тем неувереннее был его шаг, наконец он остановился и сказал, опуская голову:
— В стаде беда. К важенкам прорвалось десятка два самцов из общего стада. Пока мы их выгоняли... подкралась росомаха...
Брат оленя схватил пастуха за плечи.
— Ну! Договаривай...
— Дочь снегов защищала Белого олененка, погнала росомаху прочь. Но вонючая затаилась в камнях и прыгнула ей на спину...
— Ну?!
— Нет теперь Дочери снегов. Росомаха разорвала ее вон на той стороне... на самой вершине... у каменного великана.
Брат оленя смятенно смотрел на высокий камень, торчащий столбом, на который показывал пастух.
— Ну а Белый олененок... что с ним?
— Остался цел.
— Где Брат медведя?
— Преследует росомаху.
— Вы, наверное, нахлебались бешеной воды?! — дал волю ярости Брат оленя.
— Нет, клянусь, нет! Никто из нас даже не понюхал флягу...
Брат оленя погрозил арканом:
— Зато понюхаете вот это!..
Пастух обиженно отвернулся.
— Где Белый олененок? Покажи. Скорей! Голодный, он может замерзнуть.
Белый олененок стоял понуро за камнем, широко расставив ножки. Увидев пастухов, он едва-едва поднял голову и, казалось, по-человечески застонал. Брат оленя упал перед ним на колени, оголенной рукой обтер его заиндевелую мордочку. Белый олененок ткнулся в ладони человека влажным от дыхания носиком, обессиленно подогнул ножки, дрожа всем телом. Брат оленя схватил его на руки, прижал к груди, приказал пастуху:
— Скорее ставь палатку! Разжигай примус.
Положив на шкуры в палатке олененка, Брат оленя сам принялся лихорадочно разжигать примус.
— Как долго олененок без молока?
Сын орла посмотрел на ручные часы:
— Чуть больше часа. Ни одна из важенок не подпустила к себе сироту... Мы надеялись на Серую олениху, но и она не подпустила чужого.
— Побудь с олененком, а я поищу ему вторую мать. Ничего, приучим!
Брат оленя бродил среди важенок и телят, поглядывая на склоны горного распадка: не крадутся ли волки? Фыркали, отбегая в сторону, важенки, увлекая за собой оленят, подозрительно косились на человека, томимые ревностью и страхом за своих детенышей. Брат оленя остановился у важенки по имени Серая. Олениха крупная, сильная, отелилась второй раз, теперь была у нее телочка. Заслышав шаги человека позади себя, Брат оленя повернулся и, к своему изумлению, увидел Сестру горностая.
Поделиться книгой: