Помоги проекту - поделись книгой:
Николай Шундик
ДРЕВНИЙ ЗНАК
ГЛАВА ПЕРВАЯ
У ОЛЕНЯ БОЛЕЛА ГОЛОВА
У оленя болела голова. И Мария должна была в это поверить. Должна была поверить людям, которые, казалось, даже дышать перестали, дожидаясь, когда она прикоснется рукой к голове оленя, чтобы снять его боль. Это могла сделать лишь самая красивая женщина, выбранная всем стойбищем маленького северного племени. Таков ритуал, предопределенный легендой о Волшебном олене. Ялмар искренне радовался и гордился, что выбор пал на Марию. Ведь ее как женщину другого племени могли и не принять во внимание. И вдруг такое единодушие и такая честь! А олень... Волшебный олень, вот он, совсем еще олененок. Белый олененок, которому нет и полугода. И держит его, обняв как друга, восьмилетняя девочка с удивительным именем — Чистая водица. Была она хрупкой, с прозрачным личиком, и светилось в нем что-то не от мира сего. Как выразительно ее сострадание к олененку и сколько торжественности в ее ожидании чуда!
У оленя болела голова. По легенде он должен был бояться костра. По легенде он умел думать и потому спрашивал себя: кто разжег костер, кого ведут на заклание, во имя чего? Впрочем, это не совсем по легенде, это мотивы Ялмара на тему о Волшебном олене.
Вот пройдет еще одно мгновение, и Мария коснется головы олененка. Полыхает костер, колышутся тени людей, одетых в легкие летние малицы, что-то бесконечно древнее угадывается в их силуэтах. Возвышаются конусы чумов, источающих запах дубленых шкур, застарелого дыма, сухих трав, запах тундры и моря, запах вечности. Светилась печаль в глазах олененка, словно у него и вправду болела голова. А люди ждали ритуального жеста избранной ими жрицы, ритуального жеста прекрасной женщины — таким являет образ ее сама легенда. Люди затаили дыхание. Мария медленно подняла руку, испытывая суеверное чувство восторга, смешанного со страхом...
Происходило это на далеком-далеком заполярном острове, принадлежащем одной из северных стран. Был он крошечным и сиротливым в безбрежном Ледовитом океане, однако островитяне отводили ему достойное место не просто на планете Земля, а в самом мироздании, и никак не меньше. Такими вот были те люди, способные вбирать в собственную душу всю бездну внешнего мира с его океаном, небом, звездами, луною, солнцем. И это помогало им не мучиться чувством потерянности, скорее наоборот, они находили в себе достаточно мудрости и достоинства ощущать свою необходимость всему сущему — и тому, что было на земле, и тому, что было в море, а также тому, что находилось вверху, где вечно сияла Звезда постоянства, так здесь называли Полярную звезду.
А еще, по глубоким верованиям того племени, выходило: все, что возникло как живая изначальная сущность во времена первого творения, бессмертно и потому идет по тропе вечности, испытывая всевозможные превращения; человек в сотом, в тысячном колене мог появиться на свет оленем, и наоборот — олень человеком, а затем китом, чайкой, мышью, зайцем, в конце концов опять человеком... И произошло на острове согласно таким воззрениям великое событие: родился олень, который в каком-то колене рода своего был человеком. Сказка? Но чем была бы жизнь без сказки? Одна из счастливейших реальностей жизни — неистребимость сказки...
Да, люди маленького северного племени верили, что на сей раз перед ними тот олень, который когда-то был человеком, и потому он помнил вечность, знал тайну зла и мог бы остеречь от него весь род людской, если бы сумел одолеть проклятье неизреченности. Но, увы, это ему не дано. Однако человек с добрым, внимательным глазом способен понять, о чем все-таки хочет сказать Волшебный олень. Так по легенде...
Именно это в легенде оказалось бесконечно дорогим для журналиста Ялмара Берга. О чем в наш век апокалипсических страстей хочет сказать Волшебный олень? Как помочь ему одолеть проклятье неизреченности? И если Волшебный олень, в сущности, твоя совесть, твоя естественная жажда разумной, справедливой и вечной жизни, то пусть все это заговорит в тебе как можно громче... Вот о чем думал Ялмар Берг. Он надеялся оседлать Волшебного оленя, он искал свой прием, чтобы даже литературный памфлет мог сказочно преломиться через магический кристалл легенды, чтобы в размышлениях его хотя бы изредка звучала загадочная интонация притчи. Ялмар предлагал тем, кто должен был внять его слову, что называется, правила своей игры. Он поэтому и прилетел с Марией на заполярный остров, где было большое оленье хозяйство его отца, чтобы утвердиться в этой мысли. Когда они поднялись на высокий морской берег, Ялмар глубоко вздохнул, обозревая бескрайние морские дали, и сказал:
— Вот я и нашел исходную точку...
Мария всего лишь мельком глянула на Ялмара и снова погрузилась в то особое состояние, в котором она чувствовала себя как бы на иной планете. Красный цвет вечерней зари в полнеба, которая здесь, в эту пору года, должна была, минуя ночь, перелиться в зарю утреннюю, синий цвет моря, черные скалы и белые пятна вечного снега в ложбинах тундры, в складках гор — какая четкая контрастность насыщенных и словно неземных по своему звучанию красок! Марии чудилось, что она улавливает тот миг, когда краски становятся звуками. На нее наступало какое-то странное бездумье. Возможно, это была пауза, после которой неизбежна особенно пронзительная дума о планете Земля. Закончится пауза странного бездумья, и подступит к сердцу волна мучительной ностальгии по родному дому — планете Земля, где, не дай бог, может случиться несчастье. Волна эта где-то совсем близко, она уже затрудняет дыхание. Мария еще раз глянула на Ялмара и вдруг шагнула к нему так, словно искала защиты. И, ощутив в его взгляде какую-то хмельную силу, удивленно спросила:
— Что с тобой? Ты словно собираешься крушить скалы...
Ялмар улыбнулся, обнажая великолепные зубы, и до хруста в суставах все с той же хмельной силой потянулся, невольно заставляя залюбоваться своей длинноногой фигурой. О таких говорят, что ноги у них растут от ушей.
— Я хочу изловчиться, чтобы сесть на Волшебного оленя и помчаться вон туда, на выручку самому человечеству, — с шутливой велеречивостью сказал он.
— Ого! Вот это размах! Впрочем, вполне достойно Ялмара Берга. Мне кажется, я немножко знаю его...
На усталом после перелета лице Марии медленно разливалась улыбка, добавляя к ее женственности еще что-то, уже совершенно немыслимое по своей тонкости. Ялмар даже закрыл глаза, упиваясь тем, что все равно отчетливо видит ее улыбку и чувствует ее женственность, как излучение особенного тепла и света.
— А ты понимаешь ли, что мы попали на Марс? — как бы используя и свое право на уместное здесь сказочное преувеличение, спросила Мария. — И я не удивлюсь, если увижу Волшебного оленя. Кстати, где он? Где твои островитяне, вернее марсиане, о которых ты говорил, что почти каждый из них поэт и философ?
— Да, это именно так. Загадочное племя солнцепоклонников, о происхождении которого до сих пор спорят ученые. — Услышав шум оленьего стада, Ялмар повернулся ему навстречу. — Вон смотри — надвигается стадо. Слышишь треск? Будто электрические разряды. Это олени касаются друг друга рогами.
Мария с изумлением наблюдала за движением стада. Один олень — это уже чудо. А здесь тысячи. Лес рогов. И казалось, что олени наплывают не из пространственных далей, а из глубины веков. Свистели арканы, рассекая воздух, словно черные молнии. Стадо поворачивало к горной террасе.
— Чумы! — восторженно воскликнула Мария. — Вон видишь чумы!
Ялмар долго смотрел на чумы, возвышающиеся на краю горной террасы.
А потом, когда солнце погрузилось в морскую пучину, чтобы через каких-нибудь полчаса вынырнуть снова, состоялся ритуал прикосновения руки самой красивой женщины к голове Волшебного оленя. Мария осторожно, очень осторожно протягивала руку и думала, что вот сейчас, когда пройдет еще и еще одно мгновение, она увидит в олененке огромного оленя с короной ветвистых рогов, и тот станет для нее сутью духовного символа.
И вот случилось! Мария прикоснулась к голове Волшебного оленя, и радостно вскрикнули люди. Белый олененок вздрогнул, но не убежал. И бросилась Чистая водица к Марии. Смеялась девочка, гладила трепетной ладошкой лицо Марии. И женщины стойбища, проявляя искреннее восхищение избранницей и не чувствуя ревности, обнимали ее, говорили что-то бесконечно ласковое. А белый олененок, призванный здесь Волшебным оленем, стоял на прежнем месте и все выше и выше поднимал голову, будто стало ему и в самом деле необычайно легко. Порой хоркал олененок, как бы готовясь все-таки одолеть свою неизреченность, и люди восклицали на все голоса:
— Ушла боль из головы Волшебного оленя!
— Спасибо, Мария!
— Да пусть вечно бережет тебя от злого начала Волшебный олень!
Мария вопросительно смотрела на Ялмара: дескать, о чем они говорят? А тот, крепко обхватив перекрещенными руками плечи, улыбался с трубкой во рту, улыбался так, будто он определенно достиг именно того, ради чего приехал на этот благословенный остров, и тихо объяснял Марии восклицания островитян.
Начинался праздник исцеленного оленя. Боролись юноши, прыгали через арканы; светились в небе выпущенные из луков стрелы, наконечники которых были увенчаны горящими шариками из оленьего жира; о чем-то мудро беседовали старики, усевшись в круг у костров, передавая друг другу дымящиеся трубки; весело кричали, затевая игры, радостные дети; суетились у костров женщины, приготавливая праздничную снедь.
К Ялмару и Марии подошел мужчина, преисполненный достоинства, глубоко сосредоточенный в самом себе.
— Это Брат оленя, — сказал с подчеркнутой уважительностью Ялмар, обращаясь к Марии. — Такое у моего друга высокое имя.
Брат оленя слегка поклонился Марии.
Примерно в полумиле от стойбища на высоком холме светился костер, и смутно вырисовывалась рядом с ним неподвижная фигура одинокого человека. Заметив взгляд Ялмара, направленный в сторону того костра, Брат оленя сказал на языке белых людей:
— Это он, колдун. По-прежнему все смотрит и смотрит в даль и ждет...
— Значит, все еще ждет? — после долгого молчания спросил Ялмар. Глянув на Марию, пояснил: — Странный там, у костра, человек, со сдвигами в психике. Выходец из этого племени. Окончил философский факультет университета. Был философом, а стал колдуном. И самое удивительное, что он ждет, когда разразится всепожирающий огонь...
Мария медленно поднесла руки к голове, выражая крайнюю степень изумления.
— Да, да, ждет светопреставления, — с мрачной усмешкой продолжал Ялмар. — Этот тип... не что иное, как один из видов персонифицированного безумия атомного века. Он проклял цивилизацию и уверен, что она обречена. В живых, по его мнению, останутся люди только вот на этом острове. Отсюда пойдет новый род людской, а он будет его предводителем, даже богом...
— Нет, мы действительно, кажется, попали на иную планету, — тихо сказала Мария, не отрывая взгляда от далекого костра на вершине холма.
— У оленя болела голова. О, как болела голова у оленя! — словно бы начиная сказание, тихо промолвил Ялмар.
ГЛАВА ВТОРАЯ
ДОГАДКА БРАТА ОЛЕНЯ
Праздник закончился. Для гостей установили утепленную палатку хозяина стада, Томаса Берга, в которой тот иногда жил здесь даже зимой и чувствовал себя в ней ничуть не хуже, чем островитяне в чумах. Брат оленя пожелал Марии и Ялмару счастливых сновидений и ушел к стаду.
Отыскав Белого олененка, Брат оленя опустился перед ним на колени, испытывая при этом какое-то болезненное нетерпение заглянуть ему в глаза. Нет, так не годится! Надо успокоиться. Надо соотнести свою душу с величием намерения. Шутка сказать, он должен в этом олененке угадать того, кем, возможно, был он сам в вечном движении живого, почувствовать ту бесконечную нить, которой все связано во времени и в беспредельности мироздания. И тут мало смотреть просто в глаза олененка, тут необходимо заглянуть в солнечный зрак хотя бы на краткое мгновение, уловить его волшебный луч. Это и есть та самая нить! Если очень сосредоточиться, если словно бы влезть самому в шкуру оленя, стать на мгновение оленем, не просто притвориться, схитрить, а слиться с ним всей своей сущностью, тогда и обнаружит себя вечный дух, который томится неодолимым искушением дать знать о себе хотя бы самым слабым намеком, словно мерцание далекой-далекой звезды. Только так, только тогда и обнаружит себя дух, и ты поверишь, что бессмертье возможно, что оно существует как вечная тайна и мерцает одинаково мудро как в глазах этого олененка, так и в любой из этих звезд, и особенно проявляет себя неистребимой жизненной сутью в солнце. О, ему, Брату оленя, человеку, идущему от солнца, это глубоко понятно! Да, надо сосредоточиться и в то же время как дым раствориться во всем сущем, будто на мгновение сгореть в солнечном огне, тогда, и только тогда, коснется твоей души дыхание того древнего, которым, возможно, являешься именно ты сам, встретишься ты, нынешний, с тем прошлым и обнимешь вечность, почувствуешь непрерывность солнечной нити. Вот еще, еще немножко, и он, Брат оленя, заглянет в тайную глубину солнечного зрака и почувствует мимолетный взгляд того, кем был он сам где-то еще в пределах, близких к мигу первого творения, великого творения, которое свершило солнце, рождая жизнь, ибо оно, и только оно, мать и отец всему сущему. Еще немного, и он, Брат оленя, почувствует словно легкое дыхание того древнего существа, его мимолетный взгляд, почувствует что-то похожее на тень, которая пробегает по лицу человека, когда ему больно. А ведь тому, древнему, надо думать, действительно больно от мучительного желания во что бы то ни стало изречь себя сегодня. Надо ему помочь! Надо стать самому средоточием этой боли, пережить ее в себе, превозмочь себя, словно сгореть на миг в огне солнца. О духи, помогите же, помогите, о солнце, прожги его, Брата оленя, насквозь!..
И вот оно, вот — случилось! Он словно принял из рук любимой женщины только что рожденного ею ребенка! Ребенок вскрикнул! Вечное изрекло себя! Засветилась и зазвучала нить вечности...
И Брат оленя осторожно обхватил Белого олененка и поднял как дитя свое, поднял высоко, словно бы передавая его вечности. А солнце ярко светило — ликовал творец всего сущего, ликовало солнце! Брат оленя так же осторожно, как и поднял, опустил Белого олененка на землю, прижался своим лбом к его лбу и сказал:
— Ну а теперь беги, беги. Я благодарю тебя за этот удивительный миг, пережитый мною...
Белый олененок, почти не касаясь земли копытцами, побежал, словно в прекрасном сне уплывая вдаль. А Брат оленя наблюдал за ним и вспоминал, как первый раз увидел его, увидел и догадался, что на свет появился Волшебный олень...
Было это вон там, за синим отрогом горной гряды, в защищенной от ветра узкой долине. Шел апрель месяц. Солнце наполняло долину веселым светом добра и надежды, хотя морозы, особенно по ночам, все еще были свирепыми. Важенки телились, выбирая у камней защищенное от ветра и постороннего глаза место. Брат оленя не спал круглыми сутками. Не случайно дали ему такое имя — Брат оленя: когда ему исполнилось десять, он был уже настоящим пастухом. До той поры его звали просто Мальчиком. И могли его так именовать всю жизнь — подобное несчастье случается с иными мужчинами, которым не удается доказать, на что они способны. А ему исполнилось всего десять — и вдруг такое имя! Старцы, которые дали это имя, могли оказаться и не столь великодушными, не прояви он себя как следует. Им ничего не стоило назвать его Братом мыши, а то и еще хуже — Братом комара или Братом росомахи, что было бы совсем невыносимо, встречаются и такие имена. Но старцы дали ему самое гордое имя — Брат оленя! Именно олень был предопределен ему в младшие братья, о нем следовало денно и нощно заботиться.
Таков обычай.
И вот жизнь осчастливила его видеть сороковой раз рождение оленей. Впервые он это видел еще двухмесячным ребенком. Младенца увезли на праздничной нарте в стадо и поднесли к вымени только что отелившейся важенки: пусть молоко матери и молоко оленихи войдут в кровь будущего пастуха неистребимой силой любви и преданности оленю.
Таков обычай.
Сороковой отел! Веселым олененком смотрело с неба солнце, изумляясь и радуясь всему сущему на свете. Изумлялся и радовался Брат оленя тому, что там, где была еще совсем недавно одна жизнь, стало две — мать и ребенок. Кажется, все просто, все понятно, однако не так уж и просто, не так уж понятно — что может быть таинственнее, чем рождение живого существа! Вот она, самая его любимая важенка, у нее даже имя есть — Дочь снегов. Не у всех оленей есть имена, а эту важенку наградил именем он, Брат оленя, за ее редкий ослепительно белый цвет. Большинство здешних оленей рождаются серыми. И того из них, который появлялся на свет белым или с пятнами, называют существом иной сути. Жестокая судьба у таких оленей: их чаще всего приносят в жертву злым духам, редко какой из них доживает до трехлетнего возраста. Однако вот этой важенке исполнилось уже шесть лет: уберег ее Брат оленя. Дважды телилась Дочь снегов, теперь наступил черед третьего отела. Первые два олененка оказались белыми, к тому же меченными по бокам черными пятнами, — это были существа иной сути. И обоих, едва они прожили год, принесли в жертву злым духам, чтобы спасти оленье стадо от мора.
Брат оленя надеялся, что Дочь снегов на этот раз подарит ему телочку обыкновенного серого цвета. И надо же было такому случиться: на свет опять появился сын, белый как лебедь. Увидев его, Брат оленя даже застонал: теперь могли заколоть не только олененка, но и олениху. А он так любил ее!
Олененок все поднимался и поднимался на тоненькие слабые ножки, хоркал, как бы здороваясь с миром, и спрашивал: где я и что мне делать дальше? Еще влажный, местами как бы с зализанной шерсткой, он дрожал от холода. Брат оленя осторожно обтер олененка специально выделанной мягкой шкурой, прижал к себе, стараясь согреть. От олененка пахло так знакомо и незнакомо, самой жизнью пахло, в которой так много загадок.
Олененок дрожал, трогательно припадая на задние ножки. Потом, повинуясь инстинкту, начал тыкаться мордочкой в живот матери. И Дочь снегов слегка переступила, помогая детенышу найти ее переполненное молоком вымя. И познал олененок первую радость в своей жизни — радость насыщения материнским молоком. О, ради этого действительно был смысл появиться на свет! Он задыхался, захлебывался, бодал мягкое брюхо матери, широко расставляя ножки, врезаясь крошечными копытцами в снег. Дочь снегов, чуть вскинув голову, украшенную ветвями рогов, мечтательно пережевывала жвачку; теперь она ничего не хотела знать, кроме того, что вновь стала матерью. Скоро она потеряет свои рога, это всегда происходит после отелов, но придет зима, и рога появятся новые, и у сына ее пробьются стрелочки, которые станут рогами, если не уведут его к страшному костру на аркане.
Брат оленя наблюдал за важенкой и ее детенышем и клялся в душе, что на этот раз он из олененка вырастит большого оленя.
Кто решил считать существо иной сути непременно обреченным? Кем предопределено обрывать жизненную тропу смертной чертой тому, кто не похож на других? Нет, в данном случае все будет иначе... Раскурив трубку, Брат оленя долго настраивался на свои особые вопросы человека, идущего не от луны, а от солнца. Одним из таких вопросов был: «Нужно ли тебе?» Это означало: нужно ли тому, к кому он обращался, его покровительство? С таким вопросом он мог обратиться к человеку, зверю, камню, звезде. С такой же философской проникновенностью он мот спросить: «Брат ли я тебе?» Или кратко: «Брат ли я?» Если идущий от солнца сомневался в доброй сути живого существа или какого-нибудь предмета, то он мог спросить: «В чем твое начало?» И само собой разумелось, что здесь речь шла либо о добре, либо о зле.
Покуривая трубку, Брат оленя с задумчивым сочувствием разглядывал олененка и наконец обратился к нему со своим главным вопросом: «Нужно ли тебе?» И Белый олененок в ответ кивнул головой. Да, да, это казалось невероятным, однако он действительно кивнул головой, словно поняв, о чем у него спросили. Из глубокой задумчивости вывел Брата оленя голос его друга:
— О, ну и упрямая Дочь снегов, опять подарила нам белого олененка.
Пастух по имени Брат медведя подходил ковыляющей походкой, все замедляя и замедляя шаг: он понимал, что происходит в душе Брата оленя, урученного появлением на свет существа иной сути.
Был этот человек низкоросл, кривоног, однако с широченными плечами и могучими руками богатыря; на широком лице нос уточкой, а глаза — две подвижные узенькие рыбешки, попавшие в сети причудливо сплетенных морщин. Наконец он позволил себе пошутить:
— Не горюй, я этому олененку малицу из серой шкуры сошью. И спрячет она его белый цвет.
Брат оленя выпрямился, отчего гордая осанка его сразу дала о себе знать. «Вот каков человек, — с невольным восхищением подумал Брат медведя, — ничего не сказал, просто выпрямился, а внушил серьезных мыслей столько, сколько иной целой речью внушить не сможет». Был высок Брат оленя, поджар, что-то от стремительного оленя виделось в нем: лицо узкое, горбоносое, словно для того и созданное, чтобы, как и оленю, разрезать ветер в неудержимом беге.
Опустившись на корточки перед олененком, Брат оленя глубоко заглянул ему в глаза и задал второй, особый вопрос:
— Был ли ты уже?
Белый олененок вскинул голову, точно силясь понять, о чем спросил у него человек, и слабо хоркнул.
— Ну что ж, вероятно, ты был уже в этом мире, — сказал Брат оленя, перевел взгляд на своего друга и продолжил тоном торжественным, исключающим всякую обыденность. — Этот олень является воскрешением кого-то иного, кто жил до него. Скорей всего тот иной был человеком... Такова моя догадка.
Брат медведя побледнел: как бы там ни было, а встречаться с оленем, который когда-то был человеком, — это тебе не шутка.
— Возможно, ты прав, — тихо, как бы не желая до поры до времени разглашать тайну, сказал он. — Скорее всего ты совершенно прав. Я как-то странно чувствую себя вблизи этого олененка. Мне почему-то жутко...
— И мне, — признался Брат оленя. — Но это пройдет.
Мужчины долго молчали, раскурив трубки. Брат медведя, оценив обстановку, решил, что затянувшееся молчание, порожденное невольным суеверным страхом, следует одолеть шуткой.
— Мне порой кажется, что я помню, как был медведем... Бреду однажды по тундре, смотрю, женщина идет, человеческая женщина. Красивая. Настолько красивая, что мне захотелось к себе в берлогу ее уволочь. Медведем-то я был бурым, берлога у меня в обрыве, у речного берега, возможно, самой лучшей на острове была.
— Ну? — усмехаясь одними глазами, поощрил путника Брат оленя.
— Я за женщиной, а у нее карабин. Что делать?
— Действительно, задумаешься.
— Карабин — это, конечно, не посох. Сначала решил бежать прочь. Слышу, женщина вслед смеется. Я рассердился, повернулся и пошел на нее, так что из-под ног кочки будто пух из птичьих гнезд вылетали. А женщина целится в меня, прямо вот сюда. — Брат медведя постучал себя против сердца. — Она стреляет, а я реву и бегу к ней: желание оказалось сильнее страха смерти.
— О, ты, конечно, настоящий мужчина! — опять поощрил шутника Брат оленя.
— Не стреляй! — кричу ей по-медвежьи. — Не стреляй, потому что убьешь не только меня, но и любовь к тебе. Остановись, полоумная! Я хочу иметь от тебя детей! И не знаю, поняла ли она медвежий язык, или я от желания испытать восторг с человеческой женщиной обрел человеческий язык, но женщина изумилась и опустила карабин.
— Ну? — спросил Брат оленя уже с явным нетерпением.
— Я сгреб ее в лапы и в берлогу отнес. Она вырывалась, конечно. Всю шерсть на моей груди повыщипала, но я это принимал как ласку. Очень мне хотелось иметь от нее детей. Успокоилась женщина и, пока я донес ее до берлоги... уснула. Возможно, потому уснула, что я от нежности ее баюкал.
— И неужели ты побоялся ее разбудить?
— Да, я, понимаешь, сам рядом уснул. Просыпаюсь... и чувствую, что я уже совсем не медведь, а человек, а рядом жена моя лежит. Я и набросился по-медвежьи на нее, помня, что был все-таки медведем. А через девять месяцев родилась дочь. Вот эта самая, которую назвали Сестра зари. Ну а потом еще столько народилось, что я счет потерял.
Мужчины расхохотались. Важенка отбежала в сторону, увлекая за собой олененка, затем скосила на весельчаков глаза, как бы стараясь определить: над чем они смеются, не над ее ли сыном? Брат оленя выколотил пепел трубки о носок торбаса, степенно подвесил ее к поясу и сказал:
— Теперь я помечу олененка руническим знаком.
Отвязав от поясного ремня замшевый мешочек, Брат оленя извлек из него что-то похожее на печать, на которой четким барельефом была вырезана голова оленя. Этот рунический знак изготовил из оленьего рога Брат медведя — знаменитый на острове косторез. Уже много лет пользовался Брат оленя этим знаком. Обычно, произнося особые речения, он прикладывал знак ко всему, что необходимо было оберечь от зла. Меченный руническим знаком олень предохранялся от мора, от волка; можно полагать, что лик женщины, меченный этим знаком, не постигнет преждевременное увядание; означенное тем же знаком оружие не должно отказать человеку в схватке со зверем.
Брат оленя какое-то время всматривался в изображение головы оленя, потом тихо заговорил, время от времени закрывая глаза и мерно покачиваясь:
— В праздник оленьего гона Дочь снегов долго бежала навстречу зачатью не со стороны захода, порождающего тьму, а со стороны восхода, рождающего свет. Горячий олень, горячий, как осколок солнца, покрыл ее, когда утренняя заря переходила в зарю вечернюю. Такой бывает пора октября, пора, когда солнце уже почти покидает земной мир, оставляя людей и все сущее один на один с долгой зимней ночью и со светилом злых сил — луной-лицедейкой. Но олень был горяч, как осколок солнца. И потому солнце пролилось под самое сердце Дочери снегов. И вот она подарила нам белого олененка. Будем считать, что это как бы частица солнца, теплый комочек его существа. А я тот, кто поклоняется солнцу...
Брат оленя, медленно переступая, торжественно подошел к олененку, привлек его к себе, приложил рунический знак к тому месту, где билось сердце малыша, и сказал:
— Я внушу всем, что убить тебя — это все равно что убить человека...
— Убить тебя — все равно что убить человека, — повторил Брат медведя, понимая слова своего друга как заклинанье человека, идущего от солнца.
Догадку Брата оленя мудрецами стойбища решено было обсудить за трубкой здравого мнения. Главенствовал среди старцев Брат совы. Проследив, насколько удобно расселись старцы на оленьих шкурах вокруг очага его чума, он долго смотрел внутрь себя, стараясь уловить тот миг, когда словно искра из кремня рождается чувство необходимой сосредоточенности на чем-то бесконечно важном, что всегда помогает подняться над суетным, не имеющим отношения к вечности. Морщины на его смуглом лбу, на впалых щеках под тяжелыми скулами медленно меняли свой причудливый рисунок, будто они были не чем иным, как изменчивыми руслами его напряженной мысли. Наконец Брат совы достал из шкатулки, изготовленной из моржовой шкуры, массивную деревянную трубку, к которой были подвешены амулеты из оленьих зубов и когтей совы, чуть вздрагивающими пальцами набил ее табаком и прикурил от уголька, выхваченного из костра. Затянувшись, он еще глубже ушел в себя в своей напряженной сосредоточенности и, когда ощутил миг отрешения от суетного, торжественно сказал:
— Я приглашаю вас к священной трубке здравого мнения.
Передав трубку Брату зайца, Брат совы проследил, как она перешла к Брату кита, к Брату гагары, а потом еще к трем старцам, и, когда круг замкнулся, продолжил тем же торжественным тоном:
— Человек, идущий от солнца, имя которому Брат оленя, высказал догадку, которая взволновала всех нас. В только что появившемся на свет существе иной сути он угадал Волшебного оленя. Кто видел это существо?
И все старцы подтвердили, что каждый из них уже видел существо иной сути.
— Выдерживает ли догадка Брата оленя силу здравого мнения? — спросил Брат совы, вскинув лицо, будто он обращался с вопросом и еще к кому-то, кроме сидящих перед ним старцев, возможно, к самой вечности.
Поделиться книгой: