Вендетта. Том 2

Ну и напоследок школы. Со скрипом, но поднятые указы Петра Алексеевича к которым присоединили указы из моего манифеста, начали понемногу исполняться. Но медленно, как же всё медленно. Спокойно, Петька, это время просто такое неторопливое. Вот уже лет через пятьдесят, всё понесётся галопом. И твоя задача сделать так, чтобы этот галоп здесь у нас в Российской империи образовался. Не где-то там, кого мы всю дорогу будем пытаться догнать и перегнать, а здесь у нас. Чтобы они все пытались догнать, но перегнать уже никогда бы не получилось. Вот тогда можно будет сказать, что всё было не зря.

– Ваше величество? – Бехтеев кашлянул, а я посмотрел на него и моргнул. Совершенно не обратил внимание ни на секретаря, ни на то, что он, оказывается, ко мне обращался.

– Да, Фёдор Дмитриевич, вы что-то говорили? – спросил я, пытаясь сосредоточиться.

– Господин Эйлер и господин Даниил Бернулли нижайше просят вас их принять, – повторил Бехтеев.

– А что Бернулли разве здесь, а не в Петербурге? – я протёр глаза. Был уже вечер и пора было прекращать работать. Я и так здесь полдня просидел, разбирая отчёты.

– Наверное, – Бехтеев закусил губу, видимо, чтобы не улыбнуться. – Раз он просит его принять, то, наверное, от в Петербурге. – Шутник, мать твою. Видишь же, что устал государь, нет, обязательно надо сострить.

– Что-то я совсем ничего не соображаю. Принеси мне кофе, сейчас я взбодрюсь и тогда приму этих уважаемых господ.

Бехтеев поклонился и вышел, я же придвинул бумаги и рассортировал на кучки: к кому нет претензий и надо поблагодарить за работу; к кому есть минимальные замечания, этим дать срок на исправление; ну и кому пистон вставить. Последних было меньше, чем остальных, всего трое. Среди пострадавших оказалась Пермь, Новгород и, как ни странно, Тула. Вот здесь надо будет разбираться, причём серьезнейшим образам. Тула у меня сейчас на особом счету. Я уже отдал распоряжение поставить там усиленный гарнизон, а то мысль дурная ещё прилетела, вообще закрыть город, въезд по особым пропускам и так далее. Но я быстро выкинул её из головы. Тогда нужно будет его полностью на государственное обеспечение переводить, а я, хоть и не бедствую, очень уж вовремя с Ост-Индийской компанией да африканскими алмазами провернул, дело, но деньги мне ещё понадобятся. Потому что проектов, в которых не будет прибыли в денежном эквиваленте много, а вот финансовых кормушек пока маловато.

Бехтеев принёс кофе. Я его поблагодарил и с кружкой в руках подошел к карте. Мне нужны Кубань и южная часть Донбасса. И даже не из-за выхода к Черному морю, хотя это тоже важно, а из-за богатых посевных земель. Ну нет у меня пока хорошо родящей земли. пока всё, что есть в зоне рискованного земледелия находится, мать их. Я вообще не понимаю, зачем на данном этапе нам столько крестьян? Один хер выхлоп мизерный. Только себе хватает, да и то с трудом. Хорошо ещё, что картошку начали сажать, правда не везде и пока немного, но это начало. Тем более, что в отличие от всех остальных, солдат не спрашивают, хотят они что-то там сажать или нет. При каждом гарнизоне сейчас были подсобные хозяйства. Потому что мясо и молочка солдату нужна, а вот консервы ещё пока не придумали. Так что мясо они сами у меня начали выращивать, и картошку начали сажать. Часть полигонов под выпас и картошечку были выделены. Мера временная, конечно, и не везде, но позволяющая не держать армию в черном теле – это раз, ну и популяризация той же картошки – это два.

Так что мне нужны земли, которые будут хлеб давать, без вечных угроз голода. А те, что сейчас возделывают, получая иной раз столько же, сколько посадили, под мануфактуры пускать. Мне дороги нужно прежде всего строить, а в перспективе железнодорожные пути прокладывать. И промышленность развивать. На одной пеньке далеко не уедешь.

Вот только вопрос, а смогу я сейчас сцепиться с турками? Вопрос риторический и я даже ответ на него знаю – нет. Нет, не смогу. Кишка пока тонка.

Тем более, что у меня есть программа минимум. Надо Фридриха из Европы выбить и не дать сформироваться сильному Прусскому королевству. Надо англичан прижать так, чтобы они хотя бы лет двадцать нам передышки дали. Пока бошки будут чесать, пока разбор полетов устраивать, у нас появится время армию сделать очень мощной и флот подтянуть. Вот тогда и поговорим, с позиции силы, если потребуется.

Данию Лизка похоже дожимает, скоро явятся на переговоры и подписание отступных вместе с этим ничтожеством в датской короне. Да, похоже, закончились викинги. Последних дед мой под Полтавой положил. Ну, туда им и дорога.

И последнее, что сидит как заноза и свербит – Польша и огрызки Великого княжества Литовского. Вот с ними точно надо что-то делать, причём не в долгосрочной перспективе, а в ближайшее время. Шляхта сейчас развлекается, я же приложил свои скромные усилия, плеснув в огонь чуток керосина, сдав англичанам Чарторыйских с их Фамилиями. Конечно, же я приукрасил то, за что бьются паны. Ну, например, никто из них не претендовал никогда на Священную Римскую империю в составе Речи Посполитой. Ну кто там в Лондоне будет сильно разбираться? И потом джентльмены верят друг другу на слово, особенно, угнетенному сверх меры Российскому императору. А уж если до Георга дойдёт, что немного был неправ, так, кто у меня во внешней разведке? Правильно, Ушаков, это он такое надокладывал. Сами же знаете, ваше величество, что он тот ещё гад. А у костра польского я ещё долго с ведром керосина буду стоять. Турка вот в последнее турне отправил, княжество Литовское изо всех сил втянуть в развлечение панов. Если Андрей справится, то это будет его последнее задание. Андрей Иванович Ушаков уже не молод, ему нужно замену готовить, а я никого, кроме Турка на его месте не вижу. Он умен, кухню эту изучил вдоль и поперёк, многое сам делал с нуля, а самое главное, он предан именно мне. И ему плевать на то, что его уже псом государевым окрестили. Пёс так Пёс, и что? Зато это я его из дерьма вытащил, в которое его жизнь загнала.

Татищеву надо намекнуть, чтобы, когда Андрей к дочке его свататься пойдёт, сильно не выделывался. Всё-таки будущий начальник Тайной канцелярии в перспективе.

Кстати, о Донбассе. Мне тут уголь, кажется, нашли, надо уже добычу налаживать и прямо там завод ставить, кокс делать. Металлургию надо развивать, а то англичане уже нас обскакали на повороте. Как кокс научили применять, так и пошли родимые.

Я отошёл от карты и, поставив чашку на стол, взял в руки колокольчик. Он появился у меня, когда надоело орать, чтобы хоть кого-то дозваться. Ну а что, пол Европы уже звонит не прекращая, а я чем хуже? Тем более, что колокольчик был отлит из меди. Из той самой меди, которой в нашей многострадальной империи кот наплакал, зато в Африке завались, и которую я приказал искать наравне с золотом и алмазами. Потому что золото и тем более алмазы – это очень хорошо, вот только медь иной раз гораздо ценнее. Медь нашли, колокольчик мне отлили и целый корабль из каравана ею загрузили. Я на радостях даже бутылку шампанского выпил в одно лицо. Болел, правда, с утра, но ничего, ради такого можно и пострадать.

– Ваше величество, – зашел Бехтеев и принялся убирать кофейные принадлежности. Он прекрасно знал, что я терпеть не могу, когда в кабинет заходят лакеи и горничные в то время, когда я работаю, поэтому всегда убирал на столе самостоятельно. – Приглашать господ ученых?

– Да, приглашай, – я кивнул и подошёл снова к карте. Эйлер знал, что науке было отдано приоритетное направление в моей политике. Поэтому он никогда не опускался для просьб об аудиенции. Все остальные товарищи, кроме довольно узкого круга допущенных всегда ждали, когда государь-император сможет выделить на них немного драгоценного времени.

Эйлер вошел в кабинет первым и поклонился, а следом появился довольно грузный субъект в таком огромном парике, что я даже уважительно поцокал языком.

– Ваше императорское величество, – он степенно поклонился. Я удивленно приподнял брови. Это был первый на моей памяти учёный, который старательно выговорил приветствие по-русски.

– Господин Бернулли, мои комплименты, – как это бывало всегда, немецкие слова легко сорвались с губ. За столько лет я уже научился не обращать на это внимания. Как и на легкий, едва заметный акцент, с которым я говорил, и который был слышен, если хорошо прислушаться. – Даже столь незначительную фразу на русском языке выучить довольно сложно.

– Да, ваше величество, – Бернулли с облегчением перешёл не немецкий, – русский язык очень сложен. Но, как сказал мой дорогой друг Эйлер, – он кивнул на Эйлера, – я не смогу преподавать в университете, не зная этого языка. Потому что преподавание будет вестись исключительно на нём. Так что я стараюсь, как только позволяет мне мой мозг.

– Вы ведь уже жили в Петербурге, господин Бернулли? – задал я вопрос, ответ на который в принципе уже знал.

Когда Академию наук превращали по моей указке в высший орган научной мысли, я видел список тех ученых, которые работали здесь когда-то, но уехали, в частности, не выдержав дрязг с Шумахером, который сейчас закладывал Томский университет на сто пятьдесят лет раньше, чем тот должен был появиться. Ну, пока он его достроит, как раз заработает вовсю Петербургский университет и подготовит первых преподавателей для периферии, потому что основная его задача на сегодняшний момент заключается именно в этом.

– Да, но потом здесь стало весьма неуютно работать и я уехал. А сейчас, ведя активную переписку с моим другом, я узнал о массе весьма привлекательных проектов, которые вы одобрили и не скупитесь на их финансирование, что я решил попытать судьбу ещё раз. К тому же в Европе сейчас неспокойно.

– Да, в Европе сейчас стреляют, – кивнул я. – Ну что же, давайте попробуем поработать. Чем вы занимаетесь?

– В настоящий момент изучаю свойства газов и жидкостей. Меня очень привлекла та машина, которую построил Эйлер и…

– У меня есть приоритеты, и господин Эйлер знает об этом. Прежде всего, меня интересует создание единой системы мер с эталонами. Во-вторых, та самая паровая машина, которую надо поставить на рельсы, думаю, господин Эйлер вам все объяснит. И да, я видел ваш труд по гидродинамике и даже частично его понял, – Бернулли улыбнулся, а я продолжал. – Итак, система мер. У вас есть предложения?

– Ещё Джон Уилкинс предложил использовать абсолютный вес объёма чистой воды, равного кубу (со стороной) в сотую часть метра, и при температуре тающего льда, но лично я считаю, что это не совсем верно, – начал Эйлер, я де тяжело вздохнул.

– Леонард Паульсович, я вас не спрашиваю, как именно вы будете высчитывать килограмм. Мне это не интересно. Я хочу, чтобы вы вывели формулу, и по ней отлили эталон. Всё. Потом мы поместим эталон под защиту, наделаем с него копий и разошлем нашим купцам, к которым будут заявляться проверяющие с разной периодичностью. И с той же периодичностью будут проводиться проверки гирь, чтобы никто не шельмовал. Ну а мне вы принесете свой труд, я его прочту, и даже, возможно, что-то в нём пойму. Но и до этого, как только эталон будет сделан, вы получите очень серьезную награду. Я же вас ни в чём не ограничиваю, занимайтесь хоть чем, хоть изучением семейства бобров в долине Луары. Главное, это выполнять заказы моих оружейников, и, несмотря на другую работу, ставить мои заказы в приоритет. Поймите, наконец, единая система, это не только очень удобно, это ещё и очень важно в первую очередь для экономики, которая приносит деньги, часть которых, в частности, уходит на ваши нужды и прожекты.

– Понятно, ваше величество, – они оба поклонились, а Бернулли добавил. – Мне весьма импонирует то, что вы не боитесь показать, если чего-то не знаете.

– Невозможно знать всё, – я покачал головой. – А выставлять себя всезнающем, это прямой способ нарваться в итоге на насмешки.

– В мере расстояния мы можем использовать длину меридиана? Просто в этом направлении есть наработки. Анна Иоанновна ещё в своё правление отдала нам тот же приказ, что и вы, ваше величество. Мы были близки к успеху, но сменилась власть и все наши труды стали не нужны, – в голосе Эйлера прозвучала горечь.

– Хоть длину моржового члена, – я закатил глаза. – Мне плевать. Я хочу максимум через два года составить указ, и внедрить эти меры повсеместно в Российской империи, запретив пользоваться другими, так что, пожалуйста, не подведите меня. И еще, единственное условие: все меры вес должны быть кратны десяти.

– Почему десяти? – Эйлер слегка нахмурился.

– Потому что пальцев десять на руках. Больше или меньше бывает крайне редко. И крестьянину будет так проще посчитать, чтобы его не обманули и последнюю копеечку не отняли. – На этот раз они смотрели на меня долго и пристально. Я уже даже начал нервничать, но тут оба синхронно опустили взгляд.

– Можно задать вам ещё один вопрос, ваше величество, – глаза Бернулли блеснули. – Говорят, что в вашем поместье в Ораниенбауме просто уникальная система труб, которая позволяет и поставлять воду во все комнаты дворца и отапливать помещения пользуясь одной печью.

– Да, можно сказать, что она уникальная, – я задумался. А ведь я его законы использовал, когда всё налаживал. Интересно, увидев применение их на практике, он поймёт? – Но я планирую и здесь сделать нечто подобное в ближайшее время. Вы можете заехать в Ораниенбаум и посмотреть своим глазами. Только возьмите разрешение у Бехтеева.

Они ушли, я же снова посмотрел на карту. Надо же, оказывается, Анна Иоанновна отдала приказ разработать единую систему мер. Не сама, конечно, придумала. У самой мозгов бы не хватило. Но кто-то умный в её окружении определённо был, кто об этом подумал и даже продавил самодурствующую императрицу.

А в Европе сейчас да, не спокойно. Может листовки очередные разработать, что-нибудь, вроде: «Ученые мужи, не подвергайте себя, свои семьи и свои труды опасности. Переезжайте в Петербург. Вас тут ждет работа, признание и шоколадка». Ну, листовки, не листовки, а вот агентов заслать по городам, где есть университеты, можно. Меня в первую очередь интересуют врачи и инженеры, математики, физики, химики и изобретатели. Надо Ушакова озадачить. Пусть подготовит людей и найдёт высококлассного юриста, который сделает такой контракт, что любое дерганье на сторону просто разорит до трусов. Ну, а если будешь честно условия договора соблюдать, то получишь весьма достойное содержание.

– Ваше величество, – Бехтеев открыл дверь и просунул голову внутрь кабинета. При этом остальное тело осталось за пределами комнаты. – Андрей Иванович Ушаков…

– Да пропусти ты меня, мальчишка, – Ушаков оттолкнул Бехтеева и ворвался внутрь. – Послание от Бестужева только что получил, – сказал он, и рухнул в кресло, подтягивая поближе трость. – Уж не знаю, как ему это удалось, но наше послание до него только-только должно дойти, значит, он сумел без него каким-то образом втереться в доверие лорда Картерета. Ему уже на борьбу с негодяями, пытающимися узурпировать власть, выделили десять тысяч фунтов.

– Фи, как мало меня лорд Картерет ценит. Или вас не уважает, думает, что вас можно скинуть за какие-то паршивые десять тысяч. – Я скривился.

– Думаю, что послание Кента и наше послание Бестужеву, придут практически одновременно. Так что сейчас что-то писать нет смысла, – резонно заметил Ушаков. – Нужно ждать, как на эти послания отреагируют Картерет и Георг.

– Ненавижу ждать, как же я ненавижу ждать, – я снова повернулся к карте.

– Этого никто не любит, ваше величество, – Ушаков переставил трость, и взял её в другую руку. – Ко мне пришёл этот ненормальный Грибоваль и спросил, когда ему предоставят требование как пленнику.

– Чего? – я посмотрел на него.

– Грибоваль, приехал за своей Ксюхой, уже… я даже не помню, когда, – терпеливо объяснил мне Ушаков. – Чтобы успокоить свою совесть, он сдался в плен Ласси и прибыл сюда, как его личный пленник. По-моему, он даже женился на ней. И вот теперь, у него засвербело в одном месте, и он спрашивает, доколе столь странная ситуация будет продолжаться. Как личный пленник Ласси, он честно ждал его возвращения, но фельдмаршал возвращаться почему-то не желает.

– Какая интересная история, – я закусил губу, чтобы не заржать. – А тебе не кажется, Андрей Иванович, что у Грибоваля просто-напросто закончились деньги. Насколько я помню, Ксения Алексеевна дама весьма требовательна к различным тратам. Но, она молодец. Да, молодец. Не зря я ей кое-какое содержание по возвращению устроил. – Я всё-таки не удержался и хохотнул. – А Грибоваль хорош. Вот он истинный французский дворянин неподкупный и держащийся за свою честь. Учись, Андрей Иванович, а то ты любишь императоров угнетать.

– Мне уже поздно таким неестественным вещам учиться, – Ушаков оперся на свою трость, и посмотрел на меня в упор. – Я понимаю, ваше величество, вам смешно, но мне-то что с бедолагой делать?

– Да пускай работает по назначению, – я махнул рукой. – Он инженер, кроме того, он военный инженер, вот и пускай укрепляет Петербург. Начнёт с Петропавловской крепости, чтобы на виду был у тебя, потом пускай в Кронштадт перебазируется. Скажи ему, что все важные пленные, а он как-никак личный пленный фельдмаршала, обязаны работать. Ещё попеняй, что так долго шёл за своим нарядом на отработку.

– На отработку чего? – уточнил Ушаков.

– Да какая разница? На отработку штрафа, который ему по-хорошему надо было выписать, за то, что сразу не явился. А отработка – это вовсе не за еду, а за вполне приличное жалование, чтобы… Черт, – я провел рукой по своим коротким волосам. – Чтобы он смог себе на выкуп накопить. Да придумай что-нибудь, я что всё за вас должен придумывать? Я вон даже ваши взятки сам расписывал, которые вы взять готовы, чтобы от императора отступить.

– Я понял, ваше величество, – Ушаков хмыкнул и поднялся, опираясь на трость. Ой, что-то не нравится мне, что он снова начал трость по назначению использовать. Что-то у него со здоровьем явно происходит. – Жалование-то большое положить?

– Обычное инженерское, – он кивнул и вышел, тяжело опираясь на трость.

Твою мать. Надо мне поберечь тебя, Андрей Иванович. Турка отозвать? Или ещё немного подождём, посмотрим, как дела дальше пойдут? Решив, немного подождать, я всё равно послал Турку депешу, в которой говорилось, чтобы он был готов вернуться по первому требованию.

Глава 6

Пётр Семёнович Салтыков подошёл к Ласси, который неважно себя чувствовал, и большую часть времени сидел на табурете, чем стоял, обозревая перспективу. Возраст давал о себе знать, но ирландец всё ещё обладал цепким умом и большим опытом, чтобы заменить его в этой кампании на кого-то другого. Да и в других предстоящих компаниях не на кого было фельдмаршала заменить. Был, ещё, правда, Миних. Но на Христофора Антоновича у Петра Фёдоровича были совершенно другие планы.

– Что-то Пётр Петрович, неважно выглядишь, голубчик, – Пётр Семёнович посмотрел вдаль, туда, где выстраивались ряды прусской армией.

– Да и чувствую себя так же, как и выгляжу. – Ласси смотрел в ту же сторону, что и Салтыков.

– Не дело это, ой не дело, – покачал головой Салтыков. – Поберечь тебе себя надобно. Ты ещё слишком сильно нужен государю, чтобы раньше времени в утиль себя списывать.

– Брось, Пётр Семёнович. Если бы от старости было волшебное лекарство, о нём хоть в сказках, но было известно. Ничего, это я брюзжу по стариковски, голова еще, слава богу, работает. – Ответил Ласси и снова посмотрел на пруссаков. – Ну что же, всё решится именно здесь. Мы обязательно победим, и королевство Пруссия перестанет существовать. А что дальше?

– Думаю, Пётр Фёдорович установит над этими землями протекторат, как он сделал с Голландией. – Салтыков опустил трубу. Он нигде не видел короля Фридриха, и это его безумно нервировало.

– Почему сразу не объявить захваченные земли своими? – Ласси раздраженно стукнул по земле палкой.

– Полагаю, что проблема в Польше и Австрии. Австрийцы очень сильно захотят вернуть Силезию. А Пётр Фёдорович им её не отдаст. Вот ещё. Кроме Речи Посполитой ещё один участок вражеский возле своих границ получить? Зачем ему это надо? – Салтыков говорил рассеянно, всё ещё пытаясь найти Фридриха. – Кстати, а чего мы ждём? Почему не наступаем? Преимущества в силе у них нет, при отсутствии достойного финансирования и помощи союзников можно сказать, что положение Фридриха плачевно. Эта битва больше напоминает мне жест отчаянья.

– Или они что-то хотят спрятать. Отнять у нас время, связать битвой, что…

– А где король Фридрих, я его не вижу, – Салтыков отнял трубу от глаза, и они с Ласси посмотрели друг на друга. – Лопухин!

Иван Лопухин подбежал к генералу и фельдмаршалу. Их было двое, и к кому обратиться, он не знал, с досадой подумав про себя, скорей бы уже был готов тот новый Устав, который регламентировал приветствия, в том числе и в подобных случаях. Всё-таки они на войне, а не в модном салоне, чтобы расшаркиваться, когда каждая секунда дорога.

– Ваня, найди Груздева. Возьмите роту казаков и скачите, Ваня. Скачите по всей округе, но найдите следы короля Фридриха, который, похоже, захотел сбежать. – Салтыков говорил быстро и временами бессвязно, но, как ни странно, Лопухин всё понял правильно.

– Вы полагаете, Пётр Семёнович, что король Фридрих попытается сбежать? – переспросил он.

– Лопухин, ты чем слушаешь? – Перебил его Ласси раздраженно. – Он уже сбежал, а битву нам дают, чтобы дать время королю убраться подальше. Ну и, всегда есть шанс, что пруссаки победят. Ведель, которого, похоже, оставили здесь за главного, весьма попортил нам кровь на марше. Силы у нас примерно равны, да плюс к этому пруссаки будут обороняться, а это, как известно, всегда проще.

Салтыков проглотил крепкое словцо, которое готово было сорваться с его языка. Карл Генрих фон Ведель был весьма неудобным противником. А ещё весьма хорошо обучаемым. Он быстро подхватил идею постоянных нападений из засад, или просто легкой кавалерией на находящуюся на марше армию. Такого урона, какой наносили башкиры с казаками, эти нападения не несли, но нервов на них было потрачено очень много, и их было жаль, как и потерянного времени.

– Скачи, Ваня, найди короля Фридриха живым или мертвым. – Напутственно произнёс Салтыков. – Живым, конечно, предпочтительней, но, если уж совсем ничего не получится…

– Я вас понял, Пётр Семёнович, – Лопухин коротко поклонился и пошёл быстрым шагом искать Груздева, который уже становился непревзойденным мастером подобных поисков, работы с населением создания различных ловушек.

– Груздева, кстати, велено после того, как войск Фридриха разгромим, в Петербург послать, – как бы невзначай сказал Ласси. – Пётр Фёдорович лично хочет его видеть.

– О, как. – Салтыков даже удивился. – Повышение никак Олежку ждет, али награда какая.

– Ничего не могу сказать, не ведомо мне это. Но, вроде бы, если верить слухам, Ушаков плох шибко. А Пётр Фёдорович дюже дорожит этим старым хрычом. Хочет небось отдохнуть ему дать напоследок. А то дела государственные Андрея Ивановича точно в могилу прежде срока сведут. – Ласси поднял трубу к глазу. С этого пригорка ему и с табурета всё было прекрасно видно. – Точно Ведель, сукин сын. Вон он козлом скачет, команды раздаёт, уже третий раз строй меняет.

– А при чём здесь Груздев? – Салтыкова в данный момент Ведель не интересовал. Он даже полки пока не выстраивал, всё приказа ждал. – Если Ушаков уйдет на покой, то Груздев тут при чём? Тайную канцелярию, наверняка, Ломов возглавит. Пёс преданный и верный императора.

– Я не знаю, Пётр Семёнович, его величество мне не докладывает о своих задумках. – Ласси задумался. – Я просил Петра Фёдоровича отозвать меня. Стар я стал, не справляюсь уже. Вот, допустил, чтобы эта собака шелудивая – Ведель так нам напаскудил.

– И что его величество? – Салтыков посмотрел на него с толикой жалости. Так вот она причина плохого самочувствия фельдмаршала, помниться, такое уже было, в Крымскую кампанию. На этого ирландца частенько находили приступы самоуничижения, во время которых от чувствовал себя больным и раздраженным без всякой меры.

– Его величество пока мне ничего не ответил. Надеюсь получить ответ сегодня. Как только эта рыжая шотландская лиса соизволит прибыть.

– Кого мы ждём, Пётр Петрович? – с нажимом спросил Салтыков, едва себя сдерживая, чтобы не схватить фельдмаршала за грудки и не начать трясти. – Мы ведь стоим здесь уже несколько часов без малого и ни одного порядка я ещё не выстроил.

– Фермора мы ждём. – Ответил Ласси.

– В Польше нынче не спокойно, – покачал головой Салтыков. – Прошёл ли?

– Прошёл, потому и ждём его с часу на час. А в Польше не пойми что творится, а ещё больше мне не понятно, почему молчит его величество. Ничего не предпринимает. Чарторыйских выслал вон, когда те на поклон прибыли.

– Чарторыйские и на поклон? – Салтыков хохотнул. – Да быть того не может. Со своей шляхетской спесью, даже с императором, поди, через губу разговаривали. И не просили, а чуть ли не требовали помочь им с соседями. Правильно их Пётр Фёдорович до себя не допустил. Пускай этикету подучатся, да правильно просить начнут.

– А правильно, это как? – Ласси снова поднёс к глазу трубу.

– С почтением предложение впереди себя выкатят, что Пётр Фёдорович с них получит, ежели помочь решит. Во сколько шляхта жизни наших солдат оценивает?

– Эти-то? Не вынуждай меня грех на душу брать за сквернословие, – Ласси опустил трубу. – И всё же не понятно, чего Пётр Фёдорович ждёт.

И тут сзади послышалось ржание и шум колес, к ним подъезжала карета, из которой едва ли не на ходу выскочил высокий грузный человек. Рыжий он был или нет, Салтыков не видел из-за парика, которому граф Фермор был предан, как и большинство иностранцев, которые пришли служить России ещё при Петре Алексеевиче.

– Заждались меня поди, – радостно гаркнул он, становясь возле Салтыкова. – Держи, господин фельдмаршал, послание от его императорского величества.

Ласси едва не вырвал из рук Фермора послание, взломал личную печать государя и принялся читать. Пока фельдмаршал был погружён в чтение, Салтыков наклонился к шотландцу.

– Как вы через Польшу прошли? – тихо спросил он, поглядывая при этом на Ласси.

– Буром пёрли, всеми стволами ощетинившись. Никто не посмел задержать. Так сейчас такое творится, вообще не понять кто за кого воюет. Словно стая псов за течную суку сцепились. Тьфу, – и он сплюнул, выразив тем самым своё презрение.

– Ты знаешь, что нам предстоит? – так же тихо спрашивал Салтыков, которому уже надоело ждать. Он рвался в бой, пока Ведель не нашёл самое удачное построение для своих войск.

– В общих чертах. Со мной полки, которые обучались стрелять из новых винтовок. Его величество долго думал, а потом решил обкатать новое оружие в бою, прежде, чем планировать его дальнейшее использование. Так что можешь начинать выстраивать из своих полков фланги и резерв, мы всё одно вперед пойдём. – Сказал Фермор.

– Да, ваше величество, за доверие такое, буду служить до самой смерти, до самого последнего вздоха. – И Ласси подозрительно всхлипнул, а потом показал Салтыкову и Фермору грамоту на получение ордена Святой Елизаветы. Новый орден, утверждённый императором, за боевые заслуги. И Ласси становился первым его кавалером. Орден этот помимо всего прочего подразумевал десять тысяч рублей, да и сам он был выполнен из драгоценных металлов и усыпан африканскими алмазами. – Так, господа, начинаем нашу последнюю битву с пруссаками. Граф Фермор вы со своими полками и новыми винтовками будете выступать сразу за артиллерией, я прикрываю фланги, граф Салтыков в резерве. Кавалерии – попытаться зайти с тыла, но пущай на рожон не лезут, видят, что никак не прорваться, лишь с великими потерями, сразу отступают и усиливают фланги. Как там эта деревня называется?

– Лейтен, Пётр Петрович, – Салтыков улыбнулся, он в жизни бы не поверил, что Ласси забыл, как называется деревня.

– Да, точно, Лейтен. Здесь Фридрих Карла Лотарингского разбил, тут мы разобьём остатки его армии. С Богом, ребятушки, – и Ласси пнул табурет, и направился строевым шагом, в котором не чувствовалось ни возраста, ни болезни к своим солдатам, чтобы сказать им напутственные слова.