Помоги проекту - поделись книгой:
Не могу сказать ничего плохого об этой картине — картина очень хорошая. Мы тогда много снимали в Ставрополье. Мы увидели зажиточный край, ели хлеб, который я вообще, наверное, не ел за всю свою жизнь. Я понял, что это — хлеб, а то, что мы едим, это нечто совершенно другое. Это, оказывается, дико вкусно! Это дико вкусный продукт и, наверное, крайне питательный и калорийный. Мы ели куличи, которые выпекают люди у себя дома, куличи, на которые садится баба вот таким задом и встает с него, а он вырастает вновь, возвращаясь в свои формы. То есть это действительно сказка — твердые пшеницы, которые растут в Ставрополье, дают потрясающий хлеб.
Как раз с Горбачевым сняли мы одну чрезвычайно забавную сцену. Дело в том, что он сам в шестнадцать лет получил орден Трудового Красного Знамени за работу на комбайне и на тракторе. Он из сельской семьи, очень небогатой — мы впоследствии были в его доме, в этом селе, где он жил. На этом основании я и уговорил Михаила Сергеевича приехать в ученическую бригаду.
Школьники в Ставропольском крае вместо того, чтобы летом дурака валять, пионерские песни учить, работают в школьных бригадах, зарабатывают деньги, получают профессию, действительно занимаются делом. Вот такая пигалица водит трактор КТ-700 или КТ-701, пашет вовсю на поле. Ездят они на своих собственных мотоциклах, которые покупают на заработанные деньги — до тысячи рублей. И эти ребята — по четырнадцать-пятнадцать лет — совершенно другой идеологии, чем городские «джинсики». Это уже, так сказать, мужички. Они уже знают цену удара в челюсть, они знают цену деньге, они знают цену ночи — это уже мужики.
И вот мы приехали в такую бригаду. Я взял одну девочку, которая как раз на тракторе работает, — вот такая девочка! Работает на тракторе «Кировец» и комбайне. И говорю:
— Знаешь, когда Михаил Сергеевич приедет, скажи: «Михаил Сергеевич, вы — старый тракторист, комбайнер, пойдемте со мной», — залезь на комбайн и попроси его сесть за рычаги.
Ну, в общем, приехал Горбачев, мы стали снимать. И наставник-бригадир, который работает с колхозной бригадой детей, говорит: «Вот этот парень собрал четыре тысячи, этот парень собрал девять тысяч, этот — десять тысяч…» Горбачев спрашивает: «Кто — десять тысяч?..» — «Вон, Гусев». Стоит этот чувырло, вот с такими волосами (если б наш председатель увидел, его бы инфаркт хватил сразу), волосы до плеч, майка у него с «Битлами». Собрал десять тысяч зерна за лето. Горбачев говорит: «Как фамилия?» — «Гусев». Гобачев: «Вот, Гусев, учти, в 1946 году за десять тысяч давали Героя Соцтруда». Замечательно.
Наконец моя девочка говорит: «Михаил Сергеевич, пойдемте за компанию…» Он говорит: «Пойдем». Они залезли в комбайн. Мой оператор Юра Завадский вскочил на нож и снимает прямо через стекло. Она говорит: «Ну, садитесь за руль». Горбачев: «Нет, нет, нет, нет, нет, я все забыл, садись-ка ты». Она села. Он спрашивает: «Как гидравлику поднять?» Она подняла. «О, — говорит, — здесь гораздо лучше, вот я работал на старом комбайне…» В общем, получилась совершенно замечательная, непосредственная сцена. И ребята тоже извлекли помощь из его приезда: он подбросил им запчастей, по-моему.
Занимался я еще и тем, что изучал так называемый ипатовский метод. Это тоже горбачевское начинание. Я раньше думал, что ипатовский метод связан с каким-то Ипатовым, который много намолотил, — типа Стаханова. Оказалось, что все это не имеет никакого отношения к стахановскому труду. Я с Горбачевым дважды говорил о том, что само название «ипатовский метод» несколько дискредитирует идею, потому что у нас привыкли так: «работаем по-ипатовски», «по-злобински», привыкли привязывать к каким-то ударникам. А ипатовский метод не имеет ничего общего с ударниками — это перенос методов промышленного производства в сельское хозяйство. То есть он ломает рамки совхоза, колхоза, он ломает рамки района. Область или большой регион сразу могут оперировать большими массами и техники, и людей, как одним целым. И они убирают урожай за тридцать часов. Вот в чем дело. В общем, эта картина меня научила тому, как делается хлеб.
«Мурманск-198» (1979) — картина с тяжелой судьбой. Она из того же цикла: я не оставлял своей идеи снять «Семейный альбом». И эта идея начинала трансформироваться. Во всяком случае, «Мурманск-198» вышла из того же «Семейного альбома».
Это картина в основном о Северном морском пути. Здесь широко были представлены песни — их было пять или шесть, написанных мной, а также написанных на стихи Павла Шубина и Мити Сухарева. Музыка там была и Никитина, и Берковского, и еще чья-то. А исполнял я.
Эта картина была интересна вот чем. Я написал сценарий для одного режиссера, который в то время работал у нас. Режиссера разбила язва. И вместо того, чтобы прийти и сказать — «Знаешь, у меня язва, я не могу ехать на Север, мне нужно питаться», он пришел и сказал руководству: «Знаете, мне сценарий, который написал Визбор, не понравился». Меня вызвало руководство и сказало: «Ну, уж если не нравится то, что ты пишешь для Сашки, то это вообще…» Я остался в дураках, тем более что при моей склонности к различным комплексованиям мне показалось, что я действительно плохой сценарий написал.
Возле этого сценария стали вертеться различные личности, мало мне понятные — не наши. Время шло, фильм не снимался. Наконец появился какой-то эстонец из «Таллинфильма» Арнольд. Сказали: «Вот такой режиссер! Юрик, вот такой режиссер!» Я с ним встретился, поговорил: понимает все, что ни скажу — прекрасно! Я говорю: «Арнольд, я за картину спокоен». Только он мне сразу сказал: «Я хочу взять своего оператора, который работает у нас в штате». Я спрашиваю: «Как фамилия?» Он называет. Я говорю: «Такого не слышал никогда». Он говорит: «Я с ним учился во ВГИКе». Ну, хозяин — барин. Я говорю: «Арнольд, раз ты хочешь, я не буду тебе перечить». (Хотя я сам обещал картину другому, который в Африке еще сидел и писал мне письма: Юра, возьми меня на эту картину.)
Ну, они уехали — Арнольд и этот оператор, уехали на неделю снимать эпизод. Проходит неделя — их нет. Десять дней, пятнадцать, двадцать пять — приезжают. Арнольд говорит: «Все, картину мы фактически сняли». (Эстонцы не выговаривают букву «б», они вместо нее говорят «п». «Пыла польшая порьпа, но картину сняли».) Я говорю: «Ты мне ничего не рассказывай, я посмотрю материал». — «Я хочу рассказать, тут одна такая придумка…» Я говорю: «Нет, нет, не надо мне ничего рассказывать».
Наконец материал проявили, и Игорь Беляев — мой товарищ, наш худрук и я сидим в зале. И просмотрели мы 1100 метров узкой пленки из 1900, которые я всего имел. Все сырое, без звука, не монтировано ничего абсолютно.
Разве что нас с Беляевым не вынесли из этого зала вперед ногами. Из 1100 метров 400 метров — сцена в ресторане, где одни едят, другие танцуют, а девица поет: «Лето, ах, лето…»
Я говорю: «Ароша, ты меня извини, конечно, нас с тобой вместе кастрируют, но я только хочу знать, зачем ты это снимал?» Он сказал: «Знаете, Юрий Иосифович, когта моряк далеко от перега, он все время думает о лете. И вот перег для него — это ресторан, певица». Ну, логика действительно абсолютно железная!
Начался дикий скандал. Фактически истрачено две трети пленки. Арнольд, который живет в Москве у родственника, говорит: «Я воопще по-русски плохо разговариваю». И делает вид, что он ничего не понимает.
Я был вынужден поехать в эту экспедицию сам. Но вдобавок я разбил себе руку — как старый радист, вешал антенну и раскровянил левую руку при падении с дерева. В общем, с подвешенной рукой, с отвратительным семейным бытом уехал в Арктику. С Арнольдом.
Мы приехали в Мурманск и решили просто дойти на ком-нибудь хотя бы в район, где работают ледоколы, потому что обстановка на Северном морском пути была очень благоприятная. Нам говорят: вот ледокол «Сорокин» идет через два дня — давайте на «Сорокин».
Когда мы стали погружаться на «Сорокин» (замечательный ледокол, прекрасный ледокол, очень комфортабельный, действительно очень хороший — финской постройки), ко мне подошел офицер с «Сорокина» и говорит: «Скажите, пожалуйста, вы… Как ваша фамилия?» Я говорю: «Моя фамилия Визбор». — «Вы тот самый Визбор?» — «Да, наверное, тот самый». — «И под своей фамилией?» — «Да, другой нету». — «Ну, хорошо, я — первый помощник, я к вам зайду». И когда он ушел, я вспомнил, что на флоте отменены помполиты, комиссары. Первый помощник — это и есть заместитель по политчасти, в отличие от старшего помощника. И он потом все время бдел — всячески впрямую провоцировал меня на различные разговоры. Но потом он стал нуждаться в различной моей помощи — в частности, когда через одиннадцать или двенадцать дней плавания произошла «забастовка».
На ледоколе из девяноста человек приблизительно пятнадцать женщин с примерным диапазоном возраста от шестнадцати до ста восьми лет. Зинаида Ивановна — главная буфетчица, прекрасная женщина. У нас с ней была масса очень интересных разговоров, как-то все по-родному. И однажды утром прихожу завтракать, смотрю: стюард подает. Я говорю: «Где Зинаида Ивановна?» Он подходит ко мне и говорит: «Юрий Иосифович, бабы-то запили». Они взяли с собой пару канистр спирта, закуску, пошли в твиндек, закрылись там (твиндек — это такие подвалы судна, куда без автогена, если с той стороны не откроют, не прорваться) и там гуляют.
Днем первый помощник нашел меня (это было уже где-то в Карском море) и говорит: «Юрий Иосифович, у нас неприятность такая на борту — пойдемте, помогите мне на переговорах. Это местная „Солидарность“». Я говорю: «Ну, я-то что? Я здесь — гость». — «Нет, нет, Борман, вы своим словом…»
В общем, я все-таки пошел с ним туда. Пришел. Конечно, народ гуляет. Он постучал. «Откройте, это, — говорит, — такой-то». Они там: «Пошел ты…» — «Зинаида Ивановна, открывайте, вы — член профбюро…» В общем, все дело продолжалось больше суток. Потом они все вышли оттуда (это без меня уже было) и приступили к своим обязанностям с большой печалью, в грустях.
«Ну как, — говорю, — Зинаида Ивановна?» (Она в то время подавала мне.) Она говорит: «Ну, отдохнуть-то надо, Юрий Иосифович…» Надо отдохнуть, конечно.
А я Арнольду еще в Москве сказал: «Арноша, то, что ты истратил 1100 метров, и где ты их возьмешь, меня совершенно не колышет, но чтоб к нашим съемкам этот метраж был, потому что если два метра войдет твоих снятых в ресторане — „Лэто, ах, лэто“ (и не вошло, кстати), то это будет хорошо». В общем, он где-то купил пленку.
Мы погрузились на пароход. Он мне говорил, что он — моряк, что ходил к острову Янмайен, и, по-моему, действительно ходил. Но он не проявил совершенно никакого интереса к работе. Прошло дней десять, наверное, вот как раз после бабьего запоя, а он только поест — и к себе в койку, там лежит и книжку читает. Я говорю: «Арнольд, ты проявил хотя бы интерес к тому, что происходит: какие-то различные засъемки мы делаем…» Он мне отвечает: «Юрий Иосифович, вы знаете, у мужчины есть такой мешочек…» Я спрашиваю: «Какой мешочек?» — «Когта он наполняется спермой, мужчина рапотать не может». Я говорю: «Милый друг, все это заботы эстонского народа, а мы в переполненном состоянии работаем еще энергичнее!» Короче говоря, он проявлял исключительно мало энтузиазма. Потом, правда, у него какие-то мелкие всполохи были.
Вообще-то он парень очень неплохой и честный, но исключительно ленивый. Часто сиживал в каюте, смотрел, как идет лед за иллюминатором — долго лед идет, бесконечно… И говорил: «Юрий Иосифович, пейзаж мне напоминает Эстонию…» Он был очень славный парень.
В этом рейсе мы прошли с «Сорокиным» и с другими судами, а также с отснятыми в фильме всякими приключениями примерно до Певека (не доходя немного), прошли практически весь Северный морской путь. И у нас уже не хватало ни денег, ни… Мы сняли картину, и он уехал в Эстонию, к чертовой матери. А мы пересели на судно «Тайшет», которое шло в направлении Тикси. Вот на нем мы и потопали, причем сначала нас вел ледокол «Ермак».
На «Тайшете» я видел замечательные моменты. Например, там у капитана — как заходишь, как только открываешь дверь, — написано: «Что должен знать входящий к капитану: § 1. Капитан всегда прав (сам параграф, то есть значок §, — нарисован). § 2. Если капитан не прав — см. § 1». Это изумительно было! Мне капитан сам показывал.
У него был четвертый помощник, младший лейтенант, по-нашему. Ему лет, наверное, пятьдесят пять. Я спрашиваю: «Что он у тебя такой старый, четвертый помощник?» Он говорит: «Он был капитаном, потом старпомом, потом первым, вторым, третьим, четвертым. Гена». Я говорю: «Ну что он, чокнутый?» — «Да, вот посмотри судовой журнал». Беру судовой журнал, он мне открывает страницу, написано в нем: «Стоим на рейде Владивосток, загрузка леса, температура воздуха плюс 4. Но вот (дальше строчка идет криво и вниз лезет) наши пришли с берега и принесли. Писать, собственно, не о чем. Целую. Гена». Судовой журнал!
Это было во многих отношениях совершенно замечательное плавание, веселились мы по-всяческому. Наконец пришли в Тикси. Иногда случаются какие-то дикие неожиданности: мы пришли в Тикси и через два часа взлетели на самолете Ил-18Д и без посадки прилетели в Москву. Это было одно из тех потрясений, которые трудно пережить. Ты долгое время привыкаешь к морскому или какому-то горному ритму, живешь в нем, и кажется тебе это вечным. И вдруг все это кончается в каких-то восемь — десять часов, и ты очухиваешься в этом Внукове, полном каких-то диких законов страшных джунглей. И все уже теряется…
Но «Мурманск-198» — одна из моих любимых картин, пожалуй, наиболее любимая и в художественном смысле наиболее совершенная из тех, которые я смог сделать.
Конечно, здесь очень большая заслуга Сергея Никитина, который написал две песни: «Есть город матросов» — с очень хорошей музыкой — и «Военные фотографии» — тоже, в общем, неплохая песня. И вот эту тему, «Есть город матросов», потом Игорь Контюков разработал в две увертюры. Все это было на большом творческом подъеме, несмотря на то, что работа оплачивалась «Экраном» крайне низко и, я бы сказал, даже пренебрежительно по отношению к Сергею. Я тогда ходил к зампреду, чтобы Никитина официально допустили к композиторской работе. Бумаги всякие получал. Все это было достаточно унизительно. И к авторам вообще было такое отношение.
Однако картина вышла замечательная, и я ею очень горжусь. Мало того, когда первый раз она была в эфире, мне тут же позвонили из Мурманского обкома партии, который был совершенно не в курсе, что мы снимаем: Северное пароходство было в курсе — те, кто нас там обслуживал, — а Мурманск не был. Птицын, первый секретарь обкома, посмотрел, и тут же позвонил его помощник и стал спрашивать, где добыть копию, стал говорить, что они ее купят, размножат, растиражируют, чтобы разослать на свои объекты.
Во время войны там, на Севере, был такой очень известный и драматический эпизод — бой ледокола «Сибиряков» (это ледокольный пароход с двумя 102-миллиметровыми пушками на борту) с «Адмиралом Шеером» (это карманный линкор, 356 калибров, 9 пушек, в общем, фактически — линейный корабль). Мы проходили по этим местам. Я снял Шнейдера — замечательного человека (впоследствии многолетнего капитана парусника «Крузенштерн»), который стоял на руле у «Дежнева» — это второй ледокольный пароход, который принял бой с «Адмиралом Шеером» и прогнал его из бухты Диксон: было попадание, и начался пожар, но и «Дежнев» получил за восемь минут 500 пробоин, пошел на дно колом, но там было мелко, и он там встал.
Люди шли на верную смерть, ни у кого не было сомнений: когда они отходили на этот бой, командир «Дежнева» лейтенант Котин дал команду не брать швартовы — они знали, что уже никуда не пришвартуются. Они все точно шли на смерть. Вот такой был эпизод. Я работал в архивах, нашел много фотографий этих людей. Снимки были не то чтобы затасканные, а потрепанные временем, но когда идет речь о настоящих людях, то любые фотографии совершенно уникальны. И я смонтировал эпизод с рядом этих фотографий под песню Сухарева и Берковского «И когда над ними грянул смертный гром…». Я считаю эту песню одним из самых замечательных произведений бардовской поэзии и музыки и думал, что участие в таком фильме будет достаточно хорошей рекламой для нее. Я считал, что фильму будет дан хороший простор, что, собственно говоря, и вышло: фильм был восемь или девять раз показан по первой программе, по центральному телевидению, его посмотрели много людей.
Но тогда был достаточно неприятный момент в наших бардовских отношениях: у Никитина с Берковским начинались какие-то трения. И когда дело дошло уже до монтажа, я записал эту песню сам, вчерне, для того чтобы она у меня под кадром была. Эта песня мне была вот так вот нужна!
Мне утром сдавать картину — так называемый немой вариант, но с музыкой, конечно, и с песнями. А вечером Митя Сухарев мне сказал: «Знаешь, мы с Витей против использования нашей песни, мы только что узнали…» Это было для меня диким ударом. Я вообще-то разговаривал с ними об этой песне где-то полгода назад — Митя просто забыл. Для меня это было кошмарнейшим ударом, кошмарнейшим, потому что я без этого эпизода обойтись не мог. Не потому, что был снят материал — я бы, конечно, мог его выбросить, но это уже было в ткани фильма, это уже стало его частью. Я не мог поступиться ни этими фотографиями, ни этой темой.
Я сказал, что как-нибудь вывернусь из этой ситуации. Но на сдаче картины, к моему счастью, одна из наших дам, которой в другой ситуации я горло бы перегрыз за эту песню, сказала: «Вы знаете, там вот не очень понятные строчки. Что такое „с бритыми навечно головами“? Что это такое?» И я за это уцепился, сказал: «Да, я посмотрю вообще с этой песней…» И под эту марку я песню снял. Иначе мне пришлось бы объяснять, что я с кем-то поругался, а там и так все висело на полуволоске. И этот «непрофессиональный композитор», и режиссура, и Арнольд, который «с мешочком» не может работать, — все это было на моих плечах. Все это было каким-то кошмаром!
Песню я снял, но был вынужден за короткое время написать другую, которая была бы, во-первых, не позорной, потому что, когда ты находишься в условиях, которые тебе диктует не вольное творчество, а невольное, то ты это понимаешь, и во-вторых, которая подходила бы к картине. И вот, наверное, за пять дней я написал текст к песне «Военные фотографии», а Сережа написал музыку. Получилось, во всяком случае, не хуже.
Я очень рад, что написал эту песню: я ее часто пою, когда собираются пожилые люди в зале, и вижу, как она действует на них.
Итак, она подошла. А Витя с Митей Сухаревым хотели представить свою песню как-то более, как им казалось, солидно, но никакого источника для представления ее они не нашли. Так она практически осталась не задействована, что, в общем, очень жалко.
Фильм заработал приз «Трезубец Нептуна», это второй приз на Международном кинофестивале «Человек и море» в Риге. В этом конкурсе участвует фактически весь мир: канадцы, японцы, американцы, поляки… Тридцать пять или сорок морских государств. Там мы победили многих.
Картина «На полюс!» (1979) — с интересной историей. Она об экспедиции Шпаро на Северный полюс. Они просили меня заняться этим фильмом — режиссер и студия. Должен сказать, что картина находилась в совершенно безнадежном состоянии. Она была, во-первых, неплановая, что сразу влекло неприятности: ее не финансировали, не давали монтажных и так далее и так далее. Во-вторых, у этой картины были сняты начало и конец, а все остальное снимала экспедиция Шпаро. И там нужна была большая тонкая работа, которую я и проводил: я перемонтировал картину и написал текст к ней. В результате она сразу выстроилась.
Должен сказать, что в кино — в документальном и игровом — бывает несколько сдач. Первая из них называется «немой вариант»: картина сдается с минимальным текстом. В документальном кино — вообще ни одного слова на экране: автор сидит и читает текст по бумажке.
К нам на сдачу немого варианта приехал сам Шпаро, чем я был очень недоволен. Я сказал: «Я уважаю Шпаро, но полработы не показывают». Тем более что все это производит не то впечатление! Немой вариант могут смотреть и оценивать только профессионалы. Правда, Шпаро на сдаче этого немого варианта молчал, но когда мы пришли из кинозала в комнату, он сказал, что все это не то, все эти песенки…
А мы для картины написали с Никитиным песню «Вы теперь к разлукам привыкайте…» — переделка «Тихоокеанской», она же «Полярная». И очень хорошо она записалась — Кантюков сделал нам ее прекрасно, а Сергей Никитин исполнил ее. Так вот Шпаро оказался очень недоволен этой картиной и сказал: «Это вам не песенки, нужно было показать…» Но когда нечего показать, ну что показывать? Они ничего толком не сняли. Их кинооператор — просто любитель. Снято по казахскому образцу: вот полынья — мы ее проходим; вот не разгорелся примус — и это очень тяжело. Таких картин я тыщи видел. «Здесь никто не жалуется на отсутствие аппетита…» Как-то я был в жюри, занимался туристскими фильмами, так всего два или три фильма было без этой фразы.
Одним словом, когда мы сдали картину, Шпаро несколько занервничал и стал говорить, что вышел замечательный фильм. Практически благодаря этой картине они получили награды, потому что вопрос об их награждении был уже очень долгим и достаточно скис к этому времени. А когда они привезли ленту и стали показывать, то многие вещи, так сказать, зазвучали. И в Италии эта картина получила на фестивале спортивных фильмов Гран-при.
«Отчего поет человек» (1981) — картина очень сложная и интересная. Сделали мы ее с режиссером Виктором Лисаковичем — это один из немногих профессионалов в нашей фирме, человек очень опытный, очень талантливый, много сделавший замечательных картин. Этот фильм он снял в Тольятти на фестивале политической песни памяти Виктора Хара. Но фильм снят как история вокально-инструментальной группы, которая готовится к фестивалю.
Мы привыкли к тому, что когда начинают снимать какую-нибудь вокально-инструментальную группу, какого-то героя, то он в конце картины не умрет, он победит наверняка. И Витька стал снимать такую картину. Называлась она «Взлетная полоса» — о группе ВАЗа. В общем, они там какие-то свои виавские песни поют, совершенно никому не известные. Но самое интересное, что снимал он их документально, и документально они проиграли конкурс. То есть он снял историю поражения, и снял это так забавно, что картина в итоге вышла очень интересная. Там свои знаменитости, в политической песне. «Баллада» свердловская, потом такой Витаутас Бобрявичус из Каунаса, замечательный певец… В общем, там свои законы жизни. В Тольятти они регулярно проводят фестивали политической песни, я даже однажды был в жюри.
Наверное, «Город под Полярной звездой» (1982) — это последняя картина, снятая мной о Кировске, потому что я их снял уже три. И далее повода ездить за казенный счет в Кировск, кататься на лыжах и видеть друзей у меня нет. Я действительно очень люблю этот город и бываю в нем почти ежегодно.
В этой картине было две моих песни. Как раз была написана новая песня «Забудутся песни и споры…» («Хибины») и «На плато Расвумчорр» — старая песня в аранжировке. Обе песни с моей музыкой, и один очень милый молодой человек, Алик Гольштейн, мне помогал сделать оркестровку этих песен, а также все, связанное с музыкальной канвой всего фильма.
Это был 1982 год. Я приехал в Кировск на следующий год после того, как я там довольно неприятно «сломался» на лыжах, и этот год для меня был тем важен, что я прошел ту же трассу в том же месте. Это первое, что я сделал, — иначе я не мог восстановиться психологически. Мне было очень трудно восстановиться, но я все это проделал и стал замечательно кататься.
Картина была большая, много раз снимаемая внизу и вверху, шла с некоторыми сложностями. Там есть эпизоды, в которых участвуют официальные лица: мэр города, с мэром на склоне горы, с ним же в кабинете. Это целая область — взаимоотношения автора и героя, в частности, в документальном или телевизионном кино или на телеэкране. Но здесь как раз не очень удачные примеры в том смысле, что Василия Ивановича, о котором идет речь (фамилия его Киров, кстати говоря), как раз мне не удалось «победить». В быту и в работе — это очень хороший, свободный, свободномыслящий, образно говорящий человек. Но как только включается камера, он говорит: «Наш город на вечной мерзлоте…» Какие-то банальности — штампованные, неинтересные.
Тут есть ряд методик. Одни снимают, говоря, что не снимают, и не снимают, когда говорят, что снимают. Я, например, предпочитаю просто говорить то, что я прошу от них. Но есть и высшая алгебра — когда человек добивается того, чего я, кстати говоря, не умею: когда человек не просто говорит, а как бы генерирует свой образ, себя в документальном кино. Иногда такие вещи у меня выходят, но это с очень пластичным, податливым «человеческим материалом», когда я чувствую, что это можно сделать. Но это редко бывает.
Я лично никогда не пользовался скрытой камерой. Я пользовался камерой как обманом, что бывало в тупиковых ситуациях. У нас некоторые ребята используют скрытую камеру, но, во-первых, качество не очень хорошее, во-вторых, тут есть моральная сторона, которую мы часто обсуждали. В общем, как-то она у нас не очень идет. Скрытая камера хороша для провокаций. Там она очень хороша: легла старушка на мостовой, и народ проходит мимо нее… Это снимать скрытой камерой — замечательно, а вот так вот, в беседе, — ну, с преступником каким-нибудь, пожалуй, можно.
Авиация — несостоявшаяся любовь
Первый самолет, точнее, первый летающий аппарат тяжелее воздуха, который я увидел в своей жизни, был самолет под названием «Максим Горький», в то время крупнейшая — восьмимоторная — летающая система. Но я, естественно, не могу об этом помнить в связи с тем, что мне было полгода, и моя матушка возила или носила меня на Ходынское поле, где она сама любопытствовала на самолеты, и при этом присутствовал я.
А вообще с первыми самолетами я, как и многие дети моего года рождения, очень близко познакомился в 1941 году, когда они появлялись над крышами наших домов, и тогда это знакомство было вынужденным и очень внимательным. В Москве в то время распространяли такие книжечки — довольно толстые, длинненькие — назывались они «Силуэты самолетов». В этой книжке были представлены силуэты всех самолетов люфтваффе и ВВС Красной Армии. Это чтобы знать — кто летит, и чтобы знать — прятаться или нет, сбивать или нет. Эта книжка попадала к нам во дворы на Сретенку для добровольных народных дружин, которые дежурили на чердаках для тушения зажигательных бомб. Она была в их пользовании и, естественно, в пользовании нас — мальчишек. Поэтому мы совершенно досконально знали все самолеты, и я до сих пор могу совершенно четко определить силуэты «Мессершмитта-110», «Юнкерса-87», «Юнкерса-88», «Хейнкеля-111», то есть самых распространенных самолетов, не говоря уже о «Мессершмитте-109». Ну и, естественно, советские «ястребки», как их называли в то время: МиГ-3, Як-1, естественно, И-15 и И-16 (так называемая «чайка»). Это все мы тогда знали назубок. Потом по фотографиям в газетах и различных других изданиях мы знали и англо-американскую воздушную технику, воевавшую в то время.
В 1941 году в конце лета на площади Революции буквально рядом с фонтаном был выставлен самолет «Юнкерс-88». Он где-то был сбит, совершил вынужденную посадку и как-то мало пострадал. Перевезенный, он лежал без шасси посреди этой площади. К нему допускались люди, и гигантские толпы смотрели на этот самолет. Ну и, наконец, были очень популярны выставки трофейной немецкой техники, которые стали появляться в последующие годы войны в Центральном парке культуры имени Горького в Москве, в ее числе было много танковой и авиационной техники. Я уж не помню, с разрешения ли (думаю, что скорее всего без разрешения), но во всяком случае мы проникали в кабины этих самолетов, всячески лазали там и развлекались.
С таких не очень веселых позиций авиация вошла в жизнь мою и моего поколения, и когда я стал подрастать, никаких сомнений у меня не было в том, что я стану либо авиаконструктором (типа Ильюшина), либо летчиком, либо футболистом. Этот набор составлял все, что могло меня прельщать в этой жизни.
В седьмом классе мы с моим товарищем по парте сконструировали самолет, который назывался ВиЛ: Визбор и Левинский. В связи с тем, что были Микоян и Гуревич, мы поняли, что можно конструировать вдвоем. Как ни странно, этот самолет был типа «утка», то есть двигатель и толкающий винт у него были расположены сзади. У меня до сих пор есть проект этого самолета. Естественно, кабина была впереди, с очень хорошим обзором, стабилизатор тоже был вынесен вперед. Ну, в общем, этот проект, потом не получивший никакого развития, был как-то на уровне передовой техники. Мы уже подготовили к нему различные тактико-технические данные. Короче говоря, интерес к авиации был очень глубок, тем более что началась эра реактивной авиации, которая была близка уже к фантастике: какой-то самолет с двумя дырками спереди и сзади может летать с диким грохотом… Первые послевоенные парады подтвердили эти странные слухи, что самолеты без винта могут летать и могут существовать.
Все это привело к тому, что я пошел учиться в 4-й московский аэроклуб при МАИ в связи с тем, что я там рядом жил, и стал заниматься на отделении пилотов. Занятия в классах были не столь интересные, как занятия на различных аэродромах, в основном в Тайнинке и в Крюкове. Учебные самолеты были По-2, оклеенные еще с войны защитным перкалем. Сейчас мне даже трудно описать всю обстановку невиданной романтики, которая охватывала всех нас, когда мы подходили к этому самолету или ухаживали за ним, обслуживали его или, не дай бог, садились в него. Сейчас, когда воздушное путешествие стало чем-то вроде поездки на трамвае, трудно представить волну романтики, когда молодой человек, живший в столице и поглощавший материальные ценности, мог столкнуться с таким техническим изделием, как самолет, и попытаться им овладеть.
Самолет вообще — прекрасное изделие человечества. Он в отличие от автомобиля дал возможность человеку, как биологическому виду, осуществить то, о чем человек мечтал всю жизнь и чего он естественно-физиологически добиться не может: он дал ему способность летать. Поэтому самолет и вообще всякое воздухоплавание окружено такой замечательной романтикой и таким отношением людей.
В этом аэроклубе было несколько самолетиков По-2. Ходили слухи, что скоро поступят другие самолеты, в частности, самолет Як-18, похожий на истребитель, таких же форм. Но пока летали на этих легендарных самолетах.
Инструктор был у меня по фамилии Жучков — замечательный, очень интеллигентный на земле человек и исключительно большой лингвист в воздушном пространстве. Когда некоторые курсанты показывали, что у них испортились наушники, тогда Жучков через переговорную трубу, которая испортиться уже никак не могла, поскольку это была просто «прямоточная» труба, все равно производил свои исключительно эффектные внушения.
Человек очень хороший, болевший душой за своих курсантов. Рассказывали, что, военный летчик (он прошел войну), на довоенных парадах он летал «голова к голове» (был такой номер) на самолете УТ-1 конструкции Яковлева, и летал он в верхней машине. Ну, это вообще высший номер!
Потом начались так называемые вывозные полеты, когда ты летаешь в виде мешка с песком весом в пятьдесят пять килограмм (в то время). Я уж не помню всю программу, но затем последовали первые, самые робкие попытки браться за ручку, нажимать на педали туда-сюда, что-то производить, контролировать положение капота и горизонта, выполнять различные нехитрые маневры (снижение, набор высоты), работать ручкой газа и т. д. И в общем, постепенно внешняя романтика стала наполняться уже пониманием, что у нее есть еще одна составная часть, которую можно назвать «технической романтикой», поскольку она содержит множество технических приемов, знание техники, которое совершенно необходимо.
Таким образом продолжалась моя жизнь в 4-м московском аэроклубе. Я был безмерно счастлив, и потихоньку шло мое обучение как пилота. Уже прилетел первый самолет Як-18. Он стоял на трех ногах — не то что эти наши, с костылем в концевой части фюзеляжа. Он стоял прямо, ну, в общем, это был совершенно немыслимый суперлайнер! Сначала к нему не пускали, потом — особо избранных, но потом как-то все сумели побывать в нем и даже полетать. В том числе и я.
В общем, все шло гладко. Но так сложились обстоятельства в моей семье, что курс обучения в аэроклубе мне не удалось завершить, и я — во многом и на многие годы — к сожалению, пошел совершенно по другому пути.
С некоторыми из ребят, с которыми я начинал в аэроклубе, я до сих пор поддерживаю связь. Один из них стал командиром самолета Ил-86 и летает отсюда, из Внуково, второй служит на тюменском Севере и работает командиром эскадрильи тяжелых транспортных самолетов Ил-76. Один из них стал достаточно крупным руководителем в Министерстве гражданской авиации. Во всяком случае, судьбы некоторых моих товарищей (не под их фамилиями, разумеется) нашли отражение в ряде песен, в том числе «Серега Санин», «Капитан ВВС Донцов» и других.
Я окончил институт, стал преподавателем, служил в армии, потом вернулся в Москву, но до сих пор каждый раз, когда пролетает самолет, к которому другие люди достаточно равнодушны, я всегда поднимаю голову, потому что знаю, что это пролетает мимо какая-то не состоявшаяся в свое время мечта моей жизни. И вот, уже будучи журналистом, я пытался все время хотя бы в очень маленькой, крошечной степени компенсировать эту недостачу жизни. Я много писал о летчиках и старался все время выгадывать себе такие темы, хотя я работал не в специализированных органах печати, связанных с авиацией.
Множество раз будучи в Арктике, трижды пройдя Северный морской путь, я очень много летал вертолетами и самолетами ледовой разведки. Летал я и из Тикси, из Певека, где в то время стоял мощный отряд, который обеспечивал ледовую проводку судов в восточном секторе Арктики, и с бортов различных ледоколов — «Ленинград», «Капитан Сорокин», «Москва». Всегда меня поражала эта черная и очень мужественная работа пилотов ледовой разведки — в связи с тем, что самолет ледовой разведки должен идти на очень небольшой высоте, практически при любом состоянии погоды и точно оценивать лед. Очень интересная и очень утомительная работа, занимающая по 12–14 часов в сутки на высотах порядка 150 метров при очень внимательном пилотаже. Это не дальние рейсы, где — включил автопилот и можно в это время отдыхать. Здесь нет.
Я много летал в те годы, когда только что был построен и введен в эксплуатацию самолет Ту-104. Практически он открыл для нас нашу страну, потому что он значительно «сократил расстояния» до Сибири, до Дальнего Востока. И вот здесь началось интенсивное осознание того, что этот самолет (грубо говоря — кусок металла с некоторым количеством горючего внутри) стал какой-то связующей швейной иглой нации: он приблизил огромные регионы друг к другу. В конце пятидесятых годов это был очень большой переворот в национальном мироощущении, это было чрезвычайно интересное время, когда сам по себе полет в гораздо большей степени сопровождался серьезными эмоциональными нагрузками.
В качестве пассажира я много летал на самых различных авиационных транспортных средствах в Сибирь и на Дальний Восток.
Писал я о ряде экипажей и о многих авиаторах, в том числе о замечательном линейном пилоте Герое Советского Союза Якове Киреевиче Минине, который летал в то время на самом большом в мире самолете Ту-114. Я с этим экипажем летал два или три раза в Хабаровск и обратно. И труд современных пилотов, увиденный мной с лоцманского кресла, совершенно изменил мое представление об этом очень сложном, многообразном и, естественно, ответственном труде. Подружился с этим экипажем, долгое время мы поддерживали связь.
Мне посчастливилось много пережить вместе с двумя замечательными людьми из нашей отечественной авиационной истории — с Валентином Ивановичем Аккуратовым — бывшим флагштурманом полярной авиации, и Василием Петровичем Колошенко — одним из выдающихся советских испытателей вертолетных систем. С обоими я познакомился в Арктике и много там летал. Потом это арктическое знакомство вылилось в долгую дружбу и разнообразное сотрудничество.
Однажды, когда я летал по делам в Вильнюс и мы еще бежали по взлетной полосе, вдруг я увидел, что рядом стоит вертолет Ми-12, который в то время был сделан в одном или двух экземплярах. Василий Петрович Колошенко об этой машине мне много рассказывал и однажды нарисовал мне ее компоновочную схему. Саму же ее видеть не приходилось. И вдруг я ее вижу в Вильнюсском пассажирском аэропорту. Когда мы выгрузились из салона, я подошел к этому вертолету и спросил у стоявшего рядом человека, кто ее командир. Он говорит, что командир — Колошенко. «Где он?» Одним словом, мы разыскались в Вильнюсе, провели там с Василием Петровичем несколько дней. Он как раз летел со Всемирного авиационного салона Ла Бурже в Париже, перегонял машину в Москву.
Если коротко сказать о моем отношении к авиации, то его можно охарактеризовать как несостоявшуюся любовь, которая компенсируется вот таким образом, ну и, кроме того, авиационная тема занимает большое место в моем творчестве, во всяком случае, в моих песнях.
Из записных книжек
Жизнь заставит — станешь и композитором
(1973–1980)
Жизнь коротка, но не настолько, чтобы не путешествовать.
Я мчусь по дороге, сидя в высоком кресле голубого автобуса, и вижу, и чувствую, и знаю, что — Боже мой милостивый, единственный и любимый — никогда, никогда в моей жизни не будет этого — песочного «Фольксвагена», веселой на склоне лет блондинки за рулем, машины, полной молодых, доброжелательных женщин, и мчимся мы куда-то на веселую пьянку, и все острят, что Визбор не в счет, что он — своя баба, и предчувствие веселья пьянит больше, чем вино.
Мудрый побеждает неохотно.
Дело к вечеру — комплимент густеет.
Если откровенность на откровенность — я не пью. А если еще больше откровенность — для вас двести грамм выпью.
Шагомер под кроватью.
Тот, кто занимался десятиборьем, вправе сказать, что у него было тяжелое детство.
Поделиться книгой: