Главред: назад в СССР

Я опытный журналист, и все мои знания остались при мне. Понемногу ко мне приходят воспоминания Кашеварова, дополняя мою личность из двадцать первого века. Да, я многого из этой эпохи не помню, а что-то и вовсе не знаю. Но я точно не пропаду, напротив, как раз именно теперь у меня на мою новую старую жизнь грандиозные планы. Наполеоновские! Или даже лучше ленинские, раз уж я в Советском Союзе. Для начала — разобраться с районной газетой. Сделать ее читаемой и всеми любимой. Как рассказывали наши ветераны, она такой и была во времена СССР, однако нет предела совершенству. Создам новые рубрики, наполню ее крутыми интервью, фоторепортажами, аналитикой. Поставлю на поток комментарии от «ЛОМов»[7], как это делается в моем времени. Того же Краюхина точно надо будет привлекать — он, как человек из политики, просто обязан этим заинтересоваться. Дальше — региональные СМИ не ограничиваются газетами. Есть радио, есть местное телевидение. Мне и без интернета работы хватит! Глядишь, создам один из первых медиахолдингов, который потом возглавлю. И ведь есть еще Калинин, Москва — я не намерен останавливаться на достигнутом!

А значит, продолжу заниматься любимым делом. Учту все ошибки прошлой жизни, воспользуюсь возможностями, если судьба и вправду дарит мне этот шанс. А еще… Только ли в профессии я должен вырасти? Может, мне нужно еще и собственную судьбу поменять? Там, в двадцать первом веке, я до без малого сорока лет так и не встретил ту, единственную, с которой связал бы жизнь. А человек не должен быть один. Пусть настоящий Кашеваров и жил как сыч в компании кота, я лично собираюсь это менять. Не было любви в будущем, значит, она где-то в прошлом!

С этими мыслями я вновь погрузился в сон, и проснулся уже засветло, когда нужно было собираться на работу. Я вскочил, скорее инстинктивно, нежели осознанно, включил проводной приемник и принялся под бодрый голос диктора и удары фортепианных клавиш делать утреннюю зарядку. Вот это было уже от меня — Евгения Кротова из будущего, который решил довести свое новое тело если не до идеального состояния, то хотя бы до такого, за что бы не было стыдно.

В животе вновь заурчало, но я помнил, что в холодильнике сложились идеальные условия для мышиного суицида. Хорошо хоть, что Ваське оставил немного кефиру, а то бы бедному животному пришлось голодать до вечера.

Что ж, сам я позавтракаю в какой-нибудь пирожковой по пути на работу, но это только сегодня. Исключительно по причине пустоты в холодильнике. А обед меня будет ждать в редакционной столовой, и там я как раз начну правильное питаться. Сегодня, кстати, четверг — рыбный день.

А завтра… До завтра еще далеко, но я улыбнулся, вспомнив, что к восьми часам утра меня будет ждать красивая докторша Аглая Ямпольская. Пока еще в роли строгого врача. Но какие наши годы?

С этой мыслью я уверенно запахнул плащ и отправился в путь, под все еще громыхающий дождь.

Глава 9

В реальности, а может, и в моей теперь уже прошлой жизни, я с этим пока еще так и не разобрался, меня не страшили природные явления. Дожди, снегопады, морозы или, напротив, жара — ничто из этого не было для меня препятствием. А потому сквозь октябрьский ливень на улицах советского Любгорода я планировал пробраться быстро и без потерь. Вот только я переоценил местный общественный транспорт.

Мое детство как раз пришлось на восьмидесятые и немного на начало девяностых, так что в памяти прочно застряли городские автобусы с кассами самообслуживания. Это когда заходишь в салон, опускаешь в специальный ящичек три копейки и отрываешь билет. Работало это все на принципе доверия, но «зайцы» почти не встречались. Во-первых, благодаря самосознанию большинства граждан. А во-вторых, потому что визит контролера не был чем-то из ряда вон выходящим. Не помню, какого размера был штраф, потому что мои родители билеты всегда брали, но сама даже мысль не платить за проезд казалась крамольной. Вот и сейчас я заранее приготовил трехкопеечную монету, чтобы не рыскать в кошельке в набитом автобусе.

В набитом… Ха! Сказать, что первый же «ЛиАЗ» был похож на бочку с селедкой, это прослыть неоригинальным и бедным на образные сравнения. Скорее он был похож на переполненную коробку, в которую ребенок набил всех своих оловянных и деревянных солдатиков, навалил сверху кучу других игрушек, а потом придавил. Из раскрывшихся с шипением дверей буквально вывалились пассажиры, и «ЛиАЗ» освободился чуть ли не на половину, однако стоящие на остановке тут же их заменили. И качающийся от натуги автобус сразу отчалил дальше по маршруту. А я и еще человек десять остались ждать следующего.

И как я забыл, что общественный транспорт в СССР был единственным способом перемещения по городу? Ведь личный автомобиль, как бы о нем ни говорили, все же являлся роскошью, а не средством доставки тела из пункта А в пункт Б. И сейчас, в начале девятого утра, большинство жителей нашего города выдвинулись на службу, штурмуя автобусы, которых пусть и было много, но все-таки недостаточно для того, чтобы передвигаться на них с комфортом.

Но были и плюсы даже в таких спартанских условиях — люди на остановке чинно стояли в очереди, и никто не ломился вперед всех остальных. Так что не на втором, но на третьем автобусе я все же уехал, все же промокнув до нитки. К счастью, перед этим я сообразил уточнить, на каком номере мне добираться до Дома печати, а то в будущем маршруты сильно изменились.

— Мужчина, вам не дотянуться, давайте я вам билетик пробью, — обратилась ко мне миловидная девушка с рыжими волосами, уложенными в тугую украинскую косу вокруг головы.

Я удивился непривычной доброжелательности, протянул попутчице три копейки и спустя несколько секунд получил оторванный бумажный билетик. Поблагодарив девушку, я нашел максимально устойчивое положение в забитом автобусе и так доехал до следующей остановки.

— Вы сходите? — поинтересовался у меня пенсионер с авоськой и в продавленной шляпе.

— Выпущу, — улыбнулся я, вспомнив простой автобусный этикет.

Так я и добрался в итоге до работы, с удовольствием размявшись на остановке сразу после выхода. Дождь все еще хлестал не переставая, но я уже был на месте и мысленно махнул рукой на помокшую насквозь одежду.

— Здравствуйте, Евгений Семенович! — секретарша Валя по своему обыкновению вскочила, завидев меня. — Ой, вас же хоть выжимай! Снимайте плащ, я просушу!

— Спасибо, — кивнул я девушке, заботливо стягивающей с меня бесформенный кусок ткани, в который превратилась одежда.

— В шкафу сменная обувь, — подсказала мне Валя, когда я со вздохом посмотрел на свои хлюпающие ботинки.

Промокшая продукция кимрской обувной фабрики отправилась вместе с носками на батарею, а я, потягивая крепкий сладкий чай, который заранее заварила девушка, прошелся босиком в кабинет. Там я и впрямь обнаружил хорошие югославские туфли, которые пришлось со скрипом натягивать на босу ногу. Ужасное ощущение, но лучше уж так. А потом загорелся огонек вызова на коммутаторе.

— Евгений Семенович, на проводе капитан Величук из милиции, — заговорила Валя. — Соединить?

— Да, — лаконично ответил я, и в следующую секунду в трубке раздалось пыхтение.

— Але! — чуть не оглушил меня Величук. — Але! Евгений Семеныч? Слышно меня?

— Слышу, Платон Григорьевич. Доброе утро.

— И вам не хворать. В общем, мои ребята подсуетились…

— Так-так, — я даже подался вперед, чуть не расплескав на себя чай.

— Нашли они хулиганов, — обрадовал меня Величук. — Весь оставшийся день вчера бегали, с ног сбились. Отыскали в итоге знакомых людей с фотографий… Ну, этих — которые в гробиках. И вышли в итоге на старика со старухой, которые все это сотворили. Сидят у меня в отделении, чистосердечное пишут. Такое плетут!.. Я и подумал, что вам интересно будет. Тем более что вы просили…

— Спасибо, Платон Григорьевич! — радостно крикнул я в трубку и бросил ее на рычаг.

Вот что значит — правильно выстроенные отношения с органами внутренних дел. Объяснил, что приятное о них напишем, и их заинтересовало. В своей прошлой жизни я напрямую с девчонками из пресс-служб общался, с одной, из СК[8], даже какое-то время встречался. Потом, правда, из-за нашего разрыва она меня информацией обделяла, и я с тех пор зарекся гадить там, где пасусь. Зато со всеми другими у меня были прекраснейшие приятельские отношения. Мне даже стали сливать эксклюзив. Всего-то на пять-десять минут раньше, чем остальным, но в век информационных технологий это почти что вечность. Особенно если твои конкуренты менее расторопны.

Здесь, если уж я застрял в этом времени, тоже потребуется обрастать связями. Без них журналисту, в особенности главреду, просто никак. Так что, пока мои газетчики трудятся над наполнением очередного выпуска тридцатидвухполосника, я буду нарабатывать базу. Но перед этим — пара ценных указаний.

— Валечка, вызовите ко мне, пожалуйста, Софию Кантор, Леонида Фельдмана и Виталия Бульбаша, — попросил я секретаршу и откинулся на спинку кресла.

Сейчас я отправлю этих троих к Величуку, они там опросят подозреваемых, Леня сделает эффектные кадры — и сенсационная полоса, считай, готова. Нет, пожалуй, я вместе с ними поеду. С «желтушкой» в этом времени еще не знакомы, правильные вопросы вряд ли сумеют задать. Так что стану им на первое время прикрытием, а там уже сами. Главное, чтобы потом, на волне гласности, газета не дала крен в сторону скандальности, как это сделали некоторые столичные коллеги. Да и регионалы, кстати, тоже.

Я ведь хорошо помню эту трансформацию, когда уже в девяностых крупные СМИ, сохранив старые советские названия, принялись копаться в грязном белье политиков и артистов. По факту из аналитических изданий они превратились в развлекательные таблоиды, где ту же голую женскую грудь печатали к месту и не к месту. Даже на первых полосах, где еще недавно публиковали, скажем, фотографии героев труда или ветеранов Великой Отечественной. Я уж молчу про издания новой формации, среди которых одни специализировались на звездных свадьбах, разводах и внебрачных детях, а другие — на мистике и конспирологии.

Однако тут, в моей газете, я планирую тщательно за этим следить, и «желтизна» будет использоваться исключительно как прием в комбинации с другими, а ни в коем случае не как идейное наполнение.

— Евгений Семенович, София с Леонидом скоро подойдут, а Виталия Николаевича еще нет на рабочем месте, — тем временем виновато, словно это ее самой не было, доложила Валя.

— Как так? — воскликнул я, посмотрев на часы и увидев, что стрелки показывали четверть девятого. Нехорошо. — Соедините меня с ним по домашнему номеру.

В двадцатых годах двадцать первого века журналиста редко застанешь в кабинете. Особенно журналиста сетевого издания и особенно после пандемии ковида, когда все резко ушли на удаленку. Ведь зачем ехать в офис через весь город, когда можно позавтракать и спокойно сесть с ноутбуком у себя в комнате? Был бы интернет, и работа всегда с тобой. Но тут, в СССР образца тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, не было такой роскоши как удаленка. Журналисты собирались в редакции к девяти утра, после чего рассасывались по кабинетам или заданиям «в поле».

— Евгений Семенович, — прервала мои размышления секретарша. — Старший корреспондент Бульбаш на проводе.

— Виталий Николаевич, — укоризненно заговорил я в трубку, услышав невнятное бурчание. — Ты что, даже еще из дому не вышел? Что молчишь? Стыдно? Бери ноги в руки, вызывай такси и дуй в редакцию! Или, погоди, давай я за тобой машину пришлю!

Предложив это Бульбашу, я мысленно плюнул сам себе в лицо. За каким Энгельсом я мок под дождем и трясся в автобусе, если мог накануне договориться с завгаром о служебной машине? Судя по тому, что Валя ничего мне не сказала, по умолчанию за моей персоной не приезжают. Значит, или Кашеваров был в этом плане демократичным, или существовал какой-то определенный порядок действий. Впрочем, это я выясню позже.

— Жень… — голос на другом конце провода звучал странно, но при этом смутно знакомо. — Ты это… Прости меня. Не выдержал я. Уволишь?

«Да он пьян!» — неожиданно осенило меня.

— Сильно поддал? — тихо спросил я вслух. — Только честно!

— Не повторится, — принялся бормотать Бульбаш. — Ты же знаешь, я не подведу… Текстик сдам вовремя… Если что — ночью, ты же знаешь.

И вот тут я не выдержал. Этот длинный старший корреспондент, чтоб его мухи съели, нажрался, тормозит мне эксклюзив с кладбищенскими вандалами и еще бормочет про «текстик ночью»!

— Послушай, Виталий Николаевич, — тихо, но зло начал я. — Мне только что звонил капитан Величук, сказал, что его парни схватили подозреваемых! Соня с Леней уже здесь, — я действительно слышал их голоса за дверью, но они, явно смутившись моего тона, не торопились входить. — Ты мне нужен для гребаной сенсационной статьи! Для бомбы! Для пушки, если хочешь! А ты что? А ты жрешь посреди недели!

— Прости, Жень… — стыдливо бормотал он. — Я возьмусь за себя, возьмусь… Хочешь, я пешком до милиции дойду?

— Вот еще не хватало! — выпалил я. — Сегодня сидишь дома и приводишь себя в порядок. А завтра — слышишь? — в половину девятого у меня в кабинете как штык!

Тут я вспомнил, что в восемь меня ждет у себя красивая докторша Аглая Ямпольская. Нет, к восьми тридцати я вряд ли освобожусь, надо это учитывать.

— Впрочем, ладно, — я сделал вид, что сменил гнев на милость. — С утра у меня дела, так что приходишь утром, регистрируешься у Валентины и чешешь в свой кабинет, начинаешь скрипеть пером. Понял меня?

— Так точно, — на эту короткую фразу Бульбаш собрал, наверное, все свои оставшиеся силы.

— Отбой, — сказал я и бросил трубку. — Соня, Леонид! Зайдите!

Глава 10

В милицию я, как и планировал, отправился вместе с журналистами. Дождь по-прежнему лил как из бочки, но в черной «Волге» было тепло и сухо.

— Не зная горя, горя, горя, в краю магнолий плещет море… — словно издеваясь, пела магнитола голосами ВИА «Ариэль». — Сидят мальчишки на заборе…[9]

— Эх, сейчас бы и нам в край магнолий, — мечтательно протянул фотограф Леня.

— А я бы съездила в Норильск, — неожиданно выдала Соня.

— Да ну? — я даже повернулся к ней, изогнувшись йогом.

— У меня мама там была у подруги в гостях, — улыбнулась девушка. — Фотографии привезла, нам с отцом показывала. Представляете, там прямо посреди города оленьи упряжки, люди в тулупах. А на заднем фоне — красивые здания. И снег идет.

— Красиво, — согласился я.

— Евгений Семенович, — неожиданно серьезно сказала Соня. — Не увольняйте, пожалуйста, Виталия Николаевича. Он ведь хороший журналист…

— И что мне толку? — возразил я. — Вот где он сейчас, когда так нужен?

— Мы его на поруки возьмем, перевоспитаем, — мягко, но при этом настойчиво продолжала меня уговаривать девушка. — Дайте ему шанс.

— Давал уже, — я вздохнул. — Много раз.

— Пожалуйста…

— Хорошо, — я согласно кивнул, потому что сам не хотел увольнять Бульбаша. Особенно с его милицейскими знакомствами. — Попробуем вытянуть товарища из объятий зеленого змия…

На этой моей фразе «Волга» как раз подкатила к зданию отделения милиции, стандартной советской коробке с откатными воротами, как на предприятиях. Во дворе стояли потертый уазик в желто-синей расцветке и бежевая «шестерка», возле которой смолил папиросу колоритный водитель лет семидесяти. На черную «Волгу» с хромированными бамперами и молдингами он посмотрел с философским спокойствием.

Мы вышли из машины практически одновременно, но я, взяв на себя инициативу, как и положено главреду, уверенно направился первым ко входу. Внутри нас встретил зычный голос дежурного милиционера, который переписал наши удостоверения и затем указал направление, куда идти.

— О! — по пути нам попался стиляга Апшилава. — Товарищи журналисты, приветствую! Вы к моим архаровцам?

— К ним самым, — подтвердил я. — Как они там?

— Просто песня, — ухмыльнулся следак. — Знаете, что говорят? У них там просто целый заговор против сыночки. Мы-то сначала по одной из фотокарточек на его зазнобу вышли, которая из него кровь будто бы пьет. Потянули за ниточки, выяснили, что там затяжной семейный конфликт… Приехали к ним домой, а они даже свои приспособления не убрали. И веревки, похожие на те, которые к дереву были примотаны. И гробики, только пустые, без фотокарточек. А потом, как мы все это описывать начали, из них обоих как полилось! Там и соседка по коммуналке, которая на его комнату претендует, и начальница в горстате.

— И что? — удивился я. — Они их так припугнуть, что ли, решили?

— От ребенка отвадить, — снова осклабился Апшилава. — А ребенку, на минуточку, сорок лет! выпускник Калининского института, матфак. Вернулся в родной Андроповск статистику поднимать и ведьму встретил, — следак хохотнул. — Так они будущую невестку называют, не любят ее, страсть как.

— А начальница — тоже из ведьм? — я улыбнулся, настолько эта история была смешной и дикой одновременно.

— Вот у них и спросите, — Апшилава развернулся и махнул рукой в приглашающем жесте. — Я за чаем шел, но раз такое дело… Посижу с вами.

Мы прошли вместе с ним по коридору к одной из похожих друг на друга дверей. Рядом с ней стоял рослый милиционер, который откровенно скучал. Думаю, и сам наш провожатый понимал, что вряд ли парочка пенсионеров, даже устроивших такую бучу на кладбище, совершат попытку побега. Но советская милиция на то и советская, чтобы был порядок.

Апшилава открыл дверь, вошел сам и кивнул, чтобы мы не стеснялись.

— Полюбуйтесь, товарищи журналисты, — нарочито громко сказал я. — Вот они, эти субчики.

На двух поставленных у стены стульях сидели типичные пенсионеры шестьдесят плюс. Дедок в белой тканевой кепке, застиранной рубашке и аккуратно выглаженных штанах со стрелками. И бабулька в цветастом платке, сразу глянувшая на нас исподлобья.

— Здравствуйте, — поздоровался я, и Леня с Соней последовали моему примеру.

Самое главное, не показывать свое превосходство и не осуждать стариков. Войдешь им в доверие, и они, почувствовав если не союзника, то хотя бы понимающего, сами выложат тебе все и еще немного сверху.

— Доброго дня, — отозвался дед, а его жена по-прежнему сверлила нас молчаливым взглядом.

— Вы не возражаете, если мы немного побеседуем? — спросил я, устраиваясь на стул за следовательским столом, на который указал сам Апшилава. Мои сотрудники уселись на короткую скамейку у противоположной стены. Леня держал руку на кофре с камерой, но не доставал ее. Ждал моего разрешения.

— А о чем беседовать-то? — неожиданно вопросила бабка. — Мы вон с вашим уже пообщались.

Она указала на опершегося о подоконник следователя. Я понимающе улыбнулся.

— Представлюсь. Меня зовут Евгений Семенович Кашеваров, я главный редактор «Андроповских известий». А это, — я кивнул на ребят, — мои коллеги, отличные журналисты.

— Вот вы и напишите в своей газете, как ведьмы всякие советских людей изводят, — ухватилась за мою должность старушка, неожиданно трансформировавшаяся из сварливой бабки.

— Вот и я о чем, — вздохнул Апшилава.

— Подождите, пожалуйста, — попросил я его и вновь повернулся к старикам. — Мне было бы проще, если вы объясните: откуда в Советском Союзе ведьмы?

— Да мы тоже думали, что она просто стерва, — неожиданно подал голос старик. — А оказалось, что она нашего Геночку приворожила. Позарилась на перспективного специалиста, которому уже должность завотдела легкой промышленности светит… Начальница только тормозит его продвижение.

— Так-так-так, — с интересом отреагировал я, грозно посмотрев на хмыкнувшего Апшилаву.

Краем глаза я наблюдал за ребятами: Соня что-то строчила в блокноте, а Леня по-прежнему пребывал в состоянии повышенной готовности. Это он правильно делает, мы потом стариков со спины сфоткаем, без лиц.

— Нам сказали, что она любку по ночам собирала, а потом зелье варила и как чай его Геночке подавала! — возмущению бабульки не было предела.

— Любку? — эхом переспросил я.

— Любка двулистная, — подсказала Соня. — Ее еще ночной фиалкой называют.

— Правильно девочка говорит! — обрадовалась пенсионерка.

— И что? — я по-прежнему не понимал, в чем преступление неизвестной пока «ведьмы».

— Так ведь это ж трава приворотная, — вступил в разговор дед.