Разве кто-нибудь требовал от вас именно этих слов?
Хрис.
Предыдущая строфа требовала этих слов.
Я.
Предыдущая строфа? Но там-же было сказано, если я не ошибаюсь «И меч, и рок». Я не понимаю, почему меч и рок должны требовать у страсти, чтоб она была окровавленной, как игла.
Хрис.
Mon cher, никто и не сомневается в том, что меч и рок вовсе не должны требовать у страсти, чтоб она была окровавлена, как игла, но совершенно очевидно, что в моем стихотворении, в этом стихотворении Хрисанфа слова «и меч, и рок» требуют после себя ни каких-нибудь других слов, но, именно, слов «страсть окровавленная, как игла». Поймите, для того, чтобы эта чашка, которую я сейчас раскрашиваю, была такою, какою я хочу ее видеть, т. е., для того, чтобы вы, увидя эту чашку, почувствовали то «самое главное», тот «дух», который и водит моей рукой при создании этой чашки, я должен непременно нарисовать рядом с этим зеленым цветком фиолетовый, и мне совершенно безразлично, есть ли в действительности такой фиолетовый цветок, или же такого и совсем не бывает. В действительности зеленый цветок вовсе не требует, чтобы рядом с ним был фиолетовый, при создании же этой чашки я нахожусь в подчинении, именно, у этой необходимости, и я могу сказать без всяких оговорок и ленточек, что этот цветок фиолетовый потому, что тот зеленый, и что «страсть окровавлена, как игла» потому, что «и меч, и рок».
Довольно, довольно, мой милый Хрисанф, я понял даже больше, чем вы думаете! Смотрите, я подобрал ключ к этому секретному замку – слышите, я поворачиваю его, и замок со звоном отпирается: мы открыли новую причинность, и она-то – ключ ко всем этим странным историям о привидениях, предчувствиях и суевериях! Пойдемте-же к нашему позитивисту, предупредим его поскорее: ведь он думает, что результатом его поездки к портному будет новый костюм, и совсем не предполагает, что из-за этой его поездки может завтра пойти дождь или случиться пожар у Мюр и Мерилиза. Но поймет-ли он нас? Не подумает ли он, что я хочу снова пропагандировать старую теорию того, что одно следствие цепляется за другое, которое есть уже причина третьяго и т. п., и т. д., и что потому то его поездка к портному может быть причиной завтрашняго дождя? Все равно, пойдемте к нему, я хочу видеть его обезкураженность, его глупый взгляд, его недоумение перед этими простыми и ясными соображениями, которыя, конечно, покажутся ему такими же неясными парадоксами, какими кажутся ему натюрморты Сезанна и Матисса.
– Куда вам итти, я, котораго вы называете позитивистом, сижу, слава Богу, перед вами и успел съесть две кисти винограда, пока вы пересыпали из одной руки в другую все эти ничем не доказанныя ваши безсмыслицы. Выскажитесь же до конца, ударьте кулаком по клавишам, и пусть этот аккорд будет заключительным всей вашей философической какофонии. Я говорю вам по человечески – меня ждет портной.
Сейчас, сейчас я отпущу Вас к портному, конечно, Вы поедете к нему, и Вам нечего бояться ни пожара у Мюра и Мерилиза, ни того, что завтра утром будет дождь – все равно, Вы не предчувствуете того, что может быть следствием Вашей поездки. Но почему Вы не задумались над тем, но есть-ли мир стихотворение или цветочками разукрашенная чашка? Если спросить живописца, что такое картина, то он скажет: «это сочетание, у котораго есть общий тон». Также можно сказать и про стихотворение и про хрисанфову фарфоровую чашку. Почему Вы не хотите признать, что мир есть сочетание, имеющее общий тон? И неужели-же Вы не чувствуете, что каждый кусочек мира имеет общий тон, что и Вы сами, Вы, данный позитивист, поскольку Вы кусочек мира, и Вы – сочетание, имеющее общий тон? Вы, не чувствующий общаго тона в художественных произведениях, Вы думаете, что на чашке один цветок должен быть зеленым, а другой – фиолетовым потому, что в поле такие цветы; на самом же деле они должны быть такими по законам общаго тона, потому что, не будь они такими, но было бы этого общаго тона, а был бы другой. Вы, не ощущающий и в жизни общаго ея тона, полагаете, что жизнь есть только хитросплетенный ковер причин и следствий, откровенных Вашей науке, что следствием Вашей поездки к портному может быть только хорошо сшитый костюм; а в действительности, кроме причинности содержания есть еще и причинность в форме, и все из того, что было и будет, и что в сочетании с Вашей этой поездкой дает общий тон, есть и причина и следствие этой поездки. Сумейте посмотреть на мир, как на чистое сочетание, и Вы увидите его общий тон! Постигая жизнь в плоскости формы, я имею право сказать, что из-за Вашей элегантности может быть завтра утром дождь или пожар у Мюра. Вы с Вашей наукой будете говорить, что за сегодняшней ночью наступит день потому, что земля вращается вокруг себя, а я с таким же правом смогу сказать, что завтра будет день только потому, что мне хочется этого сегодня. Вы смеетесь и говорите: «но при чем же тут предчувствия и все прочия сверхъестественности?» Мой милый, Вам должно быть известно, что люди, воспитанные на восприятии общих тонов в искусстве, могут быть в искусстве-же чем-то в роде ясновидящих: увидав наполовину закрытую картину, они могут приблизительно угадать, что написано на закрытой половине, потому что они чувствуют веления даннаго общаго тона. Но кто есть настоящий ясновидец, как не человек, чувствующий общий тон не картины, не стихотворения, не моцартовой сонаты, но общий тон кусочка жизни? Не был-ли тот момент, в который мой знакомый сказал: «сейчас в Америке умер мой брат», открытой половиной полузакрытой композиции Судьбы? Не общий-ли тон этого мгновенья почувствовал он, и не были ли вдруг и приотворенная дверь, ощущение ночи, огарок свечи на столе, чуть чуть сдетонировавшее la скрипки,
на которой он только что играл, тем зеленым цветочком фарфоровой чашки-жизни, рядом с которым непременно должен был быть нарисован другой, фиолетовый? И Вы, маленьким мальчиком переворачивая одеяло, так, чтобы цветы были непременно к стене, не рисовали ли Вы на этой чашке вместо зеленаго цветка желтый для того, чтобы рядом с ними но было фиолетоваго, т. е. чтобы ночью не приснилось Вам чего-нибудь страшнаго? Не чувствовали ли Вы тогда того самаго общаго тона, о котором я сейчас говорю Вам? Судьба, Судьба! Она играет свои симфонии, дирижирует своим оркестром, который рождает поступки, качества, случайности, преднамеренности, сны, представления, чувства, а мы только спрашиваем «что», «как», «почему», да стараемся привести всю ея музыку к имеющейся у нас в руках напечатанной программе. Немногие улавливают самый дух этой музыки, а все остальные, мельком просмотрев программу, кушают яблоки и зевают. А что если программки фальшивыя? Что если вся эта музыка безпрограммна?.. К чему тогда Ваша наука с ея ланцетами и сентиметром? Ах, ступайте, ступайте к Вашему портному, милый мой позитивист, а я, чуть-чуть метафизик и футурист, полежу на диване и помечтаю о том будущем, когда люди научатся смотреть не только на картины, стихи и музыку, но и на жизнь с высокой точки зрения формы, и когда лабораториями Вашей науки завладеют астролог и хиромант.
Впрочем, Вас уж нет, Вы удрали… Или Вас и вовсе не было, и я удостоил своей беседой тебя, позитивист из позитивистов, всегдашний господин и лакей мой, Дьявол?
М. Россиянский.
Крематорий здравомыслия
Выпуск III–IV. Мезонин Поэзии. Ноябрь-декабрь 1913.
Игорь Северянин
Самоубийца
Вы выбежали из зала на ветровую веранду, Повисшую живописно над пропастью и над рекой. Разнитив клубок восторга, напомнили Ариадну, Гирлянду нарциссов белых искомкали смуглой рукой. Вам так надоели люди, но некуда было деться: Хрипела и выла пропасть. В реке утопал рыболов. Из окон смеялся говор. Оркестр играл интермеццо. Лицо Ваше стало бледным, и взор бирюзовый – лилов. Как выстрел, шатнулись двери! Как крылья, метнулись фраки! Картавила банда дэнди, но Вам показалось – горилл… Как загнанная лисица, дрожа в озаренном мраке, Кого-то Вы укусили и прыгнули в бездну с перил. С.-Петербург.
От Севастополя до Ялты
Вам, горы юга, вам, горы Крыма, Привет мой северный! В автомобиле – неудержимо, Самоуверенно. Направо море; налево скалы Пустынно-меловы. Везде провалы, везде обвалы Для сердца смелаго. Окольчит змейно дорога глобус, – И нет предельнаго! От ската к вскату дрожит автобус Весь цвета тельнаго. Пыль меловая на ярко-красном – Эмблема жалкаго… Шоффер! А ну-ка, движеньем страстным В волну качалковую! Ялта. 1913. Март.
Игорь-Северянин
Хрисанф
«Нынче еще ты не умер…»
Нынче еще ты не умер, Однако, не радуйся: Рока раздумчивый юмор Параболой сделает радиус. Не предмыслишь еще никакого ты Таинственнаго подарка, Но вешают снова, как оводы, Креп траура факельщики на руку. Убийца-маньяк-парикмахер Щекочет нас всех одинаково. Катафалк! Кладбищенский лагерь! Процессия приведена к вам. «Скорбью Я скоро убью…»
Скорбью Я скоро убью Адовы кавалькады. В трупах тропы. Тропическая труба, Скорбь моя! Байрон Перед нею беднее горба – В мантии гаер он. Карлик и арлекин Дьявола и ловеласа К виселицам Ввысь лицом Человеческую расу! Тошно душе. Потушу, Неоплакиваемый палач, Пламена, и плакаты, и плач – Кончена гончая. Варвары? воровать Будет из сердца отчаянье. Самому мне самумом Кто осмелится стать Чаянно или нечаянно? Город расколот и дым. «Демон-убийца!». Возглас безглазаго дня. Жизни не жалко почти-что. Братоубийством меня Демон-убийца, почти же ты! «Небо усталостью стиснуто…»
Небо усталостью стиснуто. Какого декокта Очарований и бисмута Выпить мне, доктор? Смерть – милосердие в чепчике – Укусит любого. Дьявольские скептики! Неврастения любови! Последнее, что я чувствую – Эротическия комбинации. Магией не излечусь твоей, Магний, от галлюцинаций! «Тарантелла тарантула!..»
Тарантелла тарантула! А я полежу Утомленным вандалом. Распните меня, Сердце снесите на тропики, Хлопните плотныя пробки! Распните меня. Брызните кровь, Механики, из насосов! Я развратник, но не философ. Брызните кровь. Тарантелла тарантула! А я полежу Утомленным вандалом. «В сумрак опустим…»
Посв. В. Гунвор.
В сумрак опустим Кровавыя головы. Пусть им Ни медь, ни железо, ни олово Не делают грусти. Фосфор, Из поцелуев и роз сфор – мируй мою камеру! Хитрыми сердце руками рой, Лирика и страсть. Этой последней не выльешь Мюрам и мерилизам. Очарования были-ж, Ты – лишь Призрак, мой нигилизм. Хрисанф.
Paris.
Вадим Шершеневич
«Благовест кувыркнулся басовыми гроздьями…»
Благовест кувыркнулся басовыми гроздьями; Будто лунатики, побрели звуки тоненькие. Небо старое, обрюзгшее, с проседью, Угрюмо глядело на земныя хроники. Вы меня испугали взглядом растрепанным, Говорившим: маски и Пасха. Укушенный взором неистово-злобным, Я душу вытер от радости насухо. Ветер взметал с неосторожной улицы Пыль, как пудру с лица кокотки. Довольно! Не буду, не хочу прогуливаться! Тоска подбирается осторожнее жулика… С небоскребов свисают отсыревшия бородки. Звуки переполненные падают навзничь, но я Испуганно держусь за юбку судьбы. Авто прорывают секунды праздничныя, Трамваи дико встают на дыбы. Землетрясение
(Nature vivante) Небоскребы трясутся и в хохоте валятся На улицы, прошитыя каменными вышивками. Чьи-то невидимые игривые пальцы Щекочут землю под мышками. Набережныя протягивают виадуки железные, Секунды проносятся в сумасшедшем карьере – Уставшия, взмыленныя – и взрывы внезапно обрезанные Красноречивят о пароксизме истерик. Раскрываются могилы и, как рвота, вываливаются Оттуда полусгнившие трупы и кости, Оживают скелеты под стихийными пальцами, А небо громами вбивает в асфальты гвозди. С грозовых монопланов падают на землю, Перевертываясь в воздухе, молнии и пожары. Скрестярукий любуется на безобразие, Угрюмо застыв, Дьявол сухопарый. «Вы вчера мне вставили луну в петлицу…»
Вы вчера мне вставили луну в петлицу, Оборвав предварительно пару увядших лучей, И несколько лунных ресниц у Меня зажелтело на плече. Мысли спрыгнули с мозговых блокнотов. Кокетничая со страстью, плыву к Радости, и душа, прорвавшись на верхних нотах Плеснула в завтра серный звук. Время прокашляло искренно и хрипло… Кривляясь, кричала и, крича, с Отчаяньем чувственность к сердцу прилипла И, точно пробка, из вечности выскочил час. Восторг мернобулькавший жадно выпит… Кутаю душу в меховое пальто. Как-то пристально бросились Вы под Пневматическия груди авто. «В рукавицу извощика серебряную каплю пролил…»
В рукавицу извощика серебряную каплю пролил, Взлифтился, отпер дверь легко… В потерянной комнате пахло молью И полночь скакала в черном трико. Сквозь глаза пьяной комнаты, игрив и юродив, Втягивался нервный лунный тик, А на гениальном диване – прямо напротив Меня – хохотал в белье мой двойник. И Вы, разбухшая, пухлая, разрыхленная, Обнимали мой вариант костяной. Я руками взял Ваше сердце выхоленное, Исцарапал его ревностью стальной. И, вместе с двойником, фейерверя тосты, Вашу любовь до утра грызли мы Досыта, досыта, досыта, Запивая шипучею мыслью. А когда солнце на моторе резком Уверенно выиграло главный приз – Мой двойник вполз в меня, потрескивая, И тяжелою массою бухнулся вниз. Вадим Шершеневич.
Москва
Сергей Третьяков
«Мы строим клетчатый бетонный остов…»
Мы строим клетчатый бетонный остов. С паучьей ловкостью сплетаем рельсы. Усните, слабые, в земле погостов, И око сильнаго взглянуть осмелься! Мы стекла льдистыя отлили окнам, В земле и в воздухе мы тянем провод. Здесь дым спиралится девичьим локоном. Быть островзглядными – наш первый довод. Нам – день сегодняшний, а вам – вчерашний. Нам – своеволие, момент момента, Мы режем лопасти, взвиваем башни, Под нами нервная стальная лента. Швыряем на землю былые вычески. Бугристый череп наш – на гребне мига. Нам будет музыкой звяк металлический, А капельмейстером – хотенье сдвига. В висках обтянутых – толчки артерий… Инстинкт движения… Скрутились спицы… Все ритмы вдребезги… И настежь двери… И настоящее уже лишь снится. Лифт
Вы в темноте читаете, как кошка, Мельчайший шрифт. Отвесна наша общая дорожка, Певун-лифт. Нас двое здесь в чуланчике подвижном, Сыграем флирт! Не бойтесь взглядом обиженным Венка из мирт. Ведь, знаете, в любовь играют дети! Ах, Боже мой! Совсем забыл, что Ваш этаж – третий, А мой – восьмой. Безоблачное небо
Охотничий рожок: До-ми, до-соль, до-до! Ты сделаешь прыжок. Evviva! Я в пальто. Мороз, мороз, мороз! Скажи, который час! – Ах, голубой вопрос!.. Ответ? Сейчас, сейчас! Фелука в парусах… По снегу горностай… А в голубых лесах: «Перекатай-… атай!..» Итти светло
Остановить. Спросить. Узнать. Острить зрачки. Дорогу дай! Нашел? Истрать! В клочки! В клочки! Снять шляпу солнцу. Сотни глаз С нахвату взять. Набросок. Штрих. Монах. Ловлас. Отец и зять. Отдашь? Беру и все и часть И труб и цитр. Все краски влажныя украсть Со всех палитр. Прибой! Волна в волну! Враздробь Стремглав и ниц. Кого схватила оторопь? Миганье спиц. Продраться. Выпачкать пальто. Алло. Алло. Дорогу дайте. Ни за что. Итти светло. «Мы чаю не допили…»
Мы чаю не допили, Оставили тартинки. На быстром Опеле На пляж, на пляж. Белеют в синеве пески, В воде паутинки. Гитары вдребезги, Мир наш, мир наш. Сирена неистово Взывает с испугом. Пространства чистаго Мильоны верст. Пейзажи взморских сумерок Заходили кругом. Мы все без нумера, Нас только горсть. Колей и выдолбин Не стало на дороге. Сквозь воздух выдолбим Мы корридор. Шарахнулись лошади, Вздрогнул месяц трехрогий. Вы-ль запорошите Наш метеор. Сергей Третьяков
Москва
Рюрик Ивнев
«Был ветер особенно неприятный…»
Был ветер особенно неприятный, И было жутко и странно мне, На мне было пальто ватное И кашнэ, приготовленное к весне. Когда подходил я к перилам, Нева бросала мне иглы в лицо И называла меня милым Поэтом и чтецом. Я был растерян и немного жалок, А ветер кричал, визжал, рыдал. Вода кидала много гнилых балок На берег, где я стоял. А когда домой я возвращался ночью, Я понял только одно: Что все мысли – облачные клочья, А главное это – дно. Трогательную строчку из романса Вы пропели и сказали – люблю – Я вспомнил банальные звуки вальса И вечер, похожий на букву Ю. Ах, зачем тогда со мной не говорили Так трогательно и светло! Помню скамейку серую от пыли, Желтую речку, подгнившее весло.. А теперь фасад особняка графа Витте, Несносный ветер (начало зимы). Милый друг, скажите, скажите: Любим-ли друг друга мы? «Каждый раз новое одеянье…»
Каждый раз новое одеянье: То белая вата снега, то чугунный блеск! Я вспоминаю тебя, дорогая няня, И мое детство, и лес. Не удивляйтесь такому сопоставленью, Я многаго не говорю Даже стихотворенью, Которое творю. Прохожу мимо. И только профиль Метнется в сторону, блеснув, как миф. Я буду дома пить черный кофе, О встречах каменных забыв. Рюрик Ивнев.
С.-Петербург
Нелли
Узором исхищренным pointe-de-Venise
Узором исхищренным pointe-de-Venise Я тешу в тихий вечер мой призрачный каприз. В моей зеркальной спальне, одна, пред тем, как лечь, Любуюсь отраженьем моих округлых плеч. Над зеркалом, сгибаясь, размеренным лучом Сверкают шестиножки под выпуклым стеклом. Их сестры, в пышной люстре, смеются с потолка, Следя, как с цветом кружев слилась моя рука. Как странно бледен, в глуби сияющих зеркал, Под сном венецианским моих грудей овал. Миров зеркальной жизни раскрыта глубина, И я, себе навстречу, иду – повторена. Иду, смеюсь, шепчу я: «Итак, я – вновь жива!» А на груди трепещут живыя кружева. Нелли.
Кавказ
Константин Большаков
Грезная ванна
В ванну грезную окунули мысли, В ванне грезной потопили мечты, В пудренице сердца мечты сплелись ли? Мыслить ленью ленятся глаз цветы. Едва странно ванну душить духами Лилий розовых и своих грудей, В ванне грезной розовыми стихами Пудрить лилий в пудренице затей. В ванне грезной сладко разсыпать бисер, И потупить нежно лукавый взор, И вступить в действительность, как на рысий Тот ковер, что перед Вами себя простер. «Милостивые Государи, сердце разрежьте…»
Милостивые Государи, сердце разрежьте – Я не скажу ничего, Чтобы быть таким, как был прежде, Чтоб душа ходила в штатской одежде И, раздевшись, танцовала танго. Я не скажу ничего, Если вы бросите сердце, прощупав, На тротуарное зеркало-камень, Выбреете голову у сегодня-трупа, А завтра едва-ли зайдет за вами. Милостивые Государи, в штатском костюме Заставьте душу ходить на прогулки, Чтобы целовала в вечернем шуме Слепое небо в слепом переулке. Сердца, из-под сардинок пустыя коробки, Свесьте, отправляясь на бульвары, Волочить вуаль желаний, втыкать взорныя пробки В небесный полог дырявый и старый, В прозвездныя плюньте заплатки. Хотите-ли, чтоб перед вами Жонглировали словами? На том же самом бульваре В таксомоторе сегодня ваши догадки Безплатно катаю, Милостивые Государи. Фабрика
Трубами фабрик из угольной копоти На моих ресницах грусть чернаго бархата Взоры из злобы медленно штопает, В серое небо сердито харкая. Пьянеющий пар, прорывая двери пропрелыя, Сжал бело-серые стальные бицепсы. Ювелиры часы кропотливые делают, Тысячеговорной фабрики говоры высыпьтесь. Мигая, сконфузилось у ворот электричество, Усталостью с серым днем прококетничав. Целыя сутки аудиенция у ея величества, Великолепнейшей из великолепных Медичей. Константин Большаков.
Москва
Павел Широков
«Я – клоун полуночья…»
Я – клоун полуночья… Смейся! Иль будешь плакать!.. Тени кругом – точь-в-точь я. На улице всхлипывает слякоть. Хорошо, что я порочный, Но люблю я и смех, и страх… Смотрите, я – гаер полночный С поцелуем чувств на губах. Прохожу мимо вас и вижу Во взглядах туман тоски, – Сердце огнем забрыжжет, Приливая веселье в виски. Буду бродить я долго, Буду смеяться и плакать, В сердце найду осколок. Брошу его в слякоть. Буду смешить женщин, У которых сейчас зевота… С одною мой путь намечен. Брякнут железом ворота, Ключ заскрежещет сердито, Сдернув раздумий клочья. Двери до ночи закрыты: Я – клоун полночья. Павел Широков.
С.-Петербург.
Борис Лавренев
Истерика Большой Медведицы
Скользкие черти в кровавых очках шныряют в слепых провалах, Ночь разыграла дурацкую фугу в мажоре на терциях и квартах. Семеро белых мышей смешных, истеричных и шалых Звонко прогрызли зубами синий, попорченный молью, бархат. Кто меня любит, скажите? Сердце духами целованно, Пляска ночных балерин, вихрь электрических искр, В диких квадратах углов – перекрестках многоголовно Воет, прилипнув к стенам небоскребным, игрушечный писк. Где мы, на груде страстей и гашишных свиваний, Колются бритыя бороды шатучих бульварных ветвей. Небо, крутись! Огнеплясней, кокотней, бедламней! Все мы под знаком истерики белых мышей! Стиснуть ажурным чулком до хрипения нежное, девичье горло, Бить фонарным столбом в тупость старых поношенных морд – Все, что было вчера больным – сегодня нормально и здорово, Целую твой хвост, маленький паж мой, чорт. Драки, скандала, ножей, пунша из жил готтентотов, Теплаго, прянаго пунша – утолить звездный садизм… Женщина-истерика в колье из маринованных шпротов Встала над миром, обнажив живот-силлогизм. Боевая тревога
Из цикла «Дредноутовыя поэзы». Мы автоматы-куклы на колоссальном дредноуте, Громадной стальной коробке. Души к мистериям грома, друзья, приготовьте, В реве огней не будьте робки. Кто душу свою в безопасность сегодня спрячет, Того назовем мы трусом. Дьявол игриво посвистывает в сплетеньях мачт. Упиваясь садическим вкусом. Он знает, что все мы – обреченные ему пленники. Ну что-ж! Посмеемся над ним без страха. С алым шелестом развевается на брам-стеньге Красный лоскут боевого флага. По башням, по палубам! Сигнал к бою подан нам Тра-та-та-та! Запрячем тревогу внутрь. Смело на встречу врагу на гиганте быстроходном, Разламывая морской перламутр. Руки, друзья! В буре, в грохоте, в хохоте плещущем В злобной пене волнных верхушек, Отрадно улавливать ассонансы в оркестре режущем Кашляющих громово пушек. Борис Лавренев.
Москва.
Петр Погодин
По хорошему
